винникот

Контейнирование по Биону и Холдинг по Винникоту.

Перевод под ред. Д.Г.Залесского

Холдинг по Винникотту
Дональд Винникотт описал, со всей своей экстраординарной тонкостью восприятия и остротой наблюдения, деликатный сюжет ранних интеракций между матерью и ребенком, который формирует базисную структуру душевной жизни.
Холдинг это «ансамбль» внимания, которым ребенок окружен с рождения. Он состоит из суммы ментального и аффективного, сознательного и бессознательного в самой матери, а также в ее внешних проявлениях материнской заботы.
Родители не только пытаются защитить ребенка от травмирующих аспектов физической реальности (шум, температура, неадекватная еда и т.д.), но они также пытаются оградить его душевный мир от преждевременных встреч с чрезмерно сильным чувством беспомощности, которое может провоцировать у ребенка тревогу полного исчезновения.
Если постоянно возрастающие и усиливающиеся потребности ребенка (голод, жажда, потребность в прикосновении, в том, чтобы взяли на руки, в понимании) остаются неудовлетворенными, то происходит развитие внутреннего дефекта (disease), который заключается неспособности ребенка доверять самому себе (у Фрейда «Hilflosichkeit»). Следовательно, чем меньше ребенок, тем больше материнская озабоченность скорейшим определением этих потребностей и готовностью их удовлетворить. Она воспринимает (можно сказать, «в контрпереносе») угрожающее чувство боли, которое маячит перед неудовлетворенным младенцем, и она стремиться помочь ему избежать этой боли. В связи с этим в конце беременности у матери развивается частичная регрессия, называемая первичной материнской озабоченностью (primary maternal preoccupation), которая является чем-то вроде естественного физиологического психоза, находясь в котором она становится способной настроиться на очень примитивные чувства младенца,
У младенца, то есть у маленького ребенка, который еще даже не говорит, возникает неопределенное напряжение, вызываемое неудовлетворенными потребностями, например, в питании. Повторяющееся и регулярное прикладывание к груди, именно в тот момент, когда ребенок испытывает в ней потребность, побуждает ребенка чувствовать соответствие между его внутренним желанием и восприятием предлагаемой ему груди. Соответствие такого рода позволяет ребенку достичь ощущения, что он сам создает грудь — свой первый субъективный объект,. Такой первичный опыт поддерживает в младенце иллюзию омнипотентного единства с матерью. Это позволяет ему «начать доверять реальности, как чему-то такому, из чего проистекают любые иллюзии» (Винникотт). Длительность материнской заботы, внимание и соответствие ритмам ребенка, тот факт, что достаточно хорошая мать не подгоняет развитие ребенка, изначально позволяя ему доминировать, создает надежность и такой тип базового доверия, который определяет возможность хороших взаимоотношений с реальностью.

Младенец, по крайней мере, частично, живет, окутанный защитной мантией иллюзии омнипотентного единства с матерью. Это защищает его от преждевременного осознания отдельности объекта реальностью, которые могут вызвать страхи исчезновения, и оказать дезинтегрирующее влияние на ранние элементы его Self.
Как говорил еще Фрейд, если потребность абсолютно совпадает с ответом, (немедленно удовлетворяется), не остается пространства для мысли, и может быть только сенсорное чувство удовлетворения, опыт всепоглощающей омнипотентности. Следовательно, в определенный момент, как говорит Винникотт, обязанностью матери является отнятие от груди, а это ведет к упразднению иллюзии ребенка.
Умеренная фрустрация (например, слегка отсроченное удовлетворение потребности) формирует то, что, мы называем оптимальной фрустрацией. Между матерью и ребенком происходят некоторые несовпадения, они являются источником первых, очевидных переживаний отдельности. Материнский объект, который обычно удовлетворяет, ощущается как находящийся на некотором, но не слишком большом, расстоянии от субъекта, ребенка.
В атмосфере надежности, которую мать уже доказала, ребенок может использовать «дорожки памяти» предыдущего удовлетворения, которое она же и обеспечивала, для заполнения временно зияющего пространства, отделяющего ребенка от нее — той, кто чуть раньше или чуть позже, но удовлетворит его. Таким образом, устанавливается потенциальное пространство. В этом пространстве возможно формирование репрезентации материнского объекта — символа, который может замещать реальную мать на определенное время, поскольку он является мостом репрезентаций, что связывают с ней ребенка. Это делает переносимой дистанцию и отсрочку удовлетворения, Мы можем сказать, очень схематично, что это путь, по которому начинается развитие символического мышления.
Во время отсутствия матери, все это, помогает ребенку избежать потери всякой связи с материнским объектом, и провалиться в пучину страха. Для ребенка, возможность воссоздания в этом пространстве образа «объекта — груди — матери», усиливает его иллюзию омннопотенции, снижает его чувство болезненной беспомощности и делает отдельность более переносимой. Таким образом, создается образ хорошего объекта, который присутствует во внутреннем мире ребенка и является опорой для того, чтобы вынести (хотя бы частично) первый опыт существования как отдельного существа. Таким образом, мы наблюдаем процесс создания внутреннего объекта путем интроекции.
Для того чтобы функционировать, потенциальное пространство нуждается в двух основных условиях, а именно — в устоявшейся, достаточной надежности материнского объекта, и в том, чтобы была оптимальная степень фрустрации — не слишком много, но, тем не менее, достаточно. Следовательно, достаточно хорошая мать успешно справляется с тем, чтобы давать ребенку соответствующее удовлетворение, и в меру фрустрировать его, в соответствующее время. Она, также, должна быть хорошо настроена на ритм ребенка.
Потенциальное пространство создается тайным соглашением ребенка с матерью, которая инстинктивно заботится о его безопасности и развитии. Способность заполнять это пространство все более и более сложными символами-иллюзиями, позволяет человеческому существу выдерживать все большую дистанцию от удовлетворяющих объектов,
Это связано с развитием переходных феноменов, в которых встречаются и сосуществуют иллюзия и реальность. Плюшевый мишка — переходный объект — представляет для ребенка, в одно и то же время, и игрушку и маму. Этот парадокс никогда не будет полностью прояснен, как говорил Винникотт, излишне даже пытаться объяснить ребенку, что его плюшевый мишка, это только игрушка и ничего больше, или, что это действительно его мама.
Всегда есть сильное искушение заменить потенциальное пространство непосредственными и конкретными взаимоотношениями с объектом, сводя к нулю дистанцию с ним в пространстве и во времени. Следовательно, необходимы базисные запреты: запрет на прикосновение (Anzieu, 1985) и эдипальный запрет, для того, чтобы поддерживать развитие мышления и избежать коллапса потенциального пространства. Эти запреты, естественно, значимы и для взрослых, и для их взаимоотношений с детьми (и для аналитиков в их взаимоотношениях с пациентами), поскольку хорошо известно, как исчезает потенциальное пространство в случаях инцеста и сексуального использования.
По мнению Винникотта, основой душевного здоровья является процесс того, как ребенок постепенно расстается с иллюзией омниопотентного единства с матерью, и того, каким образом мать отказывается от своей роли посредника между младенцем и реальностью.
Контейнирование Биона
Вилфред Бион начинал как аналитик, базирующийся на теориях Мелани Кляйн, но со временем, он пошел достаточно оригинальным путем мышления. По мнению Мани-Керл, между Мелани Кляйн и Бионом существует такое же различие, как между Фрейдом и Медали Кляйн. Тексты и мысли Биона достаточно трудны для понимания, поэтому некоторые авторы, такие как Дональд Мельцер и Леон Гринберг совместно с Элизабет Табак де Бъаншеди (1991) написали книги, проясняющие размышления Биона. Я не очень глубоко знаком с размышлениями Биона, но я нахожу достаточно интересными его воззрения относительно зарождения функции мышления, и основных механизмов мышления человека, Я думаю, что они помогут нам лучше понять, что происходит, как между матерью и ребенком, так и между аналитиком и пациентом. Мой набросок концепции контейнирования будет, безусловно, несколько упрощенным, но я надеюсь, что он будет вам полезен в работе.
В 1959 году Бион писал: «Когда пациент пытался избавиться от тревог аннигиляции, которые ощущались чрезмерно деструктивными, чтобы удерживать их в себе, он отделял их от себя, и вкладывал их в меня, связывая их, с надеждой на то, что, если они пробудут внутри моей личности достаточно долго, они настолько модифицируются, что он будет способен повторно интроецировать их без всякой опасности». Далее, мы можем прочесть: «…если мать хочет понять, в чем нуждается ее младенец, то ей не стоит ограничивать себя пониманием его крика, лишь как требования простого присутствия. С точки зрения ребенка, она призвана взять его на руки, и принять тот страх, который есть у него внутри, а именно, страх умереть. Поскольку это то, что младенец не может держать внутри себя… Мать моего пациента была не способна переносить этот страх, реагировала на это, стремясь предотвратить его проникновение в нее. Если же это не удавалось, ощущала себя затопленной, после такой его интроекции».
Несколькими годами позже Бион разработал несколько новых теоретических концептов. Он описывает два базисных элемента, которые присутствуют в процессе мышления человека.
Элементы в являются просто сенсорными впечатлениями, необработанными, недостаточно дифференцированными примитивными эмоциональными переживаниями, неприспособленными для того, чтобы ими думали, мечтали или их запоминали. В них не существует различий между одушевленным и неодушевленным, между субъектом и объектом, между внутренним и внешним миром. Они могут быть только непосредственно воспроизведены, они формируют конкретное мышление и не могут быть ни символизированы, ни представлены абстрактно. Элементы, в переживаются как «мысли в себе», и часто проявляются на телесном уровне, соматизируются. Обычно они эвакуируются через проективную идентификацию. Они превалируют в психотическом уровне функционирования.
Элементы а — это элементы в, трансформированные в визуальные образы или эквивалентные образы из тактильных или аудиальных паттернов. Они приспособлены к воспроизведению в виде сновидений, бессознательных фантазий в период бодрствования и воспоминаний. Они являются обязательной составляющей зрелого, здорового психического функционирования.
Схема контейнер-содержимое является основой любых человеческих взаимоотношений. Содержимое -ребенок освобождается, через проективную идентификацию, от элементов в, которые не являются осмысливаемыми. Контейнер — мать, в свою очередь контейнирует — разрабатывает их. Благодаря своей способности мечтать она придает им значение, трансформируя их в элементы а, и возвращает их обратно ребенку, который в этой новой форме (а) будет способен думать ими. Это является основной схемой психологического контейнирования, при котором мать предоставляет свой аппарат для думания мыслями (apparatus for thinking thoughts) ребенку, который постепенно интериоризирует его, становясь, все более способным выполнять самостоятельно функцию контейнирования.
Кстати, в понимании Биона проективная идентификация является скорее рациональной, коммуникативной функцией, чем навязчивым механизмом, как это вначале было описано Мелани Кляйн.
Позвольте мне, теперь, по-другому объяснить теоретические механизмы, о которых мы только что упоминали.
Ребенок плачет, поскольку он голоден, а мамы рядом нет. Он ощущает ее отсутствие в себе, как конкретное, необработанное впечатление о плохой/отсутствующей груди, — элемент. в Беспокойство, вызываемое возрастающим присутствием в нем таких преследующих элементов в повышается, и, следовательно, он нуждается в их эвакуации. Когда приходит мать, она принимает то, что он эвакуирует через проективную идентификацию (в основном, посредством плача), и она трансформирует болезненные чувства ребенка (спокойно разговаривая с ним и кормя его) в утешение. Она трансформирует страх смерти в спокойствие, в легкий и переносимый страх. Таким образом, он может теперь повторно интроецировать (re-introject) свои эмоциональные переживания, модифицированные и смягченные. Внутри у него, сейчас имеется переносимая, мыслимая репрезентация отсутствующей груди — элемент а — мысль, которая помогает ему переносить, некоторое время, отсутствие реальной груди. (Винникотт добавил бы, что эта репрезентация не является еще достаточно стабильной, и ребенок, может нуждаться в переходном объекте — плюшевом медвежонке — чтобы подкрепить, конкретной поддержкой, существование этой, еще нестабильной, символической репрезентации). Так образуется функция мышления. Шаг за шагом ребенок интроецирует представление о хорошо налаженных отношениях между ним самим и его матерью и, вместе с этим, он интроецирует саму функцию контейнирования, путь превращения элементов в в элементы а, в мышление. Через отношения со своей матерью ребенок получает структуру своего собственного мыслительного аппарата, который позволит ему, быть все более и более независимым, так что он, со временем, приобретет способность осуществлять функцию контейнирования самостоятельно.
Но развитие может пойти и ложным путем. Если мать реагирует тревожно, говорит: «Я не понимаю, что случилось с этим ребенком!» — тем самым, она устанавливает слишком большую эмоциональную дистанцию между собой и плачущим ребенком. Таким способом, мать отвергает проективную идентификацию ребенка, которая возвращается, «отскакивает» к нему обратно, не модифицированной.
Еще хуже ситуация складывается в том случае, если мать, чрезмерно тревожная сама по себе, возвращает обратно ребенку, не только его не модифицированную тревогу, но и эвакуирует в него свою тревогу. Она использует его, как хранилище для своих, непереносимых душевных содержаний, или может пытаться поменяться с ним ролями, стремясь к тому, чтобы быть самой контейнированной ребенком вместо того, чтобы контейнировать его.
Что-то не то, может быть и с самим ребенком. Он, изначально, может иметь слабую толерантность к фрустрациям. Поэтому может стремиться эвакуировать слишком много, слишком сильных эмоций боли. Контейнировать, такую интенсивную эмиссию элементов в может быть для матери слишком трудной задачей. Если она не справится с этим, ребенок вынужден выстраивать гипертрофированный аппарат для проективной идентификации. В тяжелых случаях, вместо мыслительного аппарата развивается психотическая личность, основывающаяся на перманентной эвакуации, когда мозг функционирует, скорее, как мускул, который постоянно разряжается элементами в.
Мы можем подытожить, что, по мнению Биона, психическая деятельность человека, а можно сказать, что и душевное здоровье, в основном основано на взаимодополняющей встрече между внутренней толерантностью младенца к фрустрации и способности матери к контейнированию.
Необходимо подчеркнуть, что контейнирование не означает, в лишь «дезинтоксикацию» непереносимых чувств. Существует и другой базовый аспект. Контейнирующая мать также, вручает ребенку дар — способность к означиванию, осмыслению. Она помогает ему образовывать мыслительные представления, понимать свои эмоции и декодировать, таким образом, то, что происходит. Это позволяет ребенку быть толерантным к отсутствию кого-либо значимого и последовательно укрепляет его способность переносить фрустрацию, Такое понимание близко к понятию «холдинг» у Винникотта, через которое он показывает, что лицо матери, это зеркало эмоций, которое служит ребенку средством распознавания своего собственного внутреннего состояния. Но в концепте Биона есть еще нечто большее, — материнская функция контейнирования предполагает еще и материнскую интуицию о базовой потребности ребенка быть помысленым, присутствовать, таким образом, в голове матери. С этой точки зрения, зависимость ребенка от матери проистекает, скорее, не из его физической беспомощности, а, вследствие его первичной потребности мыслить. Плачущий ребенок пытается, в первую очередь, не столько установить взаимоотношения с другим человеческим существом, чтобы эвакуировать в него элементы в вызывающие в нем слишком много боли, но также и для того, чтобы ему помогли развить способность думать.
Плачущий ребенок нуждается в матери, которая способна различать, голоден ли он, испуган, зол, мерзнет ли, испытывает жажду, боль или что-то еще. Если она обеспечивает ему правильный уход, дает правильный ответ, она не только удовлетворяет его потребности, но также помогает ему дифференцировать свои чувства, лучше репрезентировать их в своей голове. Впрочем, нередко часто встречаются матери, которые не различают этого и отвечают на различные потребности ребенка всегда лишь кормлением.
Если душевные содержания имеют такой вид, что могут быть репрезентированы в мыслительном пространстве, мы тогда способны их распознать, мы можем лучше понять, чего мы желаем и чего мы не хотим. Мы можем яснее представить элементы наших конфликтов, их возможные решения, или формировать более зрелые защиты. Если в голове нет достаточных, репрезентативных содержаний, мы вынуждены отреагировать, чувствовать лишь телесно (соматизация) или эвакуировать наши эмоции и нашу боль в других (посредством проективной идентификации). Но эти механизмы являются наиболее неэффективными, они поддерживают компульсивное повторение и часто формируют симптомы. Хорошо функционирующий мыслительный аппарат является, следовательно, предпосылкой для успешного разрешении психических конфликтов.
Я представлю краткую клиническую виньетку. В ходе сессии взрослой пациентки, я обратил ее внимание на то, что в ней есть какой-то гнев, о котором ей трудно думать, и который ей трудно выражать. Она ответила, как обычно, что, возможно, это так и есть, но что для того, чтобы выразить его, ей нужно двигаться, пройтись по кабинету, сделать что-то. Казалось, ее гнев больше связан с телесными ощущениями, чем с мыслями и не может быть хорошо репрезентирован в ее голове и выражен словами. Эта трудность часто проявляется в сессиях, обычно прерывая поток ее размышлений, и не позволяя ей ни достаточно хорошо понимать, ни сделать так. чтобы поняли ее.
Несколько дней спустя она сказала: «Сегодня ночью я не спала, поскольку моя дочь болеет и постоянно просыпается. Утром я была не выспавшейся, уставшей и раздраженной, когда пришла моя мать и сказала: «Что я могу сделать? Давай я помою посуду?» Я вышла из себя и закричала; «Оставь свою манию что-то делать! Сядь и выслушай меня! Дай мне немного пожаловаться!» Это типично для моей матери: я чувствую себя плохо, а она берет в руки пылесос».
Я сказал с мягкой иронией: «О, теперь понятно где вы этому научились, когда вы говорите, что не можете говорить о том, что чувствуете, если не двигаетесь, или не действуете».

Ома продолжала; «В прошлом случалось, что я злилась, но часто не знала почему. Иногда я знала, чего я не хочу, но никогда не понимала, чего хочу, я не могла этого помыслить. Сегодня, с моей матерью, я поняла, чего я хочу — поговорить о том, что я чувствую! Я настояла на том, чтобы сказать об этом, она выслушала меня, и напряжение уменьшилось!»
В этой виньетке присутствует, безусловно, много элементов: перенос, трудности пациентки с ее дочерью, с ее собственной детской частью и т.д. Но на что мне хотелось бы обратить внимание, так это на то, что пациентка предъявила просьбу, чтобы ее мать контейнировала ее. В определенной степени, пациентка частично уже контейнировала себя сама, (когда она самостоятельно смогла трансформировать внутреннюю тревогу, в ясно представленную потребность и вербальное требование последующего контейнирования). Мы можем также сказать, что неясно, насколько мать реально контейнировала ее, и насколько она просто выслушала свою дочь, что могло бы быть поддержкой последующего самоконтейнирования дочери.
Несколько собственных замечаний
На мой взгляд, составить гипотетическую картину того, что происходит в ранних взаимоотношениях между матерью и младенцем, можно, связав определенным образом холдинг Винникотта и контейнирование Биона. Оба исходят, правда, с различных позиций, но едины в признании базисной важности качества взаимоотношений мать — дитя.
Мы можем примерно сказать, что в то время, как холдинг скорее описывает макроскопически контекст взаимоотношений, кантейнирование является микроскопическим механизмом работы такого контекста. Мы можем представить, что ребенок нуждается в том, чтобы мать позволяла ему использовать в контейнируюших взаимоотношениях, свой мыслительный аппарат до тех пор, пока он не сформирует свой собственный. Она может, и должна «вырвать» из иллюзорного омниопотентного единства, в котором оба частично слились, свой аппарат, шаг за шагом, в то время, как ребенок «создает дубликат» в себе самом. Каждое преждевременное «извлечение» оставит «черную дыру» в области Self, где доминируют элементы в и конкретное мышление, где не может происходить развития, где не могут быть разрешены возникающие конфликты.
Мы можем также думать, что мышление, отравленное слишком большим количеством тревоги или интенсивным возбуждением (в обоих случаях мы можем говорить о слишком большом количестве элементов 0), не может поддерживать функцию а, то есть функцию мышления и контейнирования. Мышление, в таком случае, нуждается в дальнейшем контейнированни. избегая слишком интенсивного отреагирования, соматизации или проективной идентификации и в переустановке мыслительной функции,
Процесс контейнирования осуществляется, если контейнер и содержимое (мать и младенец, аналитик и пациент) близки настолько, чтобы сообщение могло быть полностью принято, Но в то же самое время, необходима достаточная дистанция, которая позволяет матери (или аналитику), а затем и самому ребенку думать, различать, что относится к одному, а что к другому члену пары. Когда ребенок напуган, мать должна чувствовать страх, который он ощущает, и чтобы понять его, она должна поставить себя на его место. Но в то же самое время, она не должна чувствовать себя только лишь испуганным ребенком. Ей важно ощущать себя еще и отдельной личностью, взрослой матерью, которая наблюдает за тем, что происходит с некоторого расстояния, и способна думать и отвечать надлежащим образом. Обычно этого не происходит в патологических симбиотических взаимоотношениях.
«Схема луковицы»
Винникотт, порой, говорил следующее: «Я не знаю, что есть младенец, есть лишь взаимоотношения мать-младенец», — подчеркивая абсолютную потребность младенца в ком-то, кто заботится о нем. Это предложение можно было бы расширить, говоря, что ни одна пара мать-младенец, не может существовать изолированно от сообщества и культурной среды. Культура снабжает схемами воспитания, выживания, поведенческими кодами, языком и т.д. Как писал Фрейд (1921): «Каждый индивид является составляющим элементом больших масс и — через идентификацию -субъектом многосторонних связей…»
С этой точки зрения, мы можем рассматривать окружение ребенка как систему, состоящую из большого количества концентрических кругов, подобных листьям луковицы. В этой схеме ребенок находится в центре, вокруг него имеется первый лист — его мать, далее — лист-отец, и затем следует большая семья со всеми родственниками, и дальше друзьями, соседями, деревней и локальным сообществом, этнической, лингвистической группой, наконец, человечеством в целом
Каждый лист имеет много функций относительно внутренних листьев: сохранять и давать часть культурных кодов, работать как защитный щит, а также функционировать как контейнер, по терминологии Биона. Винникотт говорил: «Младенец не может быть представлен сообществу чрезмерно рано, без посредничества родителей». Но также, и семья не может быть представлена более широкому сообществу сама, без защиты и контейнирования своих ближайших листьев. Гладя на эту «луковицу», мы можем представить, как какие-то тревоги могут захлестнуть, переполнить один, или более листьев в обоих направлениях — к центру ли, или к внешнему краю.
В такой «луковице» существует утонченная система фильтров и контейнирующих зон переработки между внутренними и внешними листьями. Мы можем представить, какой вред могут нанести
такие социальные катастрофы, как войны, массовые миграции, травматические социальные изменения и т.д., нарушая эту «луковицу». Мы можем это сполна ощутить, глядя в глаза детей в лагерях беженцев и слушая их дезориентированных, изгнанных родителей.
Я хочу подчеркнуть, что страдающий ребенок может продуцировать так много боли и тревоги, что это может превысить способность матери к контейнированию, а также, эту же способность у отца. Мы наблюдаем, как часто это переполняет и учителей, и социальных работников, и других людей, вовлеченных в уход за ребенком. Это имеет отношение к сложному вопросу, на который так по-разному и потому неопределенно отвечают исследователи: как гармонизировать индивидуальную аналитическую терапию ребенка и влияние его окружения. Как строить взаимоотношения детскому терапевту с родителями, и с более широким окружением так, чтобы не нарушать терапевтический сеттинг.
Но что нас еще интересует еще больше, так это ситуация, когда детский аналитик сам переполнен тревогами своего пациента.. Как правило, аналитик обращается за супевизией, когда с определенным пациентом в какой-то момент он не чувствует себя свободно, поскольку пациент поднимает в нем слишком большую тревогу или слишком сильно нарушает его способность достаточно свободно думать. Аналитики, работающие с психотическими пациентами, особенно нуждаются в группе коллег, с которыми они могут обсуждать свою работу, а также быть контейнированными ими. Другой тип контейнирования мы находим, читая психоаналитическую литературу: оно может прояснить наши смутные чувства, объяснить чувства, связанные с определенной болью, которую мы несем в себе, для выражения которых мы не находим слов, и т.п. Таким образом, мы можем представить также параллельную луковицу, в которой листья расположены от центра к внешнему краю в таком порядке: аналитик, его или ее супервизор, аналитическая рабочая группа, аналитическое сообщество и IPA.
Но это не всегда хорошо работает, поскольку некоторые супервизоры, группы или сообщества не могут функционировать как хорошие контейнеры, поскольку они отбрасывают получаемую тревогу. Или, еще хуже, они могут настолько плохо функционировать и создавать такой дискомфорт, что все их внутреннее содержимое переполняется тревогой и беспокойством.

Дональд В. Винникотт «Ненависть в контрпереносе»

В этой статье я рассмотрю один аспект проблемы амбивалентности, называемый “ненависть в контрпереносе”. Я считаю, что задача аналитика (назовем его исследующим аналитиком), принимающегося за анализ психотиков, серьезно осложняется этим феноменом, и решение ее делается невозможным, если аналитик не выделит в себе самом чувство ненависти и не доведет его до осознания. Это равносильно утверждению, что аналитик сам нуждается в анализе, но это также напоминает и о том, что анализ психотика гораздо труднее анализа невротика.

Умение справиться с психотиком вообще связано с большими трудностями. Я неоднократно выступал с критическими замечаниями о методах современной психиатрии, которая так легко использует электрические шоки и так решительно — лейкотомии (Винникотт 1947, 1949). Поэтому я хотел бы прежде всего признать чрезвычайную сложность, присущую работе психиатра и в особенности — психиатрической медсестры. Душевнобольные всегда возлагают тяжелое эмоциональное бремя на тех, кто о них заботиться. Привлеченным к этой работе людям, можно простить некоторые серьезные ошибки. Однако это не значит, что мы должны принимать решительно все, что делают психиатры и нейрохирурги, казалось бы, в соответствии с принципами науки. И хотя то, о чем пойдет речь ниже, относится к психоанализу, но представляет реальную значимость и для психиатра, даже если его работа никогда не ставит его в аналитический тип отношений с пациентами.

Чтобы помочь практикующему психиатру, психоаналитик должен объяснить ему не только роль примитивных стадий эмоционального развития в возникновении болезни, но и природу эмоциональной нагрузки, которую испытывает психиатр, выполняя свою работу. То, что мы, психоаналитики, именуем контрпереносом, должно быть понятно также и психиатру. Как бы сильно он ни любил своих пациентов, он не может избежать ненависти к ним и страха перед ними, и ему лучше знать это, чтобы ненависть и страх меньше влияли на то, что он делает.

Феномен контрпереноса может быть классифицирован следующим образом:

  • Проблемы аналитика: ненормальность в чувствах контрпереноса и установление отношений и идентификаций, которые подавлены в самом аналитике. Комментарий: аналитик нуждается в большем анализе, а сама эта проблема, как мы считаем, менее остра среди психоаналитиков, чем среди психотерапевтов вообще.
  • Индивидуальность аналитика: идентификации и тенденции, характерные для личного опыта и развития аналитика, которые обеспечивают позитивный сеттинг в его аналитической работе и качественно отличают ее от работы другого аналитика.
  • Профессия аналитика: от этих двух позиций я отделяю истинный объективный контрперенос, когда, иными словами, любовь и ненависть аналитика к реальным личностным особенностям и поведению пациента основываются на объективном наблюдении.
  • Реальные отношения врача и пациента: как двух людей, а не как врача — пациента. Это совсем другое.

Я советую аналитику, если он анализирует психотиков или социопатов, постоянно отдавать себе отчет в наличии контрпереноса, который нужно отделить, изучая свои объективные реакции на пациента. Сюда включается и ненависть. Феномен контрпереноса занимает иногда важное место в анализе.

Я считаю, что пациент может принять в аналитике только то, что сам в состоянии почувствовать. В отношении мотива: пациент с навязчивостями будет склонен думать об аналитике как о человеке, идущем в своей работе по бесполезному, навязчивому пути. Гипоманиакальный пациент, которому, исключая некоторые колебания настроения, не свойственна подавленность, в эмоциональном развитии которого депрессивная позиция не одерживала решительной победы и которому не свойственно переживать глубоко укоренившееся чувство вины, заботы или ответственности, окажется не в состоянии увидеть в анализе попытку части аналитика внести изменения в испытываемое самим аналитиком чувство вины. Невротик склонен считать аналитика амбивалентным по отношению к пациенту и ожидать, что тот обнаружит у него расщепление любви и ненависти: этот пациент, когда он счастлив, получает от аналитика любовь, потому что кто-то другой получает ненависть аналитика. Не следует ли отсюда, что, находясь в состоянии “совпадения любви-ненависти”, психотик глубоко убежден, что аналитик в своих отношениях также способен только на резкое и опасное совпадение любви и ненависти? И если аналитик выражает свою любовь, то в какой-то момент он может убить пациента.

Соотношение любви и ненависти, характерное для анализа психотиков, сталкивает нас с проблемой управления собой, которое вполне может оказаться не по силам аналитику. Это соотношение иногда определяется агрессивным компонентом, включенным в примитивный любовный импульс, и означает, что при первых инстинктивных импульсах поиска объекта окружение пациента было неудачным.

Если аналитик ощутил грубые чувства, вызванные в нем пациентом, ему нужно быть осторожным, внимательным и восприимчивым. Прежде всего он не должен отрицать реально присутствующую в нем ненависть. Ненависть, которая оправданна в том или ином случае, должна быть выделена, сохранена и доступна для возможной интерпретации.

Если мы находим возможным браться за анализ психотических пациентов, то должны распознать очень примитивные вещи в себе, и это подтверждается тем фактом, что решение многих неясных проблем в психоаналитической практике связано с дальнейшим анализом самого психоаналитика. (Возможно, психоаналитическое исследование до известной степени представляет собой попытку части аналитика продолжить свой же анализ дальше той точки, на которой остановился его собственный аналитик.)

Основное для практикующего аналитика — сохранять объективность в отношении всего, что приносит пациент, и особый случай здесь — необходимость ненавидеть пациента объективно.

Так ли мало в нашей повседневной психоаналитической работе ситуаций, когда ненависть аналитика оправданна? Мой пациент с тяжелыми навязчивостями вызывал у меня едва ли не отвращение на протяжении нескольких лет. Из-за этого я чувствовал себя плохо до тех пор, пока анализ не вышел из тупика и пациент не стал более привлекательным. И тогда я понял, что его непривлекательность — активный симптом, бессознательно обусловленный. А несколько позднее для меня наступил действительно прекрасный день, когда я наконец-то сказал пациенту, что и я, и его друзья испытывали отвращение к нему, таким он был больным, и пусть он это знает. Это был важный день также и для него — тогда был засвидетельствован громадный прогресс в его приспособлении к реальности.

В обычном анализе аналитик не испытывает трудностей с управлением своей собственной ненавистью. Она остается латентной. Тут важно, конечно, что, проходя через личный анализ, он освобождается от обширной бессознательной ненависти, принадлежащей прошлому и внутренним конфликтам. Перечислим другие причины, по которым ненависть может остаться невыраженной и неощутимой как таковая.
Анализ — выбранная мной работа, путь, который, как я ощущаю, приводит меня в большее согласие с моим собственным чувством вины, путь, на котором я могу проявить себя конструктивно.
Я получаю плату или я стремлюсь приобрести место в обществе посредством психоаналитической работы.
Я изучаю нужное дело.
Я получаю немедленную награду через идентификацию с пациентом, который достигает прогресса, и предвижу еще большую награду после окончания лечения.
Кроме того, как аналитик я имею возможность выражать ненависть. Ненависть аналитика выражается в самом существовании конца “часа”.

Я думаю, что это так, даже если у пациента нет трудностей с уходом и он сам желает уйти. Во многих анализах такое положение вещей принимается за должное и едва ли упоминается, а сама аналитическая работа осуществляется через вербальную интерпретацию происходящего бессознательного переноса пациента. Аналитик принимает роль той или иной полезной фигуры из детства пациента. Он наживается на успехе того, кто делал грязную работу, когда пациент был ребенком.

Все это — часть описания обычной психоаналитической практики главным образом с пациентами, у которых есть невротические симптомы. Что касается анализа психотиков, то у аналитика возникают различные виды напряжения, достигающие разной степени, и именно это разнообразие я пытаюсь описать.

Недавно я обнаружил, что на протяжении нескольких дней плохо выполнял свою работу. Я допускал ошибки с каждым из моих пациентов. Трудность заключалась во мне самом, она была частично личностной, но главным образом — связана с кульминационным пунктом, которого я достиг в своем отношении к одному особенному тяжелому психотическому пациенту. Она устранилась, когда я увидел то, что иногда называют лечебным сновидением. (К слову, во время моего анализа и годы спустя после его окончания я пережил длинную серию таких лечебных снов, между прочим, во многих случаях неприятных, и каждый из них отмечал собой мой переход на новый уровень эмоционального развития.)

В этом особом случае я понял смысл сновидения как только проснулся или даже раньше. Сон имел две фазы. В первой я находился на галерке в театре и смотрел вниз на множество людей, сидящих в партере. Я испытывал некоторую тревогу, что могу потерять конечность. Это ассоциировалось с чувством, испытанным на верхушке Эйфелевой башни: рука, если я подниму ее выше острия башни, может отвалиться и упасть на землю. Это обычная кастрационная тревога. В другой фазе сна я был обеспокоен тем, что люди в партере смотрят спектакль, и я теперь через них узнаю, что происходит на сцене. Теперь возник новый вид тревоги: оказалось, что у меня вообще нет правой части тела.

Когда я проснулся, то знал на очень глубоком уровне, что было моей трудностью в то время. Первая часть сновидения представляла собой обычный вид тревоги, которые мог развиться по отношению к бессознательным фантазиям моих невротических пациентов. С опасением пациентов потерять руку или пальцы я был знаком, и эта тревога была сравнительно терпимой.

Вторая часть сновидения представляла мое отношение к психотическому пациенту. Речь идет о женщине, которая требовала, чтобы я вовсе не имел отношения к ее телу, даже в воображении: не было никакого тела, которое она признавала бы как свое; для нее существовали только ее собственные чувства по отношению к себе. Любое упоминание о ее теле вызывало параноидальную тревогу. Она хотела, чтобы я мысленно обращался только к ее разуму. Мои трудности, вызванные этим, достигли кульминации в вечер перед сновидением; я почувствовал раздражение и сказал ей, что ее требования ко мне — вовсе не пустяк. Это произвело катастрофический эффект, и при анализе потом мне потребовалось много недель для исправления своей ошибки. Но главное — я осознал собственную тревогу, и это предстало в сновидении как отсутствие правой стороны моего тела, когда я пытался понять, о чем спектакль, который смотрели люди в партере. Правая сторона была обращена к этой особенной пациентке и потому служила отражением ее потребности полностью отрицать даже воображаемые взаимодействия между нашими телами. Это отрицание вызывало во мне психотическую тревогу, гораздо менее терпимую, чем обычная кастрационная тревога. И хотя сновидение могло быть проинтерпретировано иначе, результатом его стало то, что я снова оказался в состоянии взяться за этот случай, несмотря на вред, нанесенный лечению моей раздражительностью, источником которой стала реактивная тревога, полученная мной в контакте с пациенткой.

Аналитик должен быть готов выдержать напряжение, связанное с тем, что пациент, может быть, на протяжении долгого времени не понимает его действий. Чтобы продолжать свою работу, он должен спокойно осознавать собственные страх и ненависть. Его позиция должна быть подобна позиции матери по отношению к еще не родившемуся или недавно родившемуся ребенку. В конце концов, ему следует найти возможность объяснить пациенту, что происходит, но такой возможности может и не представиться. Не исключено также, что в прошлом пациента аналитик найдет весьма мало опыта, подходящего для работы. Что если у пациента в раннем детстве не было удовлетворительных отношений, которые можно проработать в переносе?

Существует огромное различие между теми пациентами, у которых был положительный ранний опыт, способный развиться в переносе, и теми, чей ранний опыт настолько недостаточен или извращен, что аналитик оказывается в жизни пациента первым, кто несет хотя бы какие-то качества заботящегося окружения. Все элементы психоаналитической техники, которые могут считаться эффективными в лечении пациентов первого типа, для пациентов второго типа становятся жизненно важными.

Я спросил коллегу, проводит ли он анализ в темноте, и услышал в ответ: “Нет, наша работа проходит в обычной обстановке, а темнота была бы чем-то необычным”. Его удивил мой вопрос. Он занимался анализом неврозов, но поддержание обычной обстановки может оказаться принципиально важным и при анализе психотиков. Иногда это фактически даже важнее словесных интерпретаций, которые также имеют место для невротика кушетка, а также тепло и комфорт могут символизировать материнскую любовь. По отношению к психотику более справедливо будет сказать, что все это становится выражением любви со стороны аналитика. Кушетка — лоно или матка аналитика, а тепло — живое тепло его тела. И тому подобное.

Это, я надеюсь, прогресс в моем понимании этого.
Ненависть аналитика обычно латентна и легко удерживаема. В анализе психотиков удержание ненависти в латентном состоянии требует большего напряжения со стороны психоаналитика, и это оказывается возможным только посредством осознания. Добавлю, что на некоторых этапах сами пациенты действительно вызывают ненависть аналитика, и тогда требуется сделать эту ненависть объективной. Если пациент провоцирует объективную, “законную” ненависть, нужно, чтобы он мог добиться ее, иначе он не сможет почувствовать, что в состоянии добиться объективной любви.

Здесь, вероятно, уместно сослаться на случай ребенка из неполной семьи или ребенка без родителей. Такой ребенок находится все время в бессознательном поиске родителей. Если взять его в семью, то он часто начинает проявлять неадекватность — испытывать свое вновь обретенное окружение на способность ненавидеть объективно. Кажется, что такой ребенок сможет поверить в то, что его любят, только после того, когда вызовет гнев своих новых родителей.

Во время второй мировой войны мальчик девяти лет поступил в приют для эвакуированных детей. Его привезли из Лондона, но не из-за бомбежек, а из-за бродяжничества. Я пробовал назначить ему определенное лечение, но симптомы бродяжничества брали у него верх. Он старался убежать из приюта, как делал это раньше, начиная с 6-летнего возраста, когда впервые убежал из дома. Мне все же удалось установить с ним контакт в одной из бесед, где я проинтерпретировал его действия: убегая, он бессознательно спасает свой дом изнутри и защищает свою мать от нападения, пытаясь также избавиться от своего внутреннего мира, полного преследователей.
Я не был удивлен, когда он появился в полицейском участке совсем недалеко от моего дома. Это был один из нескольких полицейских участков, где его еще не знали достаточно хорошо. Моя жена великодушно забрала его и продержала у нас дома три месяца — три месяца совершенно невыносимых. Мальчик был одновременно и самым милым, и самым бешеным из детей, часто разыгрывал сумасшествие. К счастью, мы знали, чего нам следует ожидать. На первом этапе мы предоставили ему полную свободу и давали шиллинг всякий раз, когда он выходил из дома. Ему стоило только позвонить по телефону, и мы забирали его, в какой бы полицейский участок он ни угодил.
Скоро наступили перемены: симптом бродяжничества “перевернулся”, и мальчик начал разыгрывать нападение изнутри. Это было время, заполненное работой для нас обоих, и когда я уделял ему чуть меньше внимания, происходили ужасные вещи. Интерпретации делались на протяжении нескольких минут днем или ночью, и часто только разрешение через кризис позволяло сделать верную интерпретацию, как если бы мальчик был в анализе. Правильной интерпретацией было то, что он оценивал абсолютно все.
Важно для замысла данной статьи — показать, как изменения в личности мальчика порождали ненависть во мне и что я делал в этой связи.
Бил ли я его? Нет, я никогда не делал этого. Но если бы я не знал все о своей ненависти к нему и не хотел бы, чтобы он тоже это все знал, я бы не показал эту ненависть никаким образом. В критические моменты я справлялся с ним, применяя физическую силу, но без гнева или упреков, и выгонял его из дома, независимо от погоды и времени суток. У нас был специальный звонок, в который он мог звонить, зная, что его тут же пустят обратно в дом без всяких напоминаний о прошлом. Он звонил, как только его маниакальные взрывы проходили. Причем всякий раз, выставляя его за порог, я говорил ему что-то в том духе, что происшедшее заставило меня ненавидеть его. Сказать это не представляло труда, потому что было правдой. Я думаю, такого рода слова были важны для прогресса в состоянии мальчика, но они были также чрезвычайно важны и для меня, поскольку давали возможность воспринимать ситуацию без аффектов, сохраняя умеренность, избавляя от всего наносного и от желания убить его.

Из всего комплекса проблем ненависти и ее корней я могу выделить один пункт, потому что считаю его очень существенным для аналитика, который занимается психотическими пациентами. Я думаю, что мать ненавидит ребенка до того, как он начинает ненавидеть ее, и до того как он узнает о ее ненависти к нему.
Прежде чем развить эту мысль, я хочу обратиться к Фрейду. В работе “Влечения и их судьба” (1915), где он оригинально высвечивает проблему ненависти, Фрейд пишет: “Говоря об инстинкте, мы считаем, что он “любит” объекты, посредством которых стремится к достижению удовольствия, но сказать, что он “ненавидит” объект, — значит поставить себя в затруднительное положение. Мы должны отдавать себе отчет в том, что отношения любви и ненависти не могут характеризовать отношения инстинктов к их объектам, они выражают отношения эго к объектам вообще…”. Я считаю, что это правильно и важно. Не значит ли это, что личность должна быть интегрирована до того, как ребенок сможет сказать, что он ненавидит? Как бы рано ни была достигнута интеграция — может быть, она случается раньше, на вершине возбуждения или ярости, — есть более ранняя стадия, на которой, что бы разрушительное ни делал ребенок, он делает это без ненависти. Для описания такого состояния я использую термин “безжалостная любовь”. Приемлемо ли это? Как только ребенок оказывается способен ощутить себя цельной личностью, слово “ненависть” получает смысл при описании определенной группы его чувств.

Мать, однако, начинает ненавидеть своего ребенка с самого начала. Фрейд считал, что мать при некоторых условиях может испытывать только любовь к своему сыну; впрочем, мы может усомниться в этом. Мы знаем о материнской любви и признаем ее реальность и силу. Позвольте мне все же указать причины, по которым мать ненавидит своего ребенка, даже если это мальчик.

Ребенок — не ее собственная (психическая) концепция.
Ребенок — не единственно из ее детской игры, он — и папин ребенок, и ребенок брата и т.п.
Ребенок появился на свет не по волшебству.
Ребенок — угроза материнскому телу при беременности и родах.
Ребенок — вмешательство в личную жизнь матери и вызов ей.

В большей или меньшей степени мать чувствует, что ее собственная мать испытывала потребность в ребенке и что этот ее ребенок отражает требование ее матери.
Ребенок повреждает соски матери даже при сосании, которое является проявлением жевательной активности.
Он безжалостен, обращается с ней, как тиран, она — его бесправная прислуга, рабыня.
Она полюбила его, его выделения и все, связанное с ним, пока он не начинает возражать ей по поводу себя самого.

Он пытается навредить ей, периодически бьет ее.
Он показывает свое разочарование ею.
Его возбужденная любовь — корыстная любовь; так что получив то, что он хочет; он желает вышвырнуть ее, как корку апельсина.
Ребенок поначалу должен доминировать, должен быть защищен от любых случайностей, жизнь должна подчиняться его желаниям, и все это требует от матери постоянного и детального приобретения знаний. Например, она не должна быть тревожной, когда держит его на руках.
Ребенку не следует знать всего, что ей приходится делать ради него или чем она для него жертвует. И прежде всего он не должен вызывать ее ненависти.
Он подозрителен, отказывается от ее хорошей пищи, заставляя ее не доверять себе самой, но хорошо ест, когда его кормит тетка.

После ужасного утра, проведенного с ним, она отстраняется от него, а он улыбается чужому человеку, который говорит: “Ну разве он не мил?”.
Если она когда-либо забывает о нем, то знает, что он всегда будет отплачивать ей тем же.
Он возбуждает ее, но и фрустрирует: она не может съесть его или использовать для занятия сексом.
Я думаю, что в анализе психотиков и на завершающих этапах анализа даже психически здорового человека аналитик должен придерживаться позиции, сходной с позицией матери по отношению к новорожденному ребенку. Глубоко регрессируя, пациент не может идентифицировать себя с аналитиком или принимать его точку зрения, подобно тому, как плод или новорожденный не может сочувствовать матери.
Мать в состоянии ненавидеть своего ребенка, никак не проявляя этого внешне. Она не может продемонстрировать ему свою ненависть, опасаясь сделать что-то не то, она не может естественно не ненавидеть, когда ребенок делает ей больно, она отступает к мазохизму. Я думаю, здесь лежит источник ложной теории природного мазохизма у женщин. Наиболее замечательная особенность матери — ее готовность нести определенный ущерб от своего ребенка, быть в достаточной мере ненавидимой им, будучи не вправе отплатить тем же, и ее способность ждать наград, которые могут и не прийти. Может быть, она находит некоторую поддержку в напеваемых ею детских песенках, которые так нравятся ее ребенку, но смысла которых он, к счастью, не понимает.

На верхушке дерева, баю-баю, детка,
Дует, дует ветер, качает колыбельку,
Сломится ветка — рухнет колыбелька,
С колыбелькой — детка, с деткой — все-все-все.

Я думаю о матери (или отце), которые играют с маленьким ребенком; ребенок доволен игрой и не знает, что родитель своими словами выражает ненависть, причем, может быть, в терминах родового символизма. Сентиментальность непригодна для родителей, фактически она отрицает ненависть, и сентиментальность матери — это, с точки зрения ребенка, совсем не хорошо. Я сомневаюсь, что ребенок в процессе развития способен полностью выдержать свою ненависть, находясь в сентиментальном окружении. Ему нужна ненависть в ответ на ненависть
Подобным образом и психотик в анализе не сможет выдержать свою ненависть, если аналитик не в состоянии его возненавидеть.

Если согласиться со сказанным, то остается еще рассмотреть вопрос об интерпретации ненависти аналитика к пациенту. Очевидно, это чревато опасностью, и необходимо очень осторожно выбирать время для такой процедуры. Но я считаю, что анализ не может считаться завершенным, пока аналитик, пусть в самом конце, не найдет возможности рассказать пациенту о своих действиях, предпринятых без его ведома в то время, когда тот был болен, в начале их работы. До тех пор, пока такая интерпретация не проделана, пациент до известной степени удерживается в позиции ребенка, который так и не может понять, чем же он обязан своей матери.

Аналитик должен проявить все свое терпение, выдержку и надежность, подобно матери, привязанной к ребенку; должен быть способен понимать желания и потребности пациента; откладывать в сторону все, что мешает сосредоточиться на пациенте и объективно относиться к нему; должен быть в состоянии притворяться, что он хочет делать то, что он на самом деле делает только потому, что это нужно пациенту.
В начале может быть долгий инициальный период, когда позиция аналитика не может быть оценена (даже бессознательно) пациентом. Здесь нельзя ожидать признания. На искомом примитивном уровне пациент не способен к идентификации с аналитиком и, конечно, не может увидеть, что ненависть аналитика часто порождается проявлениями незрелой любви со стороны пациента.
При аналитическом исследовании или просто ведении психотических по преимуществу пациентов на аналитика (психиатра, медсестру) ложится колоссальная нагрузка, и важно изучать пути формирования психотической тревоги и ненависти у тех, кто работает с тяжелыми психическими больными. Только таким образом можно надеться избежать терапии, приспособленной больше к интересам врача, нежели пациента.

© 2000 Перевод с англ. А.В.Литвинова и А.Ф.Ускова

Дональд В. Винникотт «Переходные объекты, переходные явления. Исследование первого «Не-Я» предмета»

Хорошо известно, что после своего появления на свет младенцы сразу же начинают использовать кулаки, большие пальцы и остальные пальцы руки для стимуляции оральной эрогенной зоны, чтобы в тайном союзе с инстинктами получить в этой зоне удовлетворение. Кроме того, мы знаем, что в возрасте нескольких месяцев младенцам обоего пола нравится играть с куклами, и большинство матерей дают детям особый объект, надеясь, что они привыкнут к подобным объектам.

Между этими двумя разными по времени явлениями существует определенная связь. Целесообразно провести исследование процесса трансформации первого из них во второе и при этом ввести в оборот клинический материал, которым до сих пор в определенной степени пренебрегали.

Первый предмет

Те, кому случалось близко сталкиваться с интересами и заботами матери, знают о большом разнообразии паттернов младенцев в использовании первого «не-я»-предмета 1. Эти паттерны доступны для непосредственного наблюдения.

Существует много вариантов развития событий, точкой отчета которого служит тот момент, когда младенец засовывает кулак в рот. В конце концов,это приводит к появлению привязанности к плюшевому медвежонку, кукле, мягкой игрушке или игрушке из твердого материала.

Очевидно, что помимо орального возбуждения и удовлетворения здесь содержится еще один важный аспект, который, правда, может служить основой чего-то иного. При этом в поле исследования оказываются многие важные проблемы, в числе которых можно назвать следующие:

  1. Характер объекта.
  2. Способность младенца к осознанию объекта как «не-я».
  3. Местоположение объекта — снаружи, внутри, на границе.
  4. Способность младенца к созданию, обдумыванию, придумьванию, конструированию объекта.
  5. Начало нежных объектных отношений.

Я ввел термины «переходный объект» и «переходные явления» для обозначения промежуточной области опыта между большим пальцем и медвежонком, между оральным эротизмом и подлинным объектным отношением, между первичной творческой деятельностью и проекцией того, что уже интроецировано; между первичным незнанием о признательности и признанием ее (скажи «спасибо!»).

Согласно этому определению, лепет младенца или исполнение более взрослым ребенком различных песен и мелодий во время приготовления ко сну относятся к промежуточной области переходных явлений. К этой области относится также использование объектов, не являющихся частью тела младенца, но и не осознаваемых до конца как принадлежность внешней реальности.

Общеизвестно, что характеристика человеческой натуры с точки зрения межличностных взаимоотношений будет неточной даже с учетом функции воображения, а также наличия сознательных и бессознательных фантазий, в том числе вытесненного бессознательного. Существует еще один способ описания людей, появившийся в результате исследований двух последних десятилетий. О каждом индивиде, достигшем стадии существования с ограничивающей мембраной, отделяющей внутреннее от внешнего, можно сказать, что этот индивид обладает внутренней реальностью — внутренним миром, который может быть богатым или бедным и находиться либо в состоянии мира либо в состоянии войны. Это помогает нам, но в достаточной ли мере?

Я считаю, что если существует потребность в этой двойной характеристике, то существует и потребность в тройной характеристике: третья часть жизни человека, которую мы не можем не принимать в расчет, — это промежуточная область опыта, которая испытывает влияние со стороны внутренней реальности и внешней жизни. Этой области не уделяется особого внимания по той причине, что она считается лишь местом отдыха для индивида, занятого решением извечной человеческой задачи — не допустить взаимодействия внутренней и внешней реальности и в то же время обеспечить их связь друг с другом.

Довольно часто говорят о «проверке реальности» и проводят четкое различие между апперцепцией и перцепцией. В данной работе я излагаю гипотезу о существовании промежуточного состояния между неспособностью и растущей способностью младенца к осознанию и принятию реальности. Поэтому я займусь исследованием сущности доступной младенцу иллюзии, которая во взрослой жизни становится неотъемлемой частью искусства и религии и, кроме этого, может стать еще и признаком сумасшествия, когда взрослый человек предъявляет слишком значительные требования к доверчивости других, заставляя их признать иллюзии, которых они сами не испьпъшают. Мы можем проявить уважение к иллюзорному опыту и, если пожелаем, можем собраться вместе и образовать группу на основе схожести иллюзорного опыта. Это естественная причина создания людьми группировок.

Я надеюсь на понимание того, что я не имею здесь в виду игрушечного медвежонка или первое использование младенцем пальцев рук. Я не собираюсь проводить специфического исследования первого объекта объектных отношений: меня интересует первый предмет, становящийся собственностью ребенка, а также промежуточная зона между субъективно воспринимаемым и объективно воспринимаемым.

1 Следует особо подчеркнуть, что в данном случае использовано слово «предмет», а не слово «объект». В отпечатанном варианте доклада, розданного перед заседанием, я по ошибке использовал в одном месте слово «объект» (вместо «предмет»), и это привело к неясностям при обсуждении. В ходе него было указано, что первым «не-я»-объектом для младенца является грудь. Слово «переходный» часто употребляет Фэрберн в своей книге «Психоаналитическое исследование личности» (Fairbairn 1952), в частности на с. 35. (См. также Int. J. Psycho-Anal, 22).

Возникновение личного паттерна

В психоаналитической литературе много говорилось о развитии от «руки во рту» до «руки на гениталиях», однако при этом меньше внимания уделялось следующей после руки во рту стадии — взаимодействию с подлинными «не-я»-объектами. Рано или поздно в развитии младенца появляется тенденция присоединять к своему личному паттерну объекты, «другие, чем я». В какой-то степени эти объекты заменяют грудь, но это не имеет отношение к данному аспекту обсуждения.

Некоторые младенцы кладут большой палец в рот, а остальными пальцами гладят свое лицо посредством движений предплечья. В этом случае рот становится активным по отношению к большому пальцу, но не по отношению к остальным пальцам. Поглаживание верхней губы или другой части лица остальными четырьмя пальцами может стать более важным, чем нахождение большого пальца во рту; более того, у младенца можно наблюдать одно лишь это поглаживание при отсутствии объединения рта и большого пальца 1.

При усложнении аутоэротического опыта в виде сосания большого пальца обычно происходит одно из следующих явлений:

(1) пальцами другой руки младенец берет в рот внешний объект, скажем, часть простыни или одеяла. Пальцы другой руки он при этом также засовывает в рот;

(2) младенец держит и сосет (или просто держит) кусочек материи 2. Объектом в данном случае обычно служит салфетка и (позднее) носовой платок. Это зависит от того, что окажется доступным для младенца;

(3) младенец в первые месяцы жизни начинает вырывать кусочки шерсти, собирать их и поглаживать ими лицо 3. Иногда младенцы глотают эти кусочки шерсти, что в некоторых случаях приводит к недомоганиям;

(4) младенец держит большой палец во рту и издает звуки, похожие на «мам-мам», на какие-то мелодии, а также лепечет 4 и пукает.

Можно предположить, что мышление или фантазирование связаны с подобного рода функциональными переживаниями.

Все эти явления я называю переходными. Они имеют место у любого ребенка, приводя к возникновению вещей или явлений — комочка шерсти, уголка обычного или пухового одеяла, слова, мелодии или действий, которые становятся жизненно важными для младенца для использования во время отхода ко сну, а также его защитой от тревоги, особенно от тревоги депрессивного типа. Младенец может найти какой-то мягкий объект или тип объекта и пользоваться им, и тогда этот объект становится тем, что я называю переходным объектом. Впоследствии он по-прежнему сохраняет для младенца свою важность. Родители постепенно узнают о его ценности и берут его на прогулку с ребенком. Мать не препятствует тому, чтобы этот объект стал грязным и даже стал пахнуть, отдавая себе отсчет в том, что, если его забрать, чтобы помыть, опыт младенца перестанет быть непрерывным и перерыв в данном случае может свести на нет значение и ценность объекта для младенца.

Я считаю, что паттерн переходных явлений начинает проявляться в 4-6-8-12 месяцев. Я умышленно даю такие широкие временные рамки, чтобы охватить все возможные варианты.

Паттерны, возникшие в младенчестве, могут сохранить свою активность в детстве, а потому первоначальный мягкий объект продолжает оставаться со-вершенно необходимым при подготовке ребенка ко сну, в одиночестве или при угрозе депрессии. Когда ребенок здоров, у него наблюдается постепенное повышение интереса как такового и в конце концов у него сохраняется прочный интерес даже при приближении депрессивной тревоги. Потребность в специфическом объекте или поведенческом паттерне может снова появиться и в более позднем возрасте при угрозе фрустрации.

Первый предмет используется в сочетании со специальными приемами, берущими начало в раннем детстве, которые могут включать в себя более не-посредственную активность аутоэротического характера или существовать отдельно от нее. Постепенно в жизни младенца появляются плюшевые медвежата, куклы и игрушки из твердых материалов. Мальчики несколько больше тяготеют к игрушкам из твердых материалов, а девочки — к игрушкам, с которыми можно играть в «семью». Важно, однако, отметить, что мальчики и девочки практически не отличаются друг от друга в использовании первоначального «не-я»-объекта, который я называю «переходным объектом».

Когда младенец начинает издавать связные звуки («мам», «та», «да»), в его языке может появиться специальное «слово», обозначающее переходный объект. Название, которое дает ребенок этим ранним объектам, очень часто имеет большое значение, и в него обычно входит слово, используемое взрослыми (которые частично вводятся ребенком в этот объект). К примеру, звук «м» в названии «ма» может появиться из-за использования взрослыми слов «малыш» или «медведь».

Надо сказать, что иногда у младенца нет других переходных объектов, кроме его матери. Иногда у него могут быть такие нарушения в эмоциональном развитии, что он оказывается не в состоянии испытывать удовольствие от переходного состояния, или у него нарушается последовательность используемых объектов. Эта последовательность может, правда, сохраняться в скрытой форме.

1 Ср.: Freud 1905, а также Hotter 1949, с. 51.

2 Одним из самых последних примеров подобного рода — часть одеяла и кукла во рту в фильме Робертсона (Тэвистокская больница) «Ребенок ложится в больницу».

3 Данный случай объясняет использование термина «собирание шерсти», означающего «нахождение в переходной или промежуточной зоне».

4 См. последнюю статью У. К. М. Скотта «Болтовня».

Перечень особых качеств во взаимоотношениях

  1. Младенец заявляет о своих правах на владение объектом, и мы соглашаемся с этим. Тем не менее в данном случае с самого начала имеет место частичное упразднение всемогущества.

  2. Младенец нежно прижимает объект к себе, относится к нему с большой любовью и повреждает его.

  3. Объект не претерпевает иных изменений, кроме изменений, которые вносит в него младенец.

  4. Младенец относится к объекту с инстинктивной любовью, инстинктивной ненавистью и в дальнейшем объект подвергается агрессии в чистом виде.

  5. Наряду с этим объект кажется младенцу источником тепла, имеющим определенную структуру, движущимся или совершающим действия, которые демонстрируют наличие у него жизненной силы или своей собственной реальности.

  6. По нашему мнению, объект появился извне, но ребенок думает по-другому. Тем не менее объект не возник в самом ребенке, он не является галлюцинацией.

  7. Объект подвергается постепенному декатексису, поэтому в течение не-скольких лет о нем еще сохраняется довольно прочное воспоминание. Я имею в виду, что у здорового ребенка переходный объект не «продвигается внутрь», а ощущение его необязательно подвергается вытеснению. Он не забывается, но о нем и не грустят. Он теряет свое значение по той причине, что переходные явления приобретают диффузный характер, распространяются по всей промежуточной области между «внутренней психической реальностью» и «внешним миром, одинаково воспринимаемым двумя людьми», то есть по всему культурному полю.

Здесь предмет моего обсуждения соприкасается с игрой, художественным творчеством и оценкой, религиозными чувствами, сновидениями, а также с фетишизмом, ложью и воровством, происхождением и утратой чувства любви, наркоманией, талисманами навязчивых ритуалов и т.д.

Связь переходного объекта с символами

Часть одеяла (или что-то другое) служит символом частичного объекта, такого, как, например, грудь. Тем не менее дело здесь не столько в его символической ценности, сколько в его актуальности: важным является не то, что он представляет собой реальную грудь (или мать), а то, что он заменяет грудь (или мать).

При использовании символики младенец уже ясно понимает разницу между фантазией и фактом, между внутренними и внешними объектами, а также между первичной креативностью и перцепцией. Понятие «переходный объект» предполагает, по моему, постепенное приобретение ребенком способности к допущению сходства и различия. Я думаю, что для обозначения источника символизма во времени необходим термин, который описывает путь ребенка от полной субъективности к объективности. Мне кажется, что переходный объект (часть одеяла и т.д.) как раз и является тем, что мы можем непосредственно увидеть в этом прогрессивном по своему характеру движении к опыту.

Переходный объект можно понять, не достигнув полного понимания характера символизма. Мне кажется, что правильное исследование символизма осуществимо лишь в процессе развития индивида и в лучшем случае он является переменной величиной. Рассмотрим, например, облатку Святого причастия, символизирующую тело Христа. Я думаю, что буду прав, если скажу, что римско-католическая церковь считает ее телом, а протестантская — заменой тела (напоминанием о нем, но не самим телом). Тем не менее в обоих случаях она является символом.

Одна шизоидная пациентка спросила меня после Рождества, понравилось ли мне есть ее во время рождественской трапезы, а затем поинтересовалась, съел ли я ее на самом деле или только в своей фантазии. Я знал, что ни один из двух возможных ответов на последний вопрос не удовлетворит ее: расщепление в ее психике требовало двойственного ответа.

 

Клиническое описание переходного объекта

Любой, кто сталкивался с родителями и детьми, имел возможность обнаружить в их отношениях бесконечное разнообразие иллюстративного клинического материала 1. Нижеследующие примеры даются лишь для того, чтобы напомнить читателям о похожем материале, с которым они сталкиваются в своей собственной практике.

 

Два брата: отличия в раннем использовании предметов

(Нарушение использования переходного объекта.) X, в настоящее время здоровый человек, в своем движении на пути к зрелости столкнулся с определенными трудностями. Когда X был еще младенцем, его мать, воспитывая его, «училась быть матерью» и благодаря тому, чему она тогда научилась, смогла избежать некоторых ошибок в воспитании остальных детей. Она самостоятельно ухаживала за ребенком, и в основе ее беспокойства за X сразу после его рождения были также и внешние причины. Она очень серьезно отнеслась к своим материнским обязанностям и несколько месяцев кормила X грудью. Она чувствовала, что этот процесс слишком затянулся и его было очень трудно отучить от груди. Он никогда не сосал большой палец или другие пальцы, и когда она отучила его от груди, «он не получил никакой замены»: у него никогда не было впоследствии бутылочки, пустышки или похожих на них вещей. У него рано возникло очень сильное чувство привязанности к самой матери как человеку и потребность в ней.

После того как ему исполнился год, у него появился игрушечный кролик, с которым он мог играть, и его привязанность к этому кролику распространилась на настоящих кроликов. Он играл с этим кроликом до пяти или шести лет. Его можно описать как утешителя, однако он так и не приобрел свойств переходного объекта: он никогда не был для X важнее матери и никогда не был частью его самого (подобные свойства противоположны свойствам переходного объекта). В описываемом случае X после отнятия от груди (в возрасте семи месяцев) под влиянием причиненного этим фактом беспокойства заболел впоследствии астмой, от которой вылечился лишь спустя некоторое время. Для него было важно, что он нашел работу далеко от родного города. Его привязанность к матери была все еще очень сильной, хотя он был с медицинской точки зрения нормальным, здоровым человеком. Он так и не женился впоследствии.

(Типичное использование переходного объекта.) Младший брат X (назовем его Y) развивался вполне нормально. Сейчас у него уже трое здоровых детей. Мать кормила его грудью в течение четырех месяцев и затем без труда отучила от груди 2. В первые недели своей жизни Y сосал большой палец, и это также «способствовало тому, что он перенес период отлучения от груди легче, чем его старший брат». Вскоре после отнятия от груди, когда ему было 5-6 месяцев, он начал засовывать в рот краешек одеяла в том месте, где кончался шов. Он был очень рад, когда из уголка рта торчал кусочек шерсти, и он щекотал им свой нос. Очень рано эти кусочки получили у него обозначение «баа»: он сам изобрел это слово, как только научился произносить членораздельные звуки. Ему уже был почти год, когда он смог заменить край одеяла мягкой зеленой шерстяной фуфайкой с красным галстуком. Этот объект был для него не «утешителем», как у находившегося в депрессии его старшего брата, а «пустышкой». Он был успокоительным средством, которое всегда действовало. Это типичный пример того, что я называю переходным объектом. Когда Y был маленьким и ему давали его «баа», он сразу же начинал сосать его и обязательно успокаивался. Если это происходило в то время, когда ему уже было пора спать, он засыпал. В этот период своей жизни он продолжал сосать большой палец (пока ему не исполнилось три или четыре года) и, уже будучи взрослым, он по-прежнему помнил о том, как сосал палец, и о твердом месте на пальце, образовавшемся в результате этого действия. Теперь он интересовался (с позиции отца), как сосут большой палец его собственные дети и что собой представляет их «баа».

О семи обычных детях из этой семьи были собраны следующие сведения, сведенные для сравнения в общую таблицу.

Таблица 1

psychic.ru

1 В одной обнаруженной мною статье по данному вопросу встречаются замечательные примеры. Вульфф (Wulff 1946), несомненно, изучает то же самое явление, однако он называет объекты «фетишистскими объектами». Я не вполне уверен в правильности этого термина и об этом я еще буду говорить ниже. Я не знал о существовании статьи Вульффа до тех пор, пока не написал свою статью; однако я получил большое удовольствие от того, что данная тема благодаря стараниям коллеги уже вышла на уровень обсуждения, и это оказало мне большую поддержку. См. также описание случая Абрахамом (Abraham 1916, с. 267) и Lindner 1879.

2 Мать «сделала из воспитания первого ребенка вывод о том, что во время кормления грудью ребенку нужно также давать и бутылочку с молоком», то есть прививать ребенку положительное значение заменяющих себя средств, при помощи которых она смогла отучить Y от груди легче, чем X.

*Бесчисленные, похожие друг на друга мягкие объекты, различающиеся по цвету, длине, ширине, которые очень рано становятся доступными для сортировки и классификации.

Помощь со стороны ребенка

Что является важным при рассмотрении истории

При консультациях с родителями очень важно получить информацию о ранних приемах и предметах всех детей в семье. Это заставит мать сравнить своих детей друг с другом и даст ей возможность вспомнить и сравнить их поведение в раннем возрасте.

 

Помощь со стороны ребенка

Информацию о переходных объектах может предоставить сам ребенок; например, мальчик по имени Энгус (возраст 11 лет и 9 месяцев) рассказывал мне, что у его брата «тонны плюшевых мишек и других игрушек», а «до этого у него были маленькие медвежата», и дальше он начал рассказывать о себе. Он сказал, что у него никогда не было плюшевых мишек. У него был колокольчик на веревке, и он засыпал, дергая за ее кончик. Случалось, что веревка обрывалась, и на этом все заканчивалось. Было также что-то еще, чего он очень стеснялся, — пурпурный кролик с красными глазами. «Я не любил его. Я обычно забрасывал его куда-нибудь». Сейчас он у Джереми. Я отдал его ему. Я отдал его Джереми, потому что кролик был непослушный. Он падал с комода. Он все еще навещает меня. Мне нравится, когда он женя навещает». Он удивился, когда нарисовал пурпурного кролика. Следует заметить, что этот одиннадцатилетний мальчик с обычным для своего возраста чувством реальности говорил о свойствах и действиях переходного объекта так, как будто чувство реальности у него отсутствовало. Когда я встретился с его матерью, она выразила удивление тем, что Энгус до сих пор помнит пурпурного кролика. Она легко узнала его на цветном рисунке.

 

О существовании других подобных примеров

Я умышленно не привожу здесь дополнительного клинического материала — главным образом по той причине, чтобы у читателя не сложилось впечатление, что приводимые мной факты встречаются редко. Почти в каждом клиническом случае в переходных явлениях или их отсутствии можно найти что-то интересное. (В своих следующих работах я планирую привести другие примеры и затронуть дополнительные вопросы).

Теоретическое исследование

На основе общепринятой психоаналитической теории можно сделать следующие выводы:

  1. Переходный объект заменяет грудь или объект первых взаимоотношений.

  2. Переходный объект предшествует появлению способности к проверке реальности.

  3. Ребенок переходит от (магического) всемогущего контроля над переходным объектом к контролю над ним посредством манипуляции (с использованием мышечного эротизма и удовольствия от согласованности своих движений).

  4. Переходный объект может в конце концов превратиться в фетишистский объект и в этом качестве проявлять активность как особенность взрослой сексуальной жизни. (По этому вопросу см. Wulff 1946.)

  5. Под влиянием анально-эротической организации переходный объект может заменить фекалии (однако он приобретает запах и остается грязным по другим причинам).

 

Взаимосвязь с внутренним объектом (Кляйн)

Понятие «переходный объект» интересно сравнить с понятием «внутренний объект», введенным Мелани Кляйн. Переходный объект не является внутренним объектом (последний представляет собой психическое понятие) — он является собственностью. В то же время он не является (для младенца) внешним объектом.

Я бы сказал следующее. Младенец может использовать переходный объект, когда внутренний объект жив, носит реальный характер и является достаточно добрым (не слишком надоедает ему). Качества этого внутреннего объекта в свою очередь зависят от существования, живости и поведения внешнего объекта (груди, материнской фигуры, общего внимания окружения к ребенку). Плохие качества внешнего объекта или его отсутствие косвенно ведут к смерти внутреннего объекта или к тому, что этот объект становится надоедливым. После продолжительного отсутствия внешнего объекта внутренний объект перестает быть значимым для ребенка, и только после этого переходный объект также теряет свое значение. Следовательно, переходный объект может заменить «внешнюю» грудь, но он делает это косвенным путем — через замещение «внутренней» груди.

Переходный объект, в отличие от внутреннего объекта, никогда не находится под магическим контролем и, в отличие от реальной матери, не является источником внешнего контроля.

 

Иллюзия — потеря иллюзии

В качестве основы для своего позитивного вклада в осмысление данной проблемы я должен сказать здесь о некоторых вещах (хотя эти вещи легко понять на практике), которые, по моему, слишком легко принимаются на веру во многих психоаналитических работах по детскому эмоциональному развитию.

Ребенок не сможет перейти от принципа удовольствия к принципу реальности или к первичной идентификации и тем более выйти за пределы последней (см. Freud 1923, с. 14) 1 если его мать будет недостаточно хорошей 2. Достаточно хорошая «мать» (ею необязательно должна быть родная мать) — это мать, которая активно приспосабливается к потребностям ребенка, причем ее адаптация постепенно уменьшается в соответствии с растущей способностью ребенка объяснять отсутствие адаптации и терпеть результаты фрустрации. Разумеется, родная мать ребенка лучше относится к нему, чем кто-либо другой, потому что эта активная адаптация требует непринужденного и терпеливого сосредоточения на одном ребенке, и успешные результаты заботы о ребенке зависят от степени самоотдачи, а не от степени умственного развития или полученного образования.

Хорошая мать, как я уже говорил, начинает с практически полного приспособления к потребностям своего ребенка, и с течением времени степень такого приспособления уменьшается по мере возрастающей способности ребенка справляться с ее невниманием.

Ребенок привыкает к отсутствию постоянного внимания со стороны матери при помощи следующих средств:

  1. Многократный опыт ребенка приучает его к тому, что фрустрация через какое-то время заканчивается. Сначала это количество времени, естественно, должно быть небольшим.

  2. Укрепление чувства процесса.

  3. Начало психической деятельности.

  4. Использование аутоэротического удовлетворения.

  5. Воспоминание, повторное переживание, фантазирование, сновидение; интеграция прошлого, настоящего и будущего.

Если все пойдет на лад, младенец научится извлекать пользу из своего опыта фрустрации, поскольку отсутствие постоянного внимания к его желаниям приведет к тому, что объекты станут реальными, то есть ненавистными или любимыми. Из этого следует, что если все пойдет на лад, то длительное, неослабное внимание к его потребностям будет выводить ребенка из равновесия, так как адаптация подобного рода похожа на чудо, а объект, который ведет себя идеально, становится не лучше, чем чистая галлюцинация. Тем не менее вначале приспособление к ребенку должно быть практически полным. Если этого не произойдет, он не сможет приобрести способность переживать взаимоотношения с внешней реальностью и сформировать представления об этой реальности.

1 См. также Freud 1921, с. 65.

2 Одно из последствий, причем самое главное, неспособности матери быть хорошей в начале жизни ребенка подробно (на мой взгляд) обсуждается Мэрион Милнер в ее статье, опубликованной в «Сборнике, посвященном юбилею Мелани Кляйн» («Melanie Klein Birthday Volume», Hogarth Press, 1952; см. также Int. J. of Psycho-Anal., 32,1952, p. 181). Она доказы-вает, что из-за этой неспособности матери развитие Эго остается незавершенным и происходит преждевременное отделение плохого объекта от хорошего. При этом нарушается период иллюзии (которую я называю «переходной фазой»). При анализе или при различного рода деятельности в повседневной жизни можно обнаружить настойчивые поиски индивидом важного убежища ДЛЯ СВОИХ ИЛЛЮЗИЙ. В этом смысле иллюзия имеет положительное значение. См. также Freud, S. Aus denAnfdngen der Psychoanalyse: Briefe an Wilhelm Fliess. В 1895 году Freud писал (с. 402, 413), что раннее функционирование ребенка может успешно осуществляться лишь при наличии помощи извне.

 

Иллюзия и ее значение

В начальный период жизни младенца мать посредством практически сто-процентного приспособления к ребенку создает у него иллюзию, что ее грудь является его частью и находится, так сказать, под магическим контролем. Говоря про заботу о ребёнке в целом, то же самое можно сказать о спокойных периодах между возбуждениями. Всемогущество является чуть ли не фактом опыта. Конечная цель матери заключается в постепенном разрушении иллюзии ребенка, но ее попытки в этом направлении будут безуспешными, если в самом начале она не предоставила достаточных возможностей для ее появления.

Другими словами, грудь снова и снова создается ребенком на основе его способности к любви или (можно сказать) под влиянием его потребности. У младенца развивается субъективное явление, которое мы называем «материнской грудью» 3. В нужный момент мать помещает реальную грудь туда, где ребенок готов творить.

Отсюда можно сделать вывод, что человек с самого рождения сталкивается с проблемой взаимоотношений между объективно воспринимаемым и субъективно понятым. Решение этой проблемы не поможет ему, если в раннем детстве мать плохо обращалась с ним. Промежуточная область, которую я здесь имею в виду, — это доступная ребенку область, расположенная между первичной креативностью и объективной перцепцией, основанной на проверке реальности. Переходные явления представляют собой ранние стадии использования иллюзии, без которой идея взаимоотношения человека с объектом, воспринимаемого другими как внешний, лишена для него смысла.

psychic.ru

Смысл рис. 1 заключается в следующем: в некоторой гипотетической точке раннего развития каждого индивида младенец в определенных ус-ловиях, обеспечиваемых его матерью, способен понять идею о чем-то, отвечающем его растущей потребности, вызванной в свою очередь напря-жением инстинктов. Нельзя сказать, что младенец с самого начала знает о том, что будет создано. Здесь появляется мать ребенка. Она дает ребенку грудь и потенциально готова его кормить. Адекватная адаптация матери к желаниям ребенка создает у ребенка иллюзию существования внешней реальности, которая соответствует способности ребенка творить: иными словами, то, что дает ему мать, частично пересекается с тем, что он может понять. С точки зрения наблюдателя ребенок воспринимает то, что на самом деле представляет собой его мать, но это еще не вся истина. Младенец воспринимает грудь лишь постольку, поскольку грудь может быть сотворена здесь и теперь. Взаимообмен между матерью и ребенком отсутствует. С психологической точки зрения ребенок сосет грудь, которая является частью его самого, а мать дает ему молоко, которое является частью ее самой. Идея взаимного обмена в психологии основывается на иллюзии.

На рис. 2 области иллюзии придана определенная форма для иллю-страции основной, по моему мнению, функции переходного объекта и переходных явлений. Переходный объект и переходные явления начинаются для человека с того, что является самым важным для него, то есть надежно защищенной нейтральной зоны его опыта. О переходном объекте можно сказать, что он представляет собой результат соглашения между нами и ребенком, и мы никогда не спросим: «Ты сам придумал или это было представлено тебе извне?» Здесь важно то, что никто не ждет определенного ответа на этот вопрос, и сам вопрос подобного рода является ненужным.

Эта проблема, которая вначале, несомненно, доставляет скрытое беспокойство младенцу, постепенно становится хорошо заметной, поскольку главной задачей матери (после создания возможностей для появления иллюзии) является разрушение этой иллюзии. Эта задача предшествует отнятию от груди и после него она по-прежнему остается задачей родителей и воспитателей. Иными словами, проблема иллюзии — это одна из главных человеческих проблем, которую ни один индивид не в состоянии решить окончательно, несмотря на то, что ее теоретическое понимание создает возможности для ее теоретического решения. Если дела в этом процессе постепенного разрушения иллюзии идут хорошо, то наступает период фрустраций, которые мы называем «отнятием от груди». При этом, правда, следует помнить, что, когда мы говорим о явлениях, связанных с отнятием от груди (которым уделила особое внимание миссис Кляйн), мы предполагаем существование лежащего в их основе процесса, создающего возможность для появления иллюзии и ее постепенного разрушения. Если процесс «появления и разрушения иллюзии» прекратится, младенец окажется не в состоянии нормально подготовиться к отнятию от груди и к реакции на него, и в этом случае вообще бессмысленно говорить об отнятии его от груди. Простое прекращение кормления грудью — это еще не отнятие от груди.

Мы можем увидеть огромное значение отнятия от груди на примере нормального ребенка. Когда мы наблюдаем сложную реакцию ребенка на это действие, мы знаем, что это произошло в результате нормального процесса «появления и разрушения иллюзии», благодаря которому мы можем пренебречь им в наших рассуждениях о действительном отнятии от груди.

3 Я имею в виду здесь умение быть матерью в самом полном смысле этого слова. Когда говорят о том, что первый объект — это грудь, слово «грудь», как я думаю, употребляется ДЛЯ замены понятия «умение быть матерью» и ДЛЯ обозначения реальной части тела. Мать может быть достаточно хорошей матерью (в том смысле, как я это понимаю) и кормя младенца из бутылочки с молоком. Если придерживаться этого расширенного по-нимания слова «грудь» и составной частью этого термина считать умение быть матерью, то тогда возникает связь между теориями раннего развития, предложенными Мелани Кляйн и Анной Фрейд. Единственным различием между ними остается лишь время их создания, являющееся несущественным различием, которое автоматически исчезнет в будущем.

Выводы из теории «появления и разрушения иллюзии»

В статье высказано мнение о том, что задача принятия реальности остается нерешенной до конца, ни один человек не может освободиться от напряжения, связанного с наличием внутренней и внешней реальности, а освобождение от этого напряжения обеспечивается промежуточной областью опыта 4 (искусство, религия, и т.д.). Эта промежуточная область является непосредственным продолжением области игры маленького ребенка, который «потерялся» в этой игре.

В младенчестве эта промежуточная область необходима как начальная основа для взаимоотношений ребенка с внешним миром. Ее появление становится возможным благодаря заботе достаточно хорошей матери в ранней критической фазе. Для этого требуется непрерывность (во времени) внешней эмоциональной среды и отдельных элементов физической среды, таких, как переходный объект или переходные объекты.

Переходные явления доступны младенцу благодаря интуитивному осознанию родителями напряжения, связанного с перцепцией объектов, и мы не подвергаем сомнению проявления объективности или субъективности ребенка в тех случаях, когда речь идет о переходном объекте.

Если взрослый потребует от нас признать его субъективные явления объективными, то мы увидим в этом признак сумасшествия. Если же взрослый человек способен наслаждаться личной промежуточной сферой, не предъявляя при этом никаких требований, то мы можем признаться в существовании наших собственных промежуточных областей и порадоваться их совпадению, то есть общему опыту членов группы в искусстве, религии или философии.

4 Ср. Riviere 1936.

О статье Вульффа

Мне хотелось бы обратить особое внимание на уже упоминавшуюся выше статью Вульффа, в которой содержится замечательный клинический материал, служащий иллюстрацией того, что я назвал переходными объектами или переходными явлениями. Между нашими точками зрения существует определенное различие — различие между моим термином «переходный объект» и понятием Вульффа «фетишистский объект». Изучение статьи Вульффа показывает, что он использовал слово «фетишистский», когда относил к младенчеству то, что в теории обычно связывают с сексуальными перверсиями. Я не могу сказать, что он уделил в своей статье достаточно места рассуждениям о переходном объекте ребенка как здоровом раннем опыте. Я считаю, что переходные явления являются здоровыми по своей сути и носят всеобщий характер. Если же мы распространим слово «фетишистский» на нормальные явления, мы что-то упустим в значении этого термина.

Я бы предпочел использовать слово «фетишистский» для описания объекта, который присутствует в случае мании, связанной с материнским фаллосом. Затем я бы сказал, что мы должны сохранить место для иллюзии материнского фаллоса, то есть идеи, носящей универсальный, а не патологический характер. Если мы сместим теперь наш акцент с объекта на слово «иллюзия», то вплотную подойдем к переходному объекту младенца. В данном случае очень важно понятие «иллюзия», которое является универсальным для области опыта.

Далее мы можем позволить переходному объекту быть потенциальным материнским фаллосом, но сначала он должен стать грудью, то есть вещью, созданной младенцем и в то же время обеспечиваемой внешним окружением. В этом смысле я думаю, что исследование использования младенцем переходного объекта и переходных явлений в целом поможет пролить свет на происхождение фетишистского объекта и фетишизма. Однако мы теряем что-то ценное при движении назад от психопатологии фетишизма к переходным явлениям, относящимся к самому первому опыту, универсальным для здорового эмоционального развития и неотъемлемо связанным с ним.

Резюме

В статье уделено внимание обширному полю наблюдения за ранними пере-живаниями здорового младенца, выраженными в основном в его взаимоотношениях с первым предметом.

Первый предмет относится ко времени аутоэротических феноменов, сосания кулака и большого пальца и продолжается с появлением первой мягкой игрушки, куклы или игрушек из твердых материалов. Оно связано с внешним объектом (материнской грудью) и с внутренними объектами (магически инт-роецированной грудью), но отличается от них обоих.

Переходные объекты и переходные явления относятся к области иллюзии, которая стоит у истоков опыта. Ранняя стадия развития становится возможной благодаря особой способности матери к адаптации к желаниям своего ребенка, создающей у ребенка иллюзию реальности существования того, что он создает.

Эта промежуточная область опыта, которая является относительно независимой от внутренней или внешней реальности, составляет основную часть опыта младенца и сохраняется в течение всей жизни индивида как сильное переживание, связанное с искусством, религией, миром фантазий и творческой научной деятельностью.

По этой причине можно говорить о позитивном значении иллюзии.

Переходный объект ребенка, как правило, постепенно декатектируется (осо-бенно в случае появления культурных интересов).

В области психопатологии:

О наркомании можно говорить как о регрессии к ранней стадии, в которой переходные явления еще носят устойчивый характер.

Фетиш можно описать как активность специфического объекта или вида объекта, возникающего еще в младенческом опыте в переходной области и связанного с манией материнского фаллоса.

Ложь и воровство можно описать как бессознательное стремление индивида к устранению разрыва в непрерывности опыта, связанного с переходным объектом.

Дональд В. Винникотт «Способность к одиночеству»

В данной статье мне хотелось бы рассмотреть способность индивида к одиночеству и привести доказательства того, что эта способность является одним из важнейших признаков зрелости эмоционального развития.

В психоаналитическом лечении практически в каждом случае наступает момент, когда для пациента большое значение приобретает его способность к одиночеству. Клинически это может выражаться в молчании во время сессии, и это не похожее на сопротивление молчание является определенным достижением пациента. Возможно, именно в этот момент пациент впервые оказывается в состоянии побыть в одиночестве. К этому аспекту переноса, в котором пациент остается один во время аналитической сессии, мне и хотелось бы привлечь внимание читателя.
По моим наблюдениям в психоаналитической литературе уделяется больше внимания страху перед одиночеством или стремлению к одиночеству, а не способности к нему. Наряду с этим значительное внимание уделяется также состоянию отстраненности — защитной организации, возникающей при ожидании наказания. Мне кажется, что сейчас назрела необходимость обсуждения позитивных аспектов способности к одиночеству. Возможно, что в литературе уже предпринимались попытки обсуждения данной темы, но мне о них ничего не известно. Я хотел бы упомянуть здесь лишь о фрейдовском понятии зависимое отношение (в «Введение в нарциссизм», 1914).

Концепция взаимоотношений между двумя и тремя людьми принадлежит Рикману. Мы часто говорим об эдиповом комплексе как о периоде преобладания взаимоотношений между тремя людьми в сфере переживаний. Любая попытка описать эдипов комплекс как взаимоотношения между двумя людьми потерпит неудачу. Тем не менее подобные отношения также имеют место: они связаны с относительно ранними стадиями истории индивида. Первые взаимоотношения между двумя людьми — это взаимоотношения младенца со своей матерью (или тем, кто ее заменяет). Они существуют до тех пор, пока младенец не выделит качества матери (или того, кто ее заменяет) и не соединит их с идеей отца. Посредством взаимоотношений между двумя людьми можно описать понятие Кляйн «депрессивная позиция», и, наверное, будет правильным сказать, что подобные взаимоотношения являются важной особенностью ее концепции.
Насколько же естественным после рассмотрения взаимоотношений между двумя или тремя людьми сделать еще один шаг назад и рассмотреть взаимоотношения одного человека с самим собой! Вначале может показаться, что разновидностью этих взаимоотношений является нарциссизм (либо в ранней форме вторичного нарциссизма либо непосредственно в форме первичного нарциссизма). Я считаю, что переход от взаимоотношений между двумя людьми к взаимоотношениям одного человека с самим собой потребует существенного пересмотра опыта нашей аналитической работы и непосредственных наблюдений за матерями и младенцами.

Реальное пребывание в одиночестве

Я должен заранее предупредить о том, что не собираюсь обсуждать одиночество как таковое. Преступник может отбывать наказание в одиночной камере и тем не менее быть неспособным пребывать в одиночестве. Глубину его страданий при этом даже невозможно себе представить. В то же время многие люди еще в детстве приобретают способность извлекать радость из своего одиночества и даже считают его самой ценной вещью в жизни.
Способность к одиночеству представляет собой либо явление исключительной степени сложности, возникающее в процессе развития личности после возникновения взаимоотношений между тремя людьми, либо явление ранней жизни, заслуживающее специального исследования потому, что оно служит основой неестественного одиночества.

Парадокс

Теперь я могу изложить главную мысль своей статьи. Несмотря на то, что приобретению способности к одиночеству содействуют разные формы опыта, существует один основной вид опыта, без которого невозможно приобрести эту способность — опыт пребывания маленького ребенка в одиночестве в присутствии своей матери. Таким образом, в основе способности к одиночеству содержится парадокс: она представляет собой опыт пребывания в одиночестве при одновременном присутствии кого-то другого.
Тем самым создается особый тип взаимоотношений — взаимоотношения между одиноким младенцем или маленьким ребенком, с одной стороны, и его матерью или заменяющей ее фигурой — с другой. Мать или ее фигура присутствует и является олицетворением надежности, несмотря на то, что в какой-то момент ее может представлять кроватка, коляска или общая атмосфера, созданная матерью. Я хотел бы предложить специальное название для этого особого типа взаимоотношений.
Мне кажется предпочтительным использование термина отнесенность к Эго, удобство которого заключается в том, что он прямо противоположен по смыслу слову отнесенность к Ид, которое обозначает периодическое усложнение того, что можно назвать «жизнью Эго». Отнесенность к Эго предполагает взаимоотношения между двумя людьми, один из которых (или даже оба) находится наедине с собой; но в то же время присутствие одного из них является очень важным для другого. Я считаю, что при сравнении значений слов «нравиться» и «любить» можно сделать вывод, что «нравиться» относится к Эго, а «любить» — к Ид в чистом или сублимированном виде.
Перед тем как развить дальше эти два тезиса, я хотел бы напомнить о том, что обычно подразумевается в психоанализе под способностью к одиночеству.

После полового акта

Мы можем сказать, что после полового акта, который принес удовлетворение обоим партнерам, каждый из них пребывает в одиночестве и доволен этим состоянием. Способность испытывать радость от своего одиночества вместе с другим человеком, который также находится наедине с собой, является здоровым переживанием. Недостаточное напряжение Ид может вызвать тревогу, однако целостность личности, сохраняющейся во времени, дает индивиду возможность дожидаться естественного возвращения напряжения Ид и радоваться одиночеству, то есть одиночеству, относительно свободному от того качества, которое мы называем «уходом в себя».

Первичная сцена

Можно также сказать и о том, что способность индивида к одиночеству зависит от его способности управлять чувствами, вызванными первичной сценой. В первичной сцене ребенок реально наблюдает или воображает сексуальные отношения между родителями, и здоровый ребенок, способный справиться с ненавистью и поставить ее на службу мастурбации, принимает их. При мастурбации всю ответственность за сознательные и бессознательные фантазии берет на себя ребенок, являющийся третьим лицом во взаимоотношениях между тремя людьми (в «треугольнике»). В данном случае способность к одиночеству означает зрелость эротического развития, генитальной потенции или соответствующей этому женской готовности: она означает слияние агрессивных и эротических импульсов и идей, а также толерантность к амбивалентности. Наряду со всем этим индивид, естественно, обладает способностью к идентификации с каждым из родителей.
Концепция, включающая в себя эти или какие-нибудь другие термины, может стать очень сложной, потому что способность к одиночеству — это явление, практически синонимичное «эмоциональной зрелости».

Хороший внутренний объект

Теперь я попытаюсь использовать другой язык, возникший благодаря работам Мелани Кляйн. Способность к одиночеству связана с существованием в психической реальности индивида хорошего объекта. В этом случае хорошая внутренняя грудь или пенис или хорошие внутренние взаимоотношения развиты и защищены у индивида достаточно хорошо (по крайней мере, на некоторое время), чтобы он чувствовал уверенность в своем настоящем и будущем. Отношение индивида к своему внутреннему объекту наряду со стабильностью своих внутренних взаимоотношений сами по себе достаточны для нормальной жизни, поэтому он ощущает временное удовлетворение даже в отсутствие внешних объектов и стимулов. Зрелость и способность к одиночеству означает, что у индивида при условии надлежащей заботы о нем со стороны матери появляется вера в благожелательное внешнее окружение. Эта вера возникает благодаря повторяющемуся удовлетворению инстинктов.
Используя подобный язык, мы обнаруживаем, что говорим о стадии развития индивида, более ранней, чем та, к которой в классическом психоанализе относили возникновение эдипова комплекса. Тем не менее при этом предполагается, что Эго должно обладать значительной степенью зрелости, а индивид — целостностью. В противном случае бессмысленно говорить о внутреннем и внешнем или придавать внутренней фантазии особую значимость. В отрицательных терминах это можно выразить следующим образом: должна существовать относительная свобода от преследующей индивида тревоги. В позитивных терминах это можно выразить так: хорошие внутренние объекты находятся во внутреннем мире индивида и в любой момент доступны для проекции.

Одиночество при незрелости

Теперь возникает следующий вопрос: может ли ребенок или младенец находиться в одиночестве на очень ранней стадии, когда из-за незрелости Эго пребывание в одиночестве в том виде, в каком мы только что его описали, оказывается невозможным? Главная мысль моего тезиса заключается в том, что мы должны говорить о простой форме одиночества, и даже если мы согласимся с тем, что способность к подлинному одиночеству является более сложной формой, эта способность все равно будет основываться на раннем опыте одиночества в присутствии кого-то еще. Пребывание в одиночестве в присутствии кого-то еще может иметь место на очень ранней стадии, когда незрелость Эго естественным образом компенсируется поддержкой, оказываемой ему со стороны матери. С течением времени индивид интроецирует поддерживающую Эго мать и тем самым приобретает способность к одиночеству без частого обращения к матери или материнскому символу.

«Я одинок»

Мне хотелось бы теперь рассмотреть эту проблему под другим углом разобрав высказывание «я одинок» («I am alone»). Сначала в ней идет слово «я» (I), которое предполагает достаточное эмоциональное развитие. Индивид уже представляет собой целостный блок, его целостность стала свершившимся фактом. Внешний мир отвергнут, а внутренний мир стал возможен. Все это лишь топографическое утверждение личности как предмета, как организации ядер Эго. Связь с жизнью в данном случае отсутствует.
Далее следуют слова «я есть» («I am»), отражающие стадию индивидуального развития. С их помощью индивид обретает не только форму, но и возможность жизни. В начальный период «я есть» индивид представляет собой, так сказать, сырой материал, — незащищенный, уязвимый и потенциально паранойяльный. Индивид способен достичь стадии «я есть», поскольку у него есть защищающее внешнее окружение: фактически этим защищающим окружением является мать, всецело поглощенная своим собственным ребенком и требованиями его Эго благодаря идентификации с ним. Нет необходимости доказывать то, что младенец на этой ранней стадии «я есть» осознает существование своей матери.
Теперь я перехожу к словам «я одинок». В соответствии с предлагаемой мною теорией на этой следующей стадия младенец оценивает непрерывное существование своей матери. При этом я не имею в виду знание обязательно на сознательном уровне; я считаю, что «я одинок» — это дальнейшее развитие «я», зависящее от осознания младенцем непрерывного существования своей надежной матери. Ее надежность дает возможность младенцу находиться в течение ограниченного периода времени одному и испытывать радость от этого.
Подобным способом я пытаюсь объяснить парадокс, заключающийся в том, что способность к одиночеству основана на опыте одиночества в присутствии кого-то и что без подобного опыта индивид так и не сможет приобрести этой способности.

«Отнесенность к Эго»

Если я правильно охарактеризовал сущность этого парадокса, то теперь было бы интересным рассмотреть характер взаимоотношений между младенцем и его матерью, которые я назвал в этой статье «отнесенностью к Эго». Как будет видно ниже, я придаю большое значение этому виду взаимоотношений, потому что считаю его основой дружбы. Он может оказаться матрицей переноса. Существует еще одна причина, из-за которой я придаю особую важность отнесенности к Эго, однако для лучшего объяснения своей точки зрения мне хотелось бы сделать сейчас небольшое отступление.
Я думаю, все согласятся со мной, что импульс Ид имеет значение лишь в том случае, если он содержится в жизни Эго. Импульс Ид разрушает слабое Эго или усиливает сильное. Можно сказать, что отношения Ид усиливают Эго, когда они происходят при отнесенности к Эго Если мы согласимся с этим, то поймем важность способности к одиночеству. Лишь в одиночестве (то есть в присутствии кого-то) младенец может открыть свою личную жизнь. Патологической альтернативой в данном случае является ложная жизнь, основанная на реакциях на внешние стимулы. В одиночестве (в моем понимании этого термина), и только в одиночестве младенец может отыскать эквивалент того, что взрослый называет релаксацией. Младенец может позволить себе впасть в состояние дезинтеграции или в состояние дезориентации, некоторое время существовать, не реагируя на нападения извне и не проявляя активность, связанную с определенным интересом или движением. Создается почва для опыта Ид, и с течением времени возникает ощущение или импульс. Ощущение или импульс воспринимаются в данном случае как реальные и как подлинный личный опыт.

Теперь мы видим, почему при одиночестве так важно, чтобы кто-то был рядом, присутствовал, не предъявляя при этом никаких требований: переживание Ид может оказаться полезным после возникновения импульса, а объект может представлять собой часть присутствующего человека (матери) или всего этого человека. Лишь при данных условиях младенец может приобрести опыт, которое будет восприниматься им как реальный. Большое количество подобных переживаний создает основу для жизни, в которой присутствует реальность, а не иллюзии. Индивид с развитой способностью к одиночеству всегда сохраняет способность к повторному открытию личных импульсов, и эти импульсы не пропадают зря, так как состояние одиночества всегда предполагает, что поблизости находится еще кто-то (хотя это и похоже на парадокс).
С течением времени индивид перестает нуждаться в действительном присутствии своей матери или фигуры матери. Это обычно называют образованием «внутренней среды». Этот процесс носит более примитивный характер, чем явление, заслуживающее названия «интроецированная мать».

Кульминация отнесенности к Эго

Теперь мне хотелось бы продолжить рассуждения об отнесенности к Эго и возможностях опыта в рамках этих отношений, уделив внимание понятию оргазма Эго. Я, естественно1, отдаю себе отчет в том, что если подобное явление существует, то к подобным оргазмам будут стремиться люди с подавленным инстинктивным опытом, и в результате этого у них появится патологическая тенденция к оргазму Эго. Мне хотелось бы на мгновение оставить рассмотрение патологической, ничего не упускающей идентификации всего тела с частичным объектом (фаллосом) и задать вопрос, имеет ли смысл думать об экстазе как об оргазме Эго. У нормальных людей подобное переживание удовлетворения может быть получено, например, от концерта, от театрального представления или от дружбы, и оно заслуживает того, чтобы быть названным оргазмом Эго и привлечь наше внимание к важности кульминации. На первый взгляд можно подумать, что в этом контексте неразумно использовать слово «оргазм»; однако я думаю, что даже если это и так, то все равно уместно обсудить кульминацию, которая может происходить при удовлетворении, связанном с Эго. При этом может возникнуть следующий вопрос: всегда ли игра ребенка представляет собой сублимацию импульса Ид? Имеет ли хоть какой-то смысл точка зрения, согласно которой между приносящей удовлетворение игрой и лежащим в ее основе инстинктом существует качественное и количественное различие Ид? Я полностью принимаю понятие сублимации и считаю, что оно обладает большой ценностью; однако не следует упускать из виду огромное различие между веселой игрой детей и игрой компульсивно возбужденных детей, стоящих, по-видимому, очень близко к инстинктивному опыту. Действительно, даже у весело играющего ребенка все можно интерпретироватъ через импульсы Ид. Подобная возможность появляется благодаря тому, что мы разговариваем на языке символов. Используя символику и понимая всю игру как взаимоотношения на уровне Ид, мы, несомненно, находимся на верном пути; тем не менее мы упустим что-то очень важное, если забудем о том, что игра ребенка не будет веселой, если она осложняется телесным возбуждением с присущей ему физической кульминацией.

Так называемый нормальный ребенок может играть, возбуждаться во время игры и чувствовать удовлетворение от игры, не ощущая угрозы физического оргазма от локального возбуждения. В отличие от этого, ребенок с фрустрацией и антисоциальными устремлениями или любой ребенок с ярко выраженной маниакально-защитной неугомонностью неспособен испытывать радость от игры, потому что его тело принимает в этом процессе физическое участие. Необходима физическая кульминация, и каждый родитель знает тот момент, когда лишь шлепок может положить конец игре. Этот шлепок служит ложной, но очень полезной кульминацией. Я считаю, что если мы сравним веселую игру ребенка или переживание взрослого во время концерта с сексуальным переживанием, то различие между ними окажется столь значительной, что мы безо всякого ущерба для себя можем предложить другой термин для описания этих двух видов переживаний. Что бы ни представляла собой бессознательная символика, количество действительного физического возбуждения в одном виде переживания будет минимальным, а в другом — максимальным. Мы можем отдать дань важности отношения Эго per se и в то же время согласиться с идеями, лежащими в основе понятия сублимации.

Способность к одиночеству представляет собой исключительно сложное явление и состоит из множества факторов. Она тесным образом связана с эмоциональной зрелостью. Основой этой способности является опыт одиночества в присутствии другого человека. Благодаря ему младенец со слабой организацией Эго может пребывать в одиночестве, так как он имеет при этом надежную поддержку для Эго. Форма взаимоотношений между младенцем и поддерживающей Эго матерью заслуживает специального исследования. Несмотря на использование других терминов, я считаю, что для временного использования нам подойдет термин «отнесенность к Эго». Взаимоотношения на уровне Ид осуществляются при отнесенности к Эго, а потому они усиливают, а не разрушают незрелое Эго.

Дональд В. Винникотт «Использование объекта»

В данной статье я предлагаю обсудить проблему использования объекта. Мне кажется, что исследователи уже уделили достаточно много внимания смежной проблеме — отношению к объектам. Вопрос об использовании объекта не рассматривался столь подробно и возможно даже не изучался специально.
Эта работа об использовании объекта связана с опытом, полученным мною за время клинической работы. Я не могу, естественно, утверждать, что другие психоаналитики стремились и стремятся идти по тому же пути, что и я, но хочу отметить, что здесь прослеживается определенная преемственность.
Моя работа о переходных объектах и явлениях, вышедшая после статьи «Наблюдение за детьми в смоделированной ситуации» (Winnicott 1941) известна достаточно хорошо. Понятие использования объекта, несомненно, связано со способностью к игре. Не так давно я затронул вопрос о творческой игре (Winnicott 1968a), который имеет непосредственное отношение к теме данной статьи. Моя точка зрения также естественным образом связана с рядом концепций о поддерживающей среде, облегчающей индивиду открытие своего «я». Если не удается создать эту среду, то возникает целый ряд расстройств характера, связанных с образованием различных форм ложного «я», которые являются следствием недостаточной степени самовыражения и самопознания. Все это имеет для меня смысл из-за особого значения, которое я придаю своей работе над тем, что я назвал «переходными явлениями», и изучению доступных наблюдению врача мелких деталей, отражающих процесс постепенного формирования способности индивида к игре, а также к обнаружению и последующему использованию «внешнего» мира с его собственной независимостью и автономией.

То, о чем пойдет речь в этом докладе, является очень простым по своей сути. Хотя он и базируется на моем психоаналитическом опыте, я не могу сказать, что данный материал мог появиться лет двадцать назад, так как до этого я не владел техникой осуществления трансферентных действий, которую я хотел бы сейчас описать. Лишь в последние годы я, например, научился дожидаться естественного развития переноса, основанного на растущем доверии пациента к психоаналитической технике и сеттингу, и избегать нарушения этого естественного процесса своими интерпретациями. Следует заметить, что я имею здесь в виду не сами интерпретации как таковые, а технологию их создания. Рассуждая с точки зрения некоей классификационной категории, мне страшно даже подумать о тех глубоких изменениях, которые я не допустил или задержал у своих пациентов из-за своей личной потребности в интерпретациях. Если мы научимся ждать, то пациент сам творчески придет к пониманию, испытывая при этом огромную радость, которая теперь доставляет мне большее наслаждение, чем доставляло раньше ощущение своего ума. Я думаю, что мои интерпретации главным образом помогают пациенту узнать границы моего понимания. Дело в том, что только пациент знает ответы на все вопросы, и в наших силах сделать его способным охватить известное или согласиться с ним.
По-иному обстоит дело с интерпретационной работой, которую обязан выполнять аналитик и которая отличает анализ от самоанализа. Обязательным условием эффективности его интерпретаций является способность пациента помещать аналитика за пределы области субъективных феноменов. Речь идет о способности пациента использовать аналитика, что собственно и является темой данной статьи. При обучении, как и при кормлении ребенка, способность к использованию объектов является само собой разумеющимся феноменом, но в нашей работе нам приходится иметь дело с развитием и формированием способности к использованию объектов и распознавать неспособность пациента к использованию объектов, если последняя имеет место.

Возможность наблюдать за интересными явлениями, ведущими к пониманию типичных шизофренических состояний, появляется при анализе пограничных случаев. Под термином «пограничный случай» я понимаю такой случай, в котором ядро нарушения пациента является психотическим, а психоневротическая организация пациента оказывается всегда подверженной психоневрозу или психосоматическому заболеванию, когда центральная психотическая тревога в грубой форме угрожает своим прорывом. В подобных случаях психоаналитик может в течение многих лет молчаливо примиряться с потребностью пациента оставаться психоневротиком (в качестве противовеса сумасшествию) и проходить курс лечения, положенный психоневротику. Анализ продвигается успешно, и все остаются довольными. Единственный недостаток здесь заключается в том, что такой анализ не имеет конца. Он может быть прерван, и пациент даже способен мобилизовать свое ложное психоневротическое «я» для прерывания анализа и выражения благодарности, однако на самом деле, пациент знает, что никаких изменений в его психотическом состоянии не произошло, и они с аналитиком лишь молча примирились с неудачей. Если аналитик и пациент признают эту неудачу, то она приобретает большое значение. Пациент становится старше, увеличивается вероятность его смерти в результате несчастного случая или болезни, и при этом уменьшается возлюжностъ реального суицида. Кроме того, такой анализ теряет свой смысл. Если бы психоанализ был образом жизни, то о подобном лечении можно было бы сказать, что оно привело к тому, чего от него ожидали. Но психоанализ не является образом жизни. Мы все надеемся, что наши пациенты закончат лечение, забудут нас и поймут, что необходимой терапией является сама жизнь. «Хоть мы и пишем статьи об этих пограничных случаях, нас не покидает внутренняя тревога из-за того, что нам не удается распознать встречающееся при этом безумие. Я попытался подробно рассказать об этом в статье, посвященной классификации (Wirmicott 1959/64).

Перед тем как я начну изложение своей собственной точки зрения на различия между объектным отношением и использованием объекта, следует немного сказать и о некоторых других аспектах. При объектном отношении субъект допускает определенные изменения в своем «я», которые заставили нас изобрести термин «катексис». Объект приобретает значимость. Начинают действовать механизмы проекции и идентификации, и субъект истощается настолько, что в объекте оказывается его часть (хотя и обогащенная чувствами). Эти изменения сочетаются с определенными (хотя и незначительными) физическими элементами, приводящими к возбуждению в направлении функциональной кульминации оргазма. (В данном контексте я умышленно не сказал об одном очень важном аспекте этого отношения — об осуществлении перекрестных идентификаций. О них не нужно упоминать здесь, потому что они осуществляются после той фазы, о которой я пишу в этой статье, то есть после перехода от самодостаточности и связи с субъективными объектами к использованию объекта.) (Winnicott 1968b.)
Объектное отношение является опытом субъекта, который можно описать при помощи понятия «изолированный субъект» (Winnicott 1958, 1963). Говоря об использовании объекта, я подразумеваю объектные отношения, в которые я добавляю новые черты, отражающие природу и поведение объекта. Например, в случае его использования объект обязательно должен быть реальным, то есть быть частью окружающей реальности, а не просто серией проекций. В этом, я полагаю, и заключается существенное различие между отношением и использованием.
Если я прав, то из этого следует, что обсуждение субъекта отношения является гораздо более легким делом для аналитиков, чем обсуждение использования объекта, поскольку отношение можно рассматривать как явление, относящееся к субъекту, а психоанализ всегда стремился исключить из сферы своей деятельности все факторы внешней среды (за исключением того случая, когда она рассматривается на основе проективных механизмов). Но при изучении использования объекта ничего нельзя упускать из виду — аналитик должен воспринимать объект не как проекцию, а как вещь в себе.
Позвольте на некоторое время допустить, что объектное отношение можно описать при помощи отдельно взятого субъекта, а использование объекта можно описать лишь на основе признания постоянного и независимого существования объекта. Вы увидите, что именно эти проблемы будут важны для нас при рассмотрении той области, на которую я обратил внимание во время работы над тем, что я называю переходными явлениями.
Данное изменение не происходит автоматически по мере развития психики ребенка. Это деталь представляет для меня особый интерес.

Используем клинические термины: два ребенка сосут грудь; один воспринимает кормление как форму проекции, а другой — как использование молока из материнской груди. Матери, подобно аналитикам, могут быть хорошими и не очень: одни могут, а другие не могут поддержать ребенка при переходе от объектного отношения к использованию объекта.
Я хотел бы здесь напомнить, что главной особенностью понятия «переходный объект» и «переходное явление» (согласно моим представлениям о субъекте) является парадокс и принятие парадокса: ребенок создает объект, но этот объект уже существовал в том месте раньше, ожидая своего создания и превращения в катектированный объект. Я попытался привлечь внимание к этому аспекту переходных явлений, утверждая, что по правилам игры нам всем хорошо известно, что мы никогда не будем заставлять ребенка отвечать на вопрос: «Ты это создал или нашел?»
Теперь я готов перейти к непосредственному изложению своего тезиса. Кажется, я испытываю страх перед тем, чтобы сделать это, как будто опасаюсь того, что после формулирования моего тезиса можно будет ставить точку в докладе, ведь данный тезис очень простой.
Чтобы использовать объект, субъект должен приобрести способность к использованию объектов. Это частично меняет принцип реальности.
Нельзя сказать, что эта способность является врожденной и появляется у индивида сама собой. Развитие способности к использованию объекта представляет собой еще один пример процесса развития психики, зависящего от благоприятной среды.
Следовательно, можно сказать, что вначале существует объектное отношение, а в конце — использование объекта; между ними, однако, находится самая сложная вещь в человеческом развитии или самая трудная для последующего исправления ранняя неудача. Между отношением и использованием лежит помещение субъектом объекта за пределы всемогущего контроля субъекта, то есть восприятие субъектом объекта как внешнего явления, а не как проективной существа, — фактическое признание объекта как полноправного существа.

Это изменение (от отношения к использованию) означает разрушение объекта субъектом. Какой-нибудь кабинетный философ, сидя в кресле, может возразить на это, что на практике не существует использования объекта: если объект внешний, то он разрушается субъектом. Стоит такому философу подняться со своего кресла и сесть на пол рядом со своим пациентом, как он обнаружит, что существует и промежуточная позиция. Другими словами, он увидит, что после «установления субъектом отношений с объектом» произойдет «разрушение объекта субъектом (так как объект становится внешним); и тогда может случиться, что «объект переживет свое разрушение субъектом». Но этого может и не произойти. Таким образом, в теории объектных отношений появляется новый аспект. Субъект говорит объекту: «Я разрушил тебя», и объекту нужно принять это сообщение. И тут субъект говорит: «Привет, объект!», «Я уничтожил тебя», «Я люблю тебя», «Ты ценен для меня, потому что ты выжил, хотя я тебя разрушил», «Пока я тебя люблю, я буду тебя уничтожать в бессознательных фантазиях». Здесь и начинаются фантазии индивида. Теперь субъект может использовать объект, который сумел выжить. Важно отметить, что дело не только в том, что субъект разрушает объект, поскольку последний находится за пределами всемогущего контроля: это важно выразить и по-другому, сказав, например, что разрушение объекта помещает этот объект за пределы всемогущего контроля субъекта. Благодаря этому объект становится автономным, начинает жить своей жизнью и (в случае выживания) оказывает влияние на субъекта в соответствии со своими собственными свойствами.
Иными словами, благодаря выживанию объекта субъект может начать жить в мире объектов, от чего он, несомненно, получает огромную пользу; но при этом нужно заплатить за разрушение объектного отношения в бессознательной фантазии.
Позвольте повториться. Речь идет о положении, которое индивид в состоянии достичь лишь на ранних стадиях эмоционального роста благодаря действительному выживанию катектированных объектов, которые одновременно уничтожаются, потому что они реальны, и становятся реальными, потому что разрушаются (будучи по своему характеру подверженными разрушению и истощению).
Теперь, когда мы достигли этой стадии, проективные механизмы помогают обратить внимание на объект, который находится в определенном месте, однако они не являются причиной того, почему объект там находится. Я полагаю, что данное заявление является отклонением от общепринятой психоаналитической теории, в которой внешняя реальность рассматривается лишь как проективные механизмы индивида.
Я уже изложил практически всю свою концепцию. Осталась только одна проблема: я не могу принять без доказательств тот факт, что первый импульс субъекта, направленный на объект (объективно, а не субъективно воспринимаемый) носит разрушительный характер.

Главная посылка этого тезиса заключается в том, что хотя субъект и не разрушает субъективный объект (материал для проекции), разрушение становится центральным моментом, поскольку объект воспринимается объективно, обладает автономией и принадлежит к «разделяемой» реальности. Это очень трудная часть моего тезиса (по крайней мере, для меня самого).
Мы все знаем, что принцип реальности вызывает у индивида гнев и стремление к реактивному разрушению, однако мой тезис заключается в том, что разрушение, помещая объект за пределами «я», играет определенную роль в создании реальности. Для того чтобы это произошло, необходимы благоприятные условия.
Путь к решению проблемы лежит в рассмотрении принципа реальности, находящегося под управлением высшей силы. Я думаю, мы знакомы с изменениями, посредством которых проективные механизмы помогают субъекту познать объект, причем проективные механизмы не являются в этом случае причиной существования объекта. В точке развития, являющейся объектом нашего исследования, субъект создает объект в смысле обнаружения своего внешнего выражения, и к этому следует добавить, что подобный опыт зависит от способности объекта к выживанию. (Очень важно, что это выживание не означает «возмездие».) Если подобное происходит при анализе, то при деструктивных атаках аналитик, аналитическая техника и аналитический сеттинг способствуют выживанию или невыживанию объекта. Данная деструктивная активность представляет собой попытку пациента поместить аналитика за пределами области всемогущего контроля, то есть во внешнем мире. Без переживания максимальной деструктивности (незащищенности объекта) субъект никогда не сможет поместить аналитика во внешнем мире и, следовательно, не сможет переживать ничего, кроме своего рода самоанализа, используя аналитика в качестве проекции части «я». Если взглянуть на этот процесс с точки зрения кормления, то мы можем сказать, что пациент в этом случае способен лишь кормиться за счет своего «я» и не может использовать грудь для того, чтобы поправляться. Пациент может даже испытать удовольствие от аналитического опыта, однако у него не произойдет никаких существенных изменений.
Но если аналитик представляет собой субъективное явление, что же тогда можно сказать о «захоронении отходов»? Об этом следует поговорить особо. В психоаналитической практике позитивные изменения могут носить достаточно глубокий характер. Они зависят не от интерпретаций, а от способности аналитика выдерживать атаки пациента, в которой присутствует идея отсутствия стремления к мести. Порой аналитику очень трудно выдерживать подобные атаки, особенно в тех случаях, когда они выражены в форме мании или осуществляются посредством манипулирования, что заставляет аналитика прибегать к технически вредным вещам (я имею здесь в виду ненадежность в тот момент, когда существует исключительная потребность в надежности). «Выдержку» я понимаю здесь в смысле «остаться в живых» и «отсутствие качества мести».
Аналитик стремится к осуществлению интерпретаций, однако это может повредить всему процессу и может показаться пациенту своего рода самозащитой, парированием аналитиком атак пациента. В этом случае лучше подождать окончания этой фазы, а затем обсудить с пациентом, что происходит. Это будет совершенно нормальной вещью, поскольку аналитик также обладает своими собственными потребностями. Вербальная интерпретация в данном случае является необязательной и даже таит в себе определенную опасность. Обязательное условие при этом — это выдержка аналитика и точное следование психоаналитической технике. Представьте себе, какой травмой будет для пациента настоящая смерть аналитика, когда анализ находится в самом разгаре, хотя даже смерть аналитика не столь опасна, как появление у аналитика стремления к воз-мездию. Пациент просто должен решиться на деструктивную активность. Обычно аналитик выдерживает эти фазы трансферентного движения, и после каждой фазы он получает награду в виде любви пациента, которая усиливается существующим на заднем плане бессознательным разрушением.

Мне кажется, что идея фазы развития, связанной с выживанием объекта, оказывает влияние на теорию происхождения агрессии. Было бы неправильным сказать, что ребенок в возрасте нескольких дней от роду завидует груди. Истина здесь заключается в следующем: в том возрасте, когда младенец помещает грудь во внешнюю позицию (вне области проекции), характерной чертой его психики становится разрушение груди (в данном случае я имею в виду действительный импульс к разрушению). Важная часть действий матери — быть первым чело-веком, ведущим ребенка через этот первый вариант множества последующих атак, которые ей предстоит выдержать. Это самый подходящий период в разви-тии ребенка из-за его относительной слабости, чтобы он сравнительно легко пережил такое разрушение. Но даже и здесь этот процесс достаточно сложный: когда ребенок кусает грудь и причиняет тем самым боль, сомнительно, чтобы мать могла ограничиться одной лишь моралистической реакцией (Если младенец уже рождается с зубами, то в его развитии появляются серьезные проблемы, так как при этом станут невозможными нападения на грудь с использованием десен.). Однако этот язык, обозначающий отношения с грудью, является жаргоном. Адаптация в процессе всего развития и управления связана с зависимостью, а не только с имеющим большое значение отношением с грудью.
Мы увидим, что, несмотря на то, что я использую слово «разрушение», это действительное разрушение означает неспособность объекта к выживанию. Если объект обладает способностью к выживанию, то разрушение становится лишь потенциально возможным. Слово «разрушение» нужно не из-за имеющегося у младенца импульса к разрушению, а из-за предрасположенности объекта к гибели.
Способ рассуждения, характерный для моей статьи, создает возможность для нового подхода ко всей проблеме происхождения агрессии. Не следует, например, придавать врожденной агрессии большее значение, чем другим врожденным качествам. Врожденная агрессия, несомненно, должна количественно отличаться у разных индивидов, подобно всем остальным наследственным качествам. Различия во врожденной агрессии незначительны по сравнению со всеми наследственными предпосылками агрессивности. В отличие от этого, оттенки переживаний новорожденных исключительно разнообразны, независимо от того, ухаживают за ними или нет во время этой трудной для них фазы. Опыт, обусловленный этими различными переживаниями, также исключительно разнообразен. Кроме того, малыши, за которыми хорошо ухаживали в этой фазе, клинически выглядели более агрессивными, чем те, за которыми в это время не велось тщательного ухода. Для последней категории младенцев агрессия не была тем, что они могли освоить (она не носила для них Эго-синтон-ный характер), или тем, что могло сохраниться лишь в форме склонности быть мотивом атаки.

Все это требует пересмотра теории происхождения агрессии, так как большинство работ, написанных аналитиками по этой проблеме, было написано без учета того, о чем говорилось в данной статье. В классической теории всегда считалось, что агрессия носит реактивный характер при столкновении с принципом реальности, в то время как. на самом деле качество внешней реальности создается влечением к разрушению.
Позвольте мне немного коснуться вопроса о месте этой атаки и выживания в иерархии взаимоотношений. В этом отношении наиболее примитивным и своеобразным выглядит полное уничтожение. Оно означает «никаких шансов»: катексис иссякает по той причине, что никакого научения не происходит. Атака в гневе, вызванная столкновением с принципом реальности, представляет собой более сложное понятие, занимающее второе место после разрушения, о котором я здесь говорил. При разрушении объекта пациент совсем не испытывает гнева. Можно сказать, что в этом случае имеет место радость от выживания объекта. С этого момента (или развития из этой фазы) объект будет всегда разрушенным в фантазии. Это качество «всегда быть разрушенным» создает реальность выживающего объекта, ощущаемого в качестве такового, усиливает чувство и способствует устойчивости объекта. Теперь объект можно использовать.
В заключение мне хотелось бы сказать о понятии «использование». Под этим термином я не имею в виду «эксплуатацию». Как аналитики мы знаем, что означает «использовать»: это означает, что мы можем увидеть момент окончания лечения, даже если это произойдет через несколько лет. Многие наши пациенты приходят к нам, когда у них уже нет этой проблемы: они могут использовать объекты, могут использовать нас или анализ подобно тому, как раньше они использовали родителей, родственников и их семьи. Тем не менее существует большое количество пациентов, которые нуждаются в том, чтобы мы дали им способность использовать нас. Чтобы удовлетворить потребности этих пациентов, нам следует знать о том, что я говорил здесь о нашем выживании под воздействием их деструктивности. У пациента возникает бессознательное стремление к разрушению аналитика, и мы или выдерживаем это или принимаемся за еще один бесконечный анализ.

РЕЗЮМЕ

Объектные отношения можно охарактеризовать как опыт субъекта. Описание использования объекта включает в себя рассмотрение характера этого объекта. Я предлагаю в качестве предмета обсуждения причины того, почему способность к использованию объекта является, на мой взгляд, более сложной, чем способность к объектному отношению. Отношение может возникнуть и с субъективным объектом, однако использовать можно лишь тот объект, который является частью внешней реальности.
Последовательность этапов процесса использования следующая: (1) субъект образует связь с объектом; (2) объект находится в процессе обнаружения вместо того, чтобы быть помещенным субъектом во внешний мир; (3) субъект разрушает объект; (4) объект выдерживает попытки своего разрушения; (5) субъект может использовать объект.
Объект все время находится в разрушенном состоянии. Это разрушение становится бессознательной основой любви к реальному объекту, то есть объект находится вне досягаемости всемогущего контроля субъекта.
Изучение этой проблемы связано с утверждением о позитивной ценности деструктивности. Деструктивность, наряду с выживанием объекта при попытке его разрушения, помещает объект за пределами области действия проективных психических механизмов, поэтому возникает мир разделяемой реальности, которую субъект может использовать и от которой он может получать обратную связь.

Дональд В. Винникотт «Воспоминания о рождении»

В психоанализе много путаницы по поводу гипотезы Фройда о том, что вероятно, симптомы тревоги имеют некую связь с травмой рождения. Однако, не совсем ясно: эти следы носят онтогенетический или филогенетический характер? И еще: какова точная природа  этой травмы с точки зрения психологии Я? Не могу провести  полный обзор фройдовской мысли об этом, хочу лишь подчеркнуть, что наверняка, в каком-то его труде можно найти те идеи, которые я изложил в данной статье. Цитирую фразу: «Сейчас можно говорить о том, что тревога повторяется как символ сепарации при каждой новой сепарации, однако есть нечто, что  не позволяет нам  установить эту корреляцию поскольку рождение не переживается субъективно как сепарация за исключением матерью, плод является полностью нарциссическим существом, поэтому  он не способен узнавать существование другого как объекта». Так же, сравнивая рождение с отнятием от груди, Фройд говорит: «Травматическая ситуация, созданная отсутствием матери пересекается в важной точке с ситуацией рождения и в рождении объект не мог распознаваться как отсутствующий, поскольку он еще не существовал. Тревога была единственной возможной реакцией».

То, что меня интересует, то это состояние плода и состояние ребенка в процессе рождения, и мне бы хотелось узнать, что же в реальности происходит. Мне кажется, что Фройд не пришел ни к какому выводу по поводу этой ситуации. Очень важно отметить то, что Фройд верил в значение травмы рождения как научный исследователь, а не только опираясь на свою интуицию. Редко найдешь врача, который предполагает, что опыт рождения важен для ребенка, что этот опыт хоть как-то влияет на аффективное развитие ребенка, и что мнестические следы этого опыта могут привести к нарушению даже во взрослом возрасте. В статье «Психология масс и анализ человеческого Я» Фройд пишет: «Когда мы приходим в мир мы переходим от абсолютного самодостаточного нарциссизма к восприятию чуждого внешнего мира и к первому открытию объектов, … .  И с этим связано то, что мы не в состоянии выдержать долго это новое состояние,  и что мы возвращаемся периодически, во время нашего ночного сна, к нашему прежнему состоянию, в котором отсутствовали внешние стимуляции, и можно было обойтись без объектов». И тут же он вводит другой субъект, и я не совсем уверен, что сон находится в простом отношении с внутриутробным опытом.

Фройд думал, что в истории каждого индивидуума есть мнестические следы опыта рождения, следы, которые определяют способ, в котором тревога будет проявляться на протяжении жизни этого индивидуума. Гринэкр полагал, что Фройд привязывает тревогу  к рождению посредством теории о коллективном бессознательном в котором архетипом выступает опыт рождения. Однако  я считаю, что Фройд имел в виду, все-таки,  личный опыт рождения, именно он важен для индивида.

           Защищаемый в этой работе взгляд на тревогу значительно отличается от того взгляда, который мне казался верным до сих пор. Раньше я рассматривал тревогу как общую реакцию Эго при условии возникновения неудовольствия (Unlust). Я старался оправдать ее возникновение всегда с экономической точки зрения и, основываясь на исследовании актуальных неврозов, предполагал, что либидо (сексуальное возбуждение) отклоненное и неиспользованное Эго, получает выход в форме тревоги. Нельзя не заметить, что эти различные определения не совсем подходят одно к другому, по крайней мере, не следуют одно из другого. Кроме того, весьма похоже, что существует особенно тесная связь между тревогой и либидо, которая опять-таки не гармонирует с общим характером тревоги как реакция неудовольствия (Unlustreaktion).

После развития ряда: тревога, опасность, беспомощность (травма) — мы пришли к следующему выводу: ситуация опасности представляет собой узнанную, вспоминаемую, ожидаемую ситуацию беспомощности. Тревога представляет собой первоначальную реакцию на беспомощность при травме, реакцию, репродуцируемую затем при ситуациях опасности как сигнал о помощи. Эго, пережившее пассивно травму, воспроизводит активно ослабленную репродукцию ее в надежде, что сможет самостоятельно руководить ее течением. Нам известно, что дитя ведет себя таким же образом в отношении всех мучительных для него впечатлений, воспроизводя их в игре. Переходя, таким образом, от пассивности к активности, ребенок старается психически одолеть свои жизненные впечатления. Если таков смысл “отреагирования травмы”, то против этого ничего нельзя возразить. Однако решающим моментом является первый сдвиг (Verschiebung) реакции тревоги от ее происхождения и ситуации беспомощности на ожидание этой ситуации, т.е. на ситуацию опасности. Затем следуют дальнейшие сдвиги от опасности на условия опасности, на утерю объекта и на упомянутые уже видоизменения последней.  Отсутствие матери представляет собой, вследствие непонимания ребенка, не ситуацию опасности для него, а только травматическую, или правильней, она становится травматической, когда он испытывает в этот момент потребность, которую мать должна удовлетворить. Но эта ситуация превращается в ситуацию опасности, если эта потребность не актуальна. Первое условие тревоги, которое Эго само вводит, представляет собой, таким образом, отсутствие восприятия, равноценное утере самого объекта. О потере любви еще речи нет. Позже опыт учит, что объект может остаться, но рассердиться на ребенка, и, в таком случае, утеря любви со стороны объекта становится новой, гораздо более постоянной опасностью и условием развития тревоги.

Травматическая ситуация отсутствия матери отличается в одном важном пункте от травматической ситуации рождения. Тогда не было объекта, который мог бы исчезнуть. Тревога остается единственной реакцией, какая имела место. С тех пор неоднократно повторяющиеся ситуации удовлетворения создали объект в лице матери, который в случае появления потребности вызывает интенсивный приток чувства, заслуживающего названия “тоски”. Реакцию душевной боли приходится отнести за счет этого нового обстоятельства. Боль является, таким образом, реакцией на потерю объекта, а тревога — реакцией на опасность, заключающуюся в этой потере, а в дальнейшем развитии — реакцией на опасность потери объекта.

Гринэкр пишет, что рождение способствует организации модели тревоги через усиление защит ребенка и оставляет уникальные индивидуальные следы, которые присоединяются к  генетически детерминированной тревоге и к либидинозным моделям маленького ребенка. Это необходимо обдумать.
Посмотрим на процесс рождения с точки зрения акушерки. С ее точки зрения очень важно в процессе родов поддерживать уверенность у матери.
Я основываю свою точку зрения на аналитической работе,  и можно выделить  три группы. В анализе возникает очень разный материал, в том числе связанный с травмой рождения, однако терапия не может осуществляться, опираясь лишь на этот материал, аналитик должен уметь собирать всякого рода материал, который возникает при этом, понимать, какой материал связан с рождением.
Аналитик должен быть готов услышать разные факторы, которые исходят из окружения. Например, он должен узнавать и определять тип окружения, который отражает внутриутробный опыт так же как  то, что следует за опытом рождения. Эти разные опыты зависят от способности матери быть преданной новорожденному, от способности родительской пары брать ответственность за развитие ребенка, а также и от социального окружения, которое толкает родителей принять их роли. Другими словами, травма рождения имеет влияние  в зависимости от ее пропорций. Но никогда не надо бояться того, что мы можем переоценить эту травму.
В своей работе я обнаружил, что личный опыт рождения достаточно значителен и узнаваем во всем материале. Всем известно, что в психотических состояниях то, что предъявляет пациент, является недоступным для сознания материала нормальных состояний.  Заметьте, что я употребил выражение «опыт рождения», а не «травму рождения», я к этому еще вернусь, но сначала хочу описать отрывок из анализа мальчика, который был умственно отсталым. Это отставание было вторичным после раннего психоза.
Мальчик пяти лет, на протяжении одного или двух месяцев анализа, подверг меня испытанию, чтобы узнать могу ли я принять его способ сближения без того, чтобы требовать от него чего-то другого, и могу ли я адаптироваться к его потребностям, поскольку его мать не смогла сделать это. Он приближался ко мне и сразу же отходил, как будто бы исследовал этим вновь и вновь мою способность его принять, в конце концов, он сел ко мне на колени и за все это время не было произнесено ни одного слова. После этого его отношения со мной развивались в другой форме. Он заворачивался в мою кофту и опускался головой вниз между моими ногами, эту игру он повторял бесконечное количество раз, лишь после того как ему удалось хорошо справиться с этими играми, по-видимому решив, что он может меня использовать как мать, в которой он нуждается, он встал и попросил у меня меду. Я ему нашел мед, потом другие продукты, и он их поглощал в больших количествах. Это было дебютом интенсивной оральной активности с чрезмерной саливацией, его слюна образовывала озерцо во время его жевания. До этого его оральные желания проявлялись лишь в виде галлюцинированных объектов, которые появлялись на стенах, и которых он боялся. Речь шла о насекомых, они исчезли, когда я дал  следующую интерпретацию, что это был его рот. Позже он сам станет насекомым  затем он перейдет на ту стадию анализа, на которой он будет пытаться делать из меня мать, способную адаптироваться к его активности.
После этого случая я  готов верить, что мнестические следы рождения могут оставаться надолго. Те же вещи начали появляться во время игр и в других терапиях с достаточно нормальными детьми.
Следующий случай так же представляет много характеристик, которые напоминают «опыт рождения».
Х. работает санитаркой, ей пятьдесят лет. Я ее лечил в то время, когда ей было около 25 лет, и я еще ничего не знал о психоанализе. Эта пациентка страдала тяжелым неврозом и страшным запором, такого я никогда не видел, ни до, ни после. Она работала стенографом, но после моего лечения перешла на работу в качестве санитарки и специализировалась позже в работе с психотическими детьми. Она обладала интуитивным пониманием потребностей детей, находящихся в состоянии регрессии.
Во время лечения эта пациентка засыпала сразу же на кушетке, после чего внезапно просыпалась от кошмаров. Я пытался ее будить, произнося те слова, которые она выкрикивала в состоянии острой тревоги. Когда она просыпалась, я пытался ее удержать в связи с ситуацией тревоги и пытался сделать так, чтобы она вспоминала всякие травматические события из своего детства. Я так и не понял, что же привело ее к реконструкции событий своего рождения, но эти воспоминания явным образом появлялись при воспоминаниях о травматических переживаниях на разных этапах ее развития. Они все характеризовались сильной интенсивностью.
Недавно эта пациентка занималась с девочкой семи лет, страдающей аутизмом. Внезапно Х. заболела и не смогла предупредить, что она не сможет заниматься этой девочкой весь день. Я смог навестить ее дома и увидел, что она страдает болезнью, которая для нее не была новой. Она слегла от страдания, которое она называла «черной дырой». В этом состоянии она не могла ничего делать, даже накормить себя. (Состояние, похожее на кататоническую шизофрению). И спустя неделю или десять дней, она вновь пришла в себя. В первый же день, когда она вновь пришла ко мне, она села и спросила: «Откуда эта черная дыра? С чем это можно связать»? У меня не было никакой мысли, и я это ей сказал. Она начала говорить, и из ее речи я стал понимать, что когда она работала с этой маленькой девочкой семи лет, она идентифицировалась с ней и стала себя вести так, как вела себя эта девочка. Она пришла к пониманию того, что эта девочка переживает состояние острой тревоги, и  она ощущала страх передвигаться в метро, тогда Х. попыталась взять эту девочку в метро, отвлекая ее внимание для того, чтобы показать девочке, что метро не такое уж и тревожащее место. Все это заставило меня понять, что Х. сама переживала вместе с этой девочкой опыт собственного рождения. Для нее все это сопровождалось ощущением удушья. После этого Х. начала чувствовать себя лучше и стала понимать, что с ней происходило.
Истерические пациенты дают нам ощущение, что они играют роль, однако, мы знаем, что их эмоциональные переживания настоящие. В терапиях с детьми заметно, что игра в рождение очень важна, материал этих игр исходит из того, что эти дети обнаруживают по поводу своего рождения из разных историй, наблюдений. Появляется ощущение, что именно тело ребенка знает, что такое рождаться. Возвращаюсь к термину «опыт рождения». Для меня замечания Фройда становятся более понятными, поскольку он отличает опыт переживания рождения от травмы рождения. Бывает, что рождение протекает без всяких затруднений, и тогда оно относительно мало значительно, и наоборот, опыт осложненного рождения становится травматизмом и имеет большое значение.
Если переживание рождения было нормальным, в анализе материал о рождении не привлекает к себе внимание. Он существует, но если аналитик не думает в терминах рождения, тогда и пациент не ставит вопрос в этих терминах. Так же, если рождение было травматичным, появляется другая схема. Она появляется в разных деталях, которые необходимо интерпретировать и понимать в подходящий момент. Я должен подчеркнуть, что интерпретации травматизма рождения не приводят к быстрому облегчению. Но если травма была, необходимо это учитывать и сделать так, чтобы этот материал был принят, как и другой материал пациента.
Желательно различать три категории опыта рождения. Первое – нормальное, то есть здоровое. В случае, когда рождение представляется ценным позитивным опытом, он предоставляет схему нормальной жизни. Таким образом, опыт рождения становится одним из всех опытов нормального развития доверия к себе, к окружающему миру и состоянию безопасности. Во второй категории опыт возможного травматического  рождения комбинируется с последующими травматическими факторами, исходящими из окружения, они друг друга усиливают.
Далее я обращусь к опыту травматического рождения экстремального характера, которое я отношу к третьей категории.
Я не думаю, что все то, что происходит с тревогой, определяется травмой рождения, потому что тогда нормальное рождение никогда не должно вызывать тревогу.
Хочу обсудить слово «встревоженный». Не могу думать о новорожденном, как о переживающем при рождении тревогу, поскольку у него нет способности к вытеснению и вытесненного бессознательного. Если же тревога означает нечто более простое как испуг или реакция раздражения, тогда это понятно. Думаю, что  тревога означает состояние индивида, находящегося в психическом состоянии,  которое он не может ни понять, ни избежать, то есть он не дает себе отчета о том, что с ним происходит – речь идет о вытесненном бессознательном. Если же он сознательно понимает, что с ним происходит, тогда уже говорят не о тревоге, а о страхе, злости, гневе и т. д.
В статье «По ту строну принципа удовольствия» Фройд пишет: «Тревога отмечает состояние, в котором ожидание опасности и подготовка к этому является неизвестностью». Я думаю, что можно использовать термин «тревога» лишь по отношению к взрослому индивиду со способностью к вытеснению. По моему мнению, опыт нормального рождения может обеспечить развитие сильного Я.  Хочу обратить внимание на то, каким образом «травма рождения» встречается  в аналитических ситуациях.
Одной из сложностей психоанализа является знать, в любой момент трансференциальных отношений, возраст пациента,  его инфантильное состояние. Интерпретация травмы рождения во многих случаях анализа бесполезна, тем более, если этот материал возникает в сновидении, который интерпретируется на разных уровнях. Многие пациенты становятся на протяжении сеанса вновь детьми, и когда это происходит, много вещей становится понятным даже, если мы об этом не говорим.
 

Опыт рождения

Фройд уже говорил о том, что опыт рождения сознательно не переживается как отделение от материнского тела. Можно говорить, что во время рождения ребенок находится в некотором психическом состоянии. Все будет нормально, если развитие этого ребенка не будет нарушено ни в аффективном, ни в психическом плане. Очевидно, еще до  рождения существует предпосылка аффективного развития, и, возможно, так же до рождения есть уже способность идти дальше в своем эмоциональном рождении, используя ложный путь; для здорового ребенка  изменения, исходящие из окружения, являются положительными стимулами, если они не превышают некого уровня, при превышении этого уровня, эти изменения станут неблагоприятными, поскольку они продуцируют реакцию. На таком раннем этапе развития у Я нет достаточных сил для такой реакции без риска потерять свою идентичность.
Вспоминается пациентка, которая  имела подавленную и очень ригидную мать, которая после рождения крепко прижимала ее к груди, не отпуская ни на секунду, потому что боялась, что она упадет. Естественно, эта пациентка переживала это все как большое давление. Вместе с ней мы пришли к следующему выводу, эта пациентка сказала: «Вначале индивид как мыльный пузырь, если давление извне адаптируется к внутреннему давлению, тогда пузырь является значительным, то есть self ребенка. Если же давление извне больше давления внутри пузыря, тогда не пузырь имеет значение, а окружение. Пузырь адаптируется к давлению окружения». Придя к такому пониманию, впервые эта пациентка почувствовала, что в анализе она придерживается расслабленной матери, то есть живой и готовой адаптироваться к своему ребенку.
До рождения  и,  в частности, если рождение запаздывает, дети переживают опыт, в котором стресс касается больше окружения, а не его self. Таким образом, природный процесс рождения переживается больше, но присоединяется к чему-то уже знакомому для ребенка. Во время рождения ребенок является тем, кто реагирует и для него важно окружение, после рождения он возвращается к состоянию, в котором важным является сам ребенок. Если у него хорошее здоровье, то еще до рождения ребенок готов к некоему  поклонению со стороны окружения, и у него есть опыт возвращения от состояния реакции к состоянию, когда ему не надо реагировать – это единственное состояние, в котором его self может начать свое существование.
Я не поддерживаю мнение, что начало дыхания для ребенка травматично. Нормальное рождение не травматично. Состояние «травмы рождения» становится травматичным  на психологическом плане. Непрерывность жизни индивидуума прерывается реакциями окружения. «Травма рождения»  может вызывать такие реакции окружения, что они откладываются в памяти ребенка, и они могут повторяться в последующей жизни.  Наиболее важной травмой является та, которая заставляет реагировать. На этой ранней стадии развития, реагировать, значит, мгновенно потерять свою идентичность, что приводит к переживанию острого чувства небезопасности, и на этой основе можно ожидать в последующем другие опыты прерывания континуума бытия и отсутствие надежды по отношению развития собственной жизни. В типичных  настоящих воспоминаниях о рождении, есть чувство захвата несколькими вещами из внешнего мира,  и это ведет к беспомощности. Во время родов  мать должна выдержать процесс, сравнимый с опытом своего младенца в это же время.
Состояние беспомощности ведет к невозможности выдержать этот опыт, поскольку младенец переживает нечто, о чем он не знает – придет ли этому конец. Один военнопленный рассказывал, что самое страшное было то, что он не знал, когда же придет конец его заключению, поэтому он переживал три года в этих условия так, как- будто он был  присужден к заключению на двадцать лет. Для младенцев было бы легче, если можно было им сообщить, что процесс рождения будет длиться ограниченное время. Во время рождения ребенок имеет лишь рудиментарные знания о том захвате, который продуцирует реакцию, как будто бы нормальный процесс рождения может быть принят как новый пример того, что уже было продуцировано, но осложненное рождение переходит за пределы какого-либо опыта и вызывает реакции.
В случаях осложненного рождения формируется очень незрелое Я, потому что ребенок должен справиться с окружением, которое хочет быть абсолютно значимым. Может развиться лишь фальшивая интеграция, что приводит к развитию определенного типа абстрактного мышления, которое не является натуральным. Есть еще альтернатива. В одних случаях развивается преждевременно интеллект, в другом случае – интеллект не может развиваться. Между этими двумя полюсами все остальное бесполезно. Ребенок, который вынужден реагировать, так же вынужден выйти из своего состояния существования, и может вернуться к этому состоянию лишь при определенных условиях. Поскольку он реагирует, ребенок переходит в состояние не существования, он начинает не быть. Окружение, которое его захватило, не может быть еще ощущаемым ребенком как проекция собственной агрессии, потому что он не достиг того этапа развития, на котором это имело бы для него смысл. По моему мнению, сложная травма рождения может вызвать состояние, которое я называю конгенитальной, но не наследственной паранойей. Те наблюдения за маленькими пациентами, которые есть у меня, позволили мне ощутить, что сразу после рождения существует сложный параноидный фон. Могу проиллюстрировать это сновидением пациентки, которое появилось у нее как реакция на прочтение статьи Ранка «Травма рождения». Ей приснилось, что она находится под кучей гравия. Страдание ее тела было чрезвычайной чувствительности, граничащее с невозможностью представить его. Ее кожа горела, что ею ощущалось как чрезмерная чувствительность и ранимость. Ее жгло везде. Она ощущала ту опасность, которая была в ситуации, если кто-то придет к этому гравию и сделает что-то, чтобы позаботиться о ней. В любом случае ее положение было нестерпимым. Все это сопровождалось невыносимым чувством, сравнимым лишь с переживаниями при попытке к самоубийству. «Это просто, это больше не может длиться, я больше не могу выдержать. Это ужасно иметь тело и разум, который больше ничего не выдерживает. Это абсолютно невозможная работа. Если бы они меня оставили в покое».
Вот что происходило во сне: кто-то приходил и лил масло на гравий, под которым она находилась. Это масло протекало сквозь камешки и касалось ее кожи. Все тело покрылось этим маслом, и кожа почти зажила, оставался лишь один болезненный участок посередине груди, поверхностью треугольной формы, куда масло не добралось и откуда выходило нечто, похожее на пуповину или пенис.
Эта пациентка была психотичкой. Тот, кто лил на нее масло, был я, аналитик, и ее сновидение говорило о некотором доверии ко мне, однако, само сновидение является реакцией на  наступление (чтение книги Ранка).

 

Голова

При нормальном рождении, именно голова ребенка проходит первая и расширяет родовые пути. Этот факт позже неоднократно вспоминается, и именно этот способ главный при прохождении вперед.  Гастеред в книге «Мои подвалы» вносит термин «reputation», что означает в переводе «передвигаться вперед, ползти по-пластунски». Для этого передвижения характерно то, что руки не задействованы. И каким образом движение осуществляется до конца не понятно. Я думаю, что при нормальном рождении это движение не сопровождается ощущением беспомощности. Ребенок должен ощущать, что это движения плавания,  и эти движения способны продвигать вперед. Само рождение ощущается ребенком как счастливый  исход его   личных усилий. То есть, я не думаю, что есть достаточно данных о том, что в процессе рождения ребенок чувствует себя беспомощным. Вполне возможно, что остановка процесса рождения может привести к такому ощущению.
Возможно, что остановка родов сопровождается сужением родовых путей вокруг головки ребенка, и я считаю, что головная боль по типу  опоясывающей напрямую связана с этим моментом рождения, который вспоминается на соматическом уровне. Существует много ощущений, связанных с головой и ее переживаниями во время прохождения по родовым путям. Я думаю, что всякие каски и капюшоны играют важную роль для облегчения некоторых переживаний: как будто бы self дополнительно защищен от выхода за пределы головы.

 

Грудь

После головы именно грудь становится самой важной частью тела. У разных авторов мы находим много воспоминаний о сжимающих кругах. Эти сжимания могут быть желаемыми, мы их видим у многих первертов, а также в деталях одежды. Можно говорить, что индивидуум с ярко выраженным мнестическим следом, о таком сжимании предпочитает ощущать уже известное переживание, а не страдать от бредового сжимания, базированного на мнестических следах рождения. Эти сжимания во время травматического рождения могут быть очень сильными. Во время рождения в ответ на это сжимание ребенок сделает движение вдоха, а после рождения его крик станет выражением жизни через выдох. В этом событии мы видим пример различия между реакцией и просто продолжением быть. В случаях осложнений переход к нормальному крику недостаточно естественен и может выразить некую спутанность между гневом и выражением этого гнева. Этот реакционный гнев мешает Я установиться. Часто гнев становится синтонным с Я.
С грудью связано и еще нечто: чувство, что есть какое-то отсутствие, отсутствие которое может уменьшиться если дыхание было бы свободным. В случае одной пациентки шести лет, которая родилась в состоянии выраженной асфиксии, очень часты ее жалобы на отсутствие кислорода. Это ощущение было ее главным симптомом.

 

ВЫВОДЫ:

Для того чтобы сохранить индивидуальную жизнь с самого начала субъекту необходимо, чтобы его окружение  оказывало на него минимальное давление. Все люди пытаются обнаружить у себя такое рождение, начиная с которого нить их собственной жизни не была бы нарушена чрезмерными реакциями и, чтобы они не потеряли ощущение континуума собственного существования. Физическое здоровье индивидуума устанавливается матерью, которая в зависимости в своей преданности к ребенку способна активно к нему адаптироваться. Это предполагает состояние расслабленности у матери, а так же ее понимание  потребностей ребенка, это понимание исходит из ее способностей идентифицироваться с ребенком. Это отношение между ребенком и матерью начинается еще до рождения и продолжается в самом процессе рождения и после него. Считаю, что «травма рождения»  является прерыванием континуума существования ребенка; поскольку это прерывание значительно, сами детали  того, что привело к этому прерыванию  и того, как же ребенок реагировал, трансформируются в свою очередь в значительные, неблагоприятные факторы для развития Я. В большинстве случаев травматизм рождения значим и входит большей своей частью в то, что толкает к возрождению.  А в некоторых случаях этот неблагоприятный фактор настолько важен, что индивидуум лишен всякого шанса развиваться нормально в аффективном плане, даже если впоследствии внешние факторы были достаточно благоприятны.
Учитывая теорию тревоги, считаю ошибочным связывать столь универсальный феномен как тревогу с частным типом рождения: с травматическим рождением. Возможно, логичнее попытаться привязать тревогу к опыту нормального рождения, однако, идея, которую я привел в этой статье, является той, что мы мало что знаем об опыте рождения с точки зрения ребенка для того, чтобы  настаивать на том, что существует связь между тревогой и рождением. Мне кажется, что опыт травматического рождения определяет не настолько схему последующей тревоги, насколько последующего преследования.

ПОВТОРЕНИЕ

Изучение «травмы рождения» очень важно. Ключ к пониманию инфантильной психологии, к которой относится и «травма рождения», может обнаружиться лишь вместе с психоаналитическим опытом, в котором есть регрессия. Материал о рождении выявляется значительным способом, пациент зачастую показывает другими знаками, что он находится в инфантильном состоянии: ребенок играет с игрушками, которые символизируют рождение, а взрослый приносит фантазмы, связанные с этим же периодом.  И в первом и во втором случае мы имеем дело с постановкой мнестических следов опыта рождения, и это дает нам материал для изучения травмы рождения. Психотики имеют тенденцию переживать вновь феномены очень раннего детства.
Поскольку тревога является универсальным феноменом, она не может быть в корреляции с одним лишь частным случаем рождения, даже с травматическим. Объяснение, что есть  клиническая связь между проявлениями тревоги и «травмой рождения», может быть вызвано тем, что «травма рождения» определяет схему последующего преследования; то есть «травма рождения» определяет непрямым способом то, как тревога будет проявлять себя.  Из этой теории вытекает то, что паранойю  можно считать конгенитальной, а не наследственной. Гринек считает, что существует предрасположенность к тревоге. Я установил связь между «травмой рождения» и психосоматическими нарушениями, а именно, головными болями и нарушениями дыхания.
Фройд признавал, что существует некий континуум между внутриутробной и внеутробной жизнью. Я не думаю, что мы знаем насколько Фройд использовал свой клинический опыт для того, чтобы установить это. Мы можем считать, что с самого начала тело и психика развиваются вместе, и лишь потом разделяются один от другого. Перед рождением мы можем  сказать, что психика существует, что существует у каждого свой курс, свой континуум переживаемого. Этот континуум мы можем назвать началом self, и он периодически прерывается реакциями на окружение. Self начинает включать воспоминания об этих ограниченных фазах, в которых реакция на давление окружения нарушает континуум. С самого рождения ребенок готов к таким фазам, и я считаю, что вне травматических родов реакция на окружение, которая накладывается на процесс родов, не превышает готовность ребенка их встретить.
Считается, что новый опыт дыхания является травматичным для ребенка. Я же считаю, что речь идет о затруднении дыхания из-за долгих родов, этот опыт становится травматичным.
Мне кажется, что если интеллект начинает функционировать как что-то отличительное в психике, то лишь в связи с невыносимыми фазами реакции, как будто бы интеллект пытается защищать психику от давлений извне и пытается сделать существование непрерывным. В более травматичной ситуации интеллект развивается чрезмерно и может казаться, что он имеет большее значение, чем сама психика. Цель этого развития – сохранение психики.
Не существует аналитического лечения лишь одной «травмы рождения».

 

© 2014 Перевод с английского Коротецкой А. И

Статья Винникотт Д.В. Наблюдение детей в стандартной ситуации.

Первоисточник: «International of Psycho-Analysis. — 1941. — Vol.22. Перевод с английского: В.В.Старовойтова, А.Е.Шуткова….

Вот уже 20 лет я в моей клинике в Paddington Green Children’s Hospital наблюдаю детей и часто делаю подробные записи об их обычном поведении на приеме*. Я надеюсь постепенно собрать и представить на обсуждение многочисленные вопросы, которые возникают при этом и представляют практический и теоретический интерес. Однако в данной статье я бы хотел ограничиться описанием некоторой стандартной ситуации и возможностей ее использования в исследовательских целях. Кроме того, я описываю случай семимесячного ребенка, у которого во время наблюдения были и прошли приступы астмы, поскольку этот случай представляет значительный интерес с психосоматической точки зрения

Я хочу, насколько это возможно, описать обстановку (setting) наблюдения и столь знакомую мне «стандартную ситуацию», как я это называю, т.е. ситуацию, в которой оказывается каждый ребенок, попадающий ко мне в клинику на консультацию….

У меня в клинике матери с детьми ожидают своей очереди в коридоре перед большой комнатой, где я работаю, и выход одной матери с ребенком является сигналом для входа другой. Большая комната выбрана потому, что достаточно многое можно увидеть и сделать уже за то время, пока мать с ребенком идет от двери ко мне в противоположный конец комнаты. За это время я успеваю выражением лица установить контакт с ней и, возможно, с ребенком и припомнить их случай, если только это не новый пациент….

Если это младенец, я прошу мать сесть напротив меня так, чтобы между нами был угол стола. Она садится и устраивает ребенка на коленях….

Как правило, я кладу на край стола прямоугольную блестящую лопатку (шпатель) и предлагаю матери устроить ребенка так, чтобы он мог, если захочет, дотянуться до лопатки. Обычно мать сразу понимает меня и мне остается только объяснить ей, что какое-то время она и я будем минимально вмешиваться в ситуацию, чтобы предоставить ребенку свободу действий. По отношению матерей к этому предложению можно понять, как они обращаются с ребенком дома: если они боятся, как бы ребенок не получил инфекцию, или испытывают сильные моральные предубеждения против того, чтобы он засовывал вещи в рот, если они суетны или импульсивны, то все это проявится….

Знать, что свойственно матери, очень важно. Но обычно они следуют моему предложению. Таким образом, мы имеем следующую ситуацию: ребенок на коленях матери, новое лицо (мужчина в данном случае), сидящее напротив, и блестящая лопатка на столе. Я могу добавить, что, если присутствуют посетители, мне часто приходится готовить их более тщательно, чем мать, потому что они склонны улыбаться и проявлять активность в отношении ребенка — в той или иной форме выражать свою любовь или дружелюбие к нему. Если посетитель не может соблюсти дисциплину, требуемую ситуацией, то процесс наблюдения теряет смысл, ибо сразу становится излишне запутанным….

Поведение младенца.

Ребенка неизбежно привлекает блеск металлического предмета, которым, возможно, поигрывают. Иногда при этом присутствуют другие дети, они достаточно хорошо знают о стремлении ребенка взять лопатку. (Часто они не выдерживают, видя колебания ребенка, когда они заметно выражены, — хватают лопатку и суют ему в рот. Однако мы забегаем вперед.) Итак, мы имеем перед собой ребенка, привлекаемого очень заманчивым предметом, и сейчас я опишу то, что, по моему мнению, является нормальной последовательностью событий. Я считаю, что любое отклонение от того, что я называю нормой, имеет значение….

Стадия 1. Ребенок кладет руку на лопатку, но в этот момент неожиданно открывает для себя, что ситуация требует размышления. Он находится в затруднительном положении. Либо он большими глазами смотрит на меня и на свою мать, причем рука его находится на лопатке, а тело совершенно неподвижно, — он смотрит и ждет, — либо в некоторых случаях полностью теряет интерес к лопатке и лицом зарывается в кофту матери. Обычно можно организовать ситуацию таким образом, что активных уговоров не потребуется, и тогда чрезвычайно интересно наблюдать, как постепенно и спонтанно возвращается интерес ребенка к лопатке….

Стадия 2. На протяжении всего «периода сомнений», как я это называю, тело ребенка остается неподвижным (но не напряженным). Постепенно он становится достаточно смелым, чтобы дать развиться своим чувствам, после чего картина меняется чрезвычайно быстро. Момент перехода первой фазы во вторую легко наблюдаем: когда ребенок осознает реальность своего желания взять лопатку, его рот становится вялым, язык выглядит толстым и мягким, происходит обильное выделение слюны. Вскоре он засовывает лопатку себе в рот и начинает жевать ее деснами, как бы копируя отцовское курение трубки. Изменение в поведении ребенка удивительно. Вместо ожидания и неподвижности теперь развивается уверенность в себе, движения тела становятся свободными, последнее имеет отношение к манипулированию лопаткой….

В порядке эксперимента я часто пытался на «стадии сомнений» поднести лопатку ко рту ребенка. Обнаружилось, что, независимо от того, соответствуют ли его сомнения описанной выше норме или отличаются от нее по степени или качеству, невозможно на этой стадии поднести лопатку ко рту ребенка, избегая насилия. В тех случаях, когда сопротивление сильно, любая моя попытка приблизить лопатку к ребенку вызывает крик, дистресс или явно выраженные ощущения боли….

Теперь ребенок, кажется, чувствует, что лопатка — это его собственность, что она находится в его власти и полностью доступна для использования в качестве средства самовыражения. Он ударяет ею по столу или металлическому подносу, который находится здесь же, на столе, производит столько шума, сколько может; или сует лопатку мне или матери в рот и очень доволен, если мы изображаем, что он нас кормит. Он, несомненно, приглашает нас поиграть в кормление и расстраивается, если мы не додумываемся взять вещь в рот и портим игру. Отмечу, что я не видел каких-либо данных, свидетельствующих об огорчении ребенка из-за того, что лопатка на самом деле не является ни пищей, ни ложкой….

Стадия 3. Существует третья стадия. В третьей стадии ребенок как бы случайно роняет лопатку. Если ее поднять — он радуется, снова играет с ней и вновь бросает, на этот раз уже менее случайно. Снова получив лопатку, он бросает ее намеренно и получает совершенное удовольствие, агрессивно освобождаясь от нее; особенно он радуется, когда лопатка издает звук от удара о пол….

Завершается эта стадия[1], когда ребенок либо изъявляет желание слезть вместе с лопаткой на пол, где он снова начинает жевать ее и играть с ней, либо когда лопатка ему надоедает и он переключает свое внимание на какой-нибудь другой предмет поблизости….

Это подходит как описание нормы только для возраста между пятью и тринадцатью месяцами. У детей старше интерес к предметам становится столь широким, что, если лопатка игнорируется, а ребенок тянется, например, к салфеткам, то я не могу быть уверен в том, что существует реальное сопротивление по отношению к первому интересу. Другими словами, ситуация быстро становится сложной и приближается к обычной аналитической ситуации, которая развивается в анализе двухлетнего ребенка, с той помехой для аналитика, что из-за неумения ребенка говорить продуцируемый материал соответственно труден для понимания. Тем не менее до тринадцати месяцев в стандартной ситуации отсутствие у ребенка речи не является помехой….

После тринадцати месяцев детские тревоги по-прежнему склонны отражаться в стандартной ситуации. Именно его позитивный интерес становится слишком широким для ситуации (setting) наблюдения. Я обнаружил, что терапевтическая работа в стандартной ситуации возможна, однако эта статья не посвящена исследованию терапевтических возможностей такой работы. Я приведу случай, описанный в 1931 году и свидетельствующий о возможности такой работы. В последующие годы я утвердился в своем мнении….
Это случай девочки, которая с шести до восьми месяцев лечилась в связи с нарушением питания, предположительно вызванного инфекционным гастроэнтеритом. Болезнь нарушила эмоциональное развитие, и ребенок стал раздражительным, неудовлетворенным, со склонностью к тошноте после еды. Девочка полностью перестала играть и до девяти месяцев не только плохо общалась с людьми, но у нее начались припадки. К одиннадцатому месяцу припадки участились. К двенадцати месяцам у ребенка усилились судороги, после которых наступала сонливость….

 

К этому времени я начал наблюдать девочку. Я наблюдал ее через каждые несколько дней, уделяя ей по двадцать минут в ситуации, близкой к стандартной, но держа ребенка у себя на коленях. На одной из консультаций, когда я взял ее на колени для наблюдения, она украдкой пыталась укусить мой палец. Через три дня я вновь усадил ее к себе на колени и стал ждать, что она будет делать. Она трижды укусила мой палец так сильно, что почти прокусила кожу. После чего в течение пятнадцати минут непрерывно играла, бросая лопатку на пол. При этом она все время плакала, как действительно несчастный ребенок. Через два дня я взял ее на колени на полчаса. В предыдущие два дня у нее были четыре приступа судорог. Вначале она плакала, как обычно, снова сильно кусала мой палец, в этот раз никак не проявляя чувства вины, после чего началась игра с кусанием и бросанием лопатки. У меня на коленях она научилась получать удовольствие от игры. Через некоторое время она стала трогать пальцы ног….

Позже пришла мать и сказала, что со времени последнего приема девочка стала «другим ребенком». У нее не только прекратились судороги, но и без применения снотворного установились хороший сон ночью и хорошее настроение днем. Одиннадцать дней улучшения сохранялись без применения лекарственных средств; судороги не появлялись в течение четырнадцати дней, и мать попросила закончить лечение….

Я навестил девочку год спустя; выяснилось, что с момента нашей последней встречи никаких настораживающих симптомов не наблюдалось. Я нашел абсолютно здорового, счастливого, вежливого и дружелюбного ребенка, увлеченного игрой и свободного от обычных тревог….

Подвижность личности ребенка и то, что его чувства и бессознательные процессы так близки к ранним стадиям детства, делают возможным лечение за несколько посещений. Эта подвижность, однако, должна также означать, что ребенок, нормальный к одному году, или ребенок, на которого в этом возрасте лечение подействовало благотворно, еще не находится вне опасности. Он по-прежнему подвержен неврозам на более поздней стадии и заболеваниям в результате вредного воздействия окружения. Тем не менее, если первый год ребенка прошел хорошо, то это дает основания для хорошего прогноза….

 

Отклонение от нормы…

Я говорил, что важно любое отклонение от того, что я стал считать нормой поведения в стандартной ситуации. Главное и наиболее интересное отклонение касается первоначальной нерешительности, которая может либо быть чрезмерной, либо отсутствовать. Один ребенок с самого начала не станет выражать какой-либо интерес к лопатке, и пройдет много времени, прежде чем этот интерес станет в нем заметен или ребенок наберется храбрости открыто проявить его. Другой на его месте, наоборот, в одну секунду схватит лопатку и засунет в рот. И то, и другое — отклонение от нормы. Если торможение носит выраженный характер, то последует больший или меньший дистресс, причем он может быть и очень сильным. В других случаях отклонения от нормы ребенок хватает лопатку и сразу же бросает ее на пол, причем повторяет это столько раз, сколько наблюдатель возвращает ее обратно. Почти наверняка существует связь между этими, а также другими отклонениями от нормы и отношением ребенка к еде и к людям. …

Пример использования техники.

Стандартная ситуация, описанная мною, является инструментом, который может использовать любой для наблюдения за любым ребенком, посещающим клинику. Но прежде обсудим теорию нормального поведения ребенка в этой ситуации, в качестве иллюстрации я приведу пример с ребенком-астматиком, у которого два раза во время осмотра начинались приступы. Это могло бы показаться случайным, если бы не тот факт, что ребенок наблюдался по установившемуся шаблону и если бы не тот факт, что детали его поведения можно было сравнивать с поведением других детей в аналогичной ситуации. Применяемая техника позволила нам связать астму не с переживаниями ребенка, а с особым чувством и с особой ясно определяемой стадией в знакомой последовательности событий.

Маргарет, семимесячную девочку, мать принесла ко мне на консультацию из-за того, что накануне ночью ребенок все время тяжело и шумно дышал. В остальном это вполне благополучный ребенок, который хорошо спит и ест. Отношения с обоими родителями хорошие, в особенности с отцом, работающим в ночную смену, — он проводит с девочкой много времени. Она уже говорит «dad-dad», но не «ma-ma». На мой вопрос «К кому идет Маргарет при затруднениях?», — мать ответила: «Она идет к отцу, он в состоянии уложить ее спать». В семье есть еще сестра старше на шестнадцать месяцев, здоровая девочка, и эти два ребенка играют вместе и любят друг друга, хотя рождение младшей девочки вызвало некоторое чувство ревности у старшей….

Мать сообщила, что сама страдала астмой, когда забеременела вторым ребенком, а первому было семь месяцев. Она сама плохо себя чувствовала все это время, и лишь за месяц перед консультацией, ее астма прекратилась. Ее мать тоже страдала астмой с тех пор, как у нее появились дети. Контакт с Маргарет у матери хороший, она благополучно кормит дочь грудью. Симптом, астма, не появляется совершенно неожиданно. Мать сообщила, что в течение трех дней Маргарет была беспокойна во сне, непрерывно спала только по десять минут, просыпаясь с плачем и дрожью. В течение месяца она засовывала кулачок себе в рот, а с недавнего времени эти жесты стали компульсивными и тревожными. Три дня она слегка кашляла, но тяжелое дыхание ясно определилось только в ночь перед консультацией….

Интересно описать поведение ребенка в стандартной ситуации. Вот мои подробные записи, сделанные в то время. «Я положил лопатку на стол, и ребенок немедленно с интересом посмотрел на нее, посмотрел на меня долгим взглядом огромных глаз — и вздохнул. Это продолжалось пять минут. Ребенок был не в состоянии решиться взять лопатку. Когда, наконец, девочка взяла ее, то сначала не решалась засунуть в рот, хотя было совершенно ясно, что ей этого хочется. Через некоторое время Маргарет, словно получив поддержку с нашей стороны, обнаружила, что это возможно. Когда она брала лопатку, я заметил обычное выделение слюны. Затем последовали несколько минут наслаждения от сосания». Отметим, что такое поведение соответствует тому, что я называю нормой….

«На второй консультации Маргарет потянулась за лопаткой и снова засомневалась точно так же, как в первый визит, и снова только постепенно обрела способность уверенно взять ее в рот и получать удовольствие. Она с гораздо большим нетерпением, чем в первый раз, сосала лопатку и при жевании производила шум. Вскоре она намеренно уронила лопатку на пол, а когда вновь получала ее, то играла возбужденно и с шумом, глядя на мать и на меня, очевидно довольная, и брыкалась. Наигравшись, она бросала лопатку, снова клала в рот, когда та возвращалась к ней, бурно взмахивала руками. Потом она начала интересоваться другими предметами, лежавшими рядом, в том числе лотком. Наконец она уронила лоток, а когда стало видно, что она хочет на пол, мы спустили ее с лотком и лопаткой, и она очень довольна и живо смотрела на нас, играя со своими пальцами ног, с лопаткой и с лотком, но не с двумя этими предметами вместе. В конце она потянулась к лопатке, и казалось, что она хочет положить лопатку и лоток вместе, . В конце она потянулась к лопатке, и казалось, что она хочет положить лопатку и лоток вместе, однако она только оттолкнула ее вправо дальше от лотка. Когда лопатку вернули ей, она наконец с шумом бросила ее в лоток»….

(Главное для нашей темы содержится в первой части описания, но я привел его полностью, поскольку в случае более широкого предмета обсуждения любая деталь может представлять большой интерес. Например, ребенок только постепенно приходит к тому, чтобы разместить два предмета вместе. Это очень интересно и отражает его трудности, так же как растущая способность к взаимодействию одновременно с двумя людьми. Чтобы мои выводы были по возможности ясными, я оставляю обсуждение этих моментов до другого случая[2].)…

Описывая поведение ребенка в стандартной ситуации, я ничего не сказал о том, когда во время осмотра начались симптомы астмы. Ребенок сидел на коленях у матери, между ними и мной был стол. Мать держала Маргарет, обхватив ее грудь руками, т.е. поддерживая ее тело. Поэтому было легко заметить тот момент, когда у ребенка появился бронхиальный спазм. Движение рук матери указало на усиленное движение груди, были заметны как глубокий вдох, так и длительный, затрудненный выдох, кроме того, шумный выдох был слышен. Мать могла так же хорошо, как я, видеть, когда именно у ребенка наступает приступ астмы.Приступ астмы в обоих случаях начался в тот период, когда ребенок не решался взять лопатку. Девочка клала руку на лопатку и потом, поскольку ей приходилось контролировать свое тело, свою руку и свое окружение, у нее начинались симптомы астмы, включающие в себя непроизвольный контроль выдоха. Но когда она обретала уверенность в отношениях с лопаткой, взяв ее в рот, когда у нее текла слюна, когда неподвижность сменялась радостной активностью и когда наблюдение за другими сменялось самоуверенностью, — в этот момент симптомы астмы исчезали….
Через две недели приступы астмы у ребенка прекратились, если не считать двух случаев во время двух консультаций[3]. Вскоре (а именно, 21 месяц спустя после описанного эпизода) астма у ребенка совсем прошла, хотя предрасположенность к ней осталась[4]. Благодаря своему методу наблюдения я могу сделать некоторые выводы из этого случая относительно приступов астмы и их связи с чувствами ребенка..Главный вывод состоит в наличии достаточно тесной связи между бронхиальным спазмом и страхом, чтобы оправдать постулат об их взаимосвязи. Как показали наши наблюдения, проводимые в стандартной ситуации, для этого ребенка приступы астмы были связаны с моментом сомнения и нерешительности, порождавшим конфликт. Появлялся импульс. Этот импульс временно контролировался, и признаки астмы совпали в двух случаях с периодом контроля над импульсом. Это наблюдение, особенно если оно будет подтверждено другими подобными наблюдениями, может дать хорошую основу для обсуждения эмоционального аспекта заболевания астмой, особенно в сочетании с наблюдениями, сделанными в ходе психоаналитического лечения астматиков.

Обсуждение теории.

Нерешительность прежде всего ясно указывает на тревогу, хотя выглядит как норма. Фрейд (1926) говорил о «тревоге по поводу чего-то». Поэтому существуют два предмета обсуждения: то, что происходит с телом и психикой в состоянии тревоги, и то, по поводу чего возникает тревога….

Если мы спросим себя, почему ребенок сомневается после первого импульсивного жеста, я думаю, мы должны согласиться с тем, что это манифестация суперэго. Что касается ее источника, то я пришел к заключению, что в общем нормальная нерешительность ребенка не может быть объяснена ссылкой на родительскую установку. Но я не исключаю возможности того, что такие действия ребенка вызваны ожиданием сердитой или даже гневной реакции матери, проявляемой всякий раз, когда он берет или сосет что-нибудь. Родительское отношение в некоторых случаях действительно оказывает влияние….

Я научился быстро выявлять матерей, которые резко негативно относятся к тому, что ребенок сосет или подбирает вещи, но в целом, по моим наблюдениям, матери, приходящие ко мне в клинику, не препятствуют тому, что они расценивают как проявление обычного детского интереса. Среди этих матерей есть даже такие, которые приносят своих детей потому, что те, как им кажется, прекратили хватать вещи и брать их в рот, и матери видят в этом настораживающий симптом….

Кроме того, в том нежном возрасте, когда ребенку нет еще 14 месяцев, подвижность его характера провоцирует мать пресекать его попытки осуществлять свои желания, это стремление матери должно быть преодолено. Я говорю матери: «Здесь ребенок может делать то, что хочет, но нельзя открыто побуждать его к этому». Я обнаружил, что, когда дети не находятся в состоянии тревоги, они способны адаптироваться к меняющемуся окружению….

Определяет ли отношение матери поведение ребенка или нет, но я предполагаю, что неуверенность указывает на то, что ребенок ожидает вызвать гнев и, возможно, месть с ее стороны за потакание своим желаниям. Для того чтобы ребенок почувствовал себя испуганным даже перед по-настоящему и явно разгневанной матерью, он должен иметь в голове представление о сердитой матери. Как говорит Фрейд (1926): «С другой стороны, внешняя (объективная) опасность должна интернализоваться, чтобы стать важной для эго».

Если мать действительно злится, и у ребенка действительно есть основание ожидать ее гнева, когда он во время консультации хватает лопатку, то мы имеем дело с тревожными фантазиями ребенка, так же как и в обычном случае сомнений ребенка при совершенно спокойном отношении матери к такому поведению. «Что-то», вокруг чего формируется тревога, находится в мыслях ребенка, в идее потенциального зла или строгости, и в новой ситуации, все, что находится в голове ребенка, может проецироваться вовне..При отсутствии опыта запрета неуверенность предполагает конфликт или существование в психике ребенка фантазии, соответствующей воспоминаниями у другого ребенка своей действительно строгой матери. В любом случае как следствие ребенку приходится сначала обуздывать свой интерес и желание и он становится способен вновь обнаружить это свое желание только тогда, когда проверка окружения дает удовлетворительные результаты. Я создаю условия для такой проверки….

Можно сделать вывод, что «что-то», вокруг чего формируется тревога, представляет огромную важность для младенца. Для лучшего понимания этого «что-то» необходимо опереться на знания, полученные из анализа детей в возрасте от двух до четырех лет. Я говорю об этом возрасте потому, что, как обнаружила Мелани Кляйн, и я думаю так же все те специалисты, кто анализировал двухлетних детей, такой анализ дает нечто такое, чего не может дать анализ детей в возрасте 3,5 и 4-х лет, и определенно не может дать анализ детей в латентный период. Одна из черт ребенка в двухлетнем возрасте состоит в том, что первичные оральные фантазии, а также связанные с ними тревоги и защиты явно присутствуют у него наряду с вторичными и весьма развитыми психическими процессами. …

Идея о фантазиях младенцев принимается не всеми, но, вероятно, всякий, кто анализировал двухлетних детей, столкнулся с необходимостью постулировать наличие таких фантазий даже у семимесячных младенцев, подобных ребенку-астматику из ранее описанного случая. Они еще не связаны со словесными представлениями, но они полны содержания и богаты эмоциями, и можно сказать, что они образуют основу, на которой строится вся дальнейшая жизнь фантазий. …

Эти фантазии младенца связаны не только с внешней средой, но также с судьбой и взаимоотношениями людей и кусочков людей, которые фантастическим образом вошли в него (интроецировались) — вначале вместе с поглощением пищи, а потом независимо от того процесса, выстраивая таким образом его внутреннюю реальность. Ребенок ощущает что вещи внутри него являются хорошими или плохими точно таким же образом, как вещи вне него является хорошими или плохими. Качества хорошего и плохого зависят от относительной приемлемости цели в процессе принятия в себя. Это в свою очередь зависит от силы деструктивных импульсов, связанных с импульсами любви, а также от способности конкретного ребенка переносить тревогу, порождаемую деструктивными наклонностями. Кроме того, в связи со всем этим, должна приниматься во внимание также природа детских защит, включая степень развития способности ребенка к репарации.Все это можно суммировать, говоря о том, что способность ребенка иметь живое представление о том, что он любит, и сохранять веру в свою собственную любовь оказывает существенное влияние на то, насколько, как он чувствует, хороши или плохи вещи внутри и вне него; и это до некоторой степени верно даже для детей, которым всего несколько месяцев. Кроме того, как показала Мелани Кляйн, существует постоянный обмен и тестирование между внутренней и внешней реальностью; внутренняя реальность всегда строится и обогащается за счет инстинктивного опыта по отношению к внешним объектам и за счет влияний со стороны внешних объектов (в той мере, в какой такие влияния могут быть осознаны); и внешний мир постоянно познается и отношение к нему индивида обогащается вследствие существования у него полного жизни внутреннего мира….

Инсайты и убежденность, получаемые при анализе маленьких детей, могут быть применены и в обратном направлении при обращении к первому году жизни ребенка, подобно тому, как Фрейд использовал то, что он находил у взрослых, для понимания не только конкретного пациента как ребенка, но и для понимания детей в целом. …

Полезно наблюдать младенцев непосредственно, причем для нас это необходимо. Правда, во многих отношениях, анализ двухлетних детей говорит нам о младенце гораздо больше, нежели непосредственное наблюдение за самим младенцем. Это и не удивительно: уникальность психоанализа как инструмента исследования состоит, как мы знаем, в его способности обнаруживать бессознательную часть психики, связывать ее с сознательной частью и таким образом давать нам полное понимание анализируемой личности. Это верно даже для младенцев и маленьких детей, хотя прямое наблюдение может сказать нам очень много, если мы действительно знаем, как смотреть и чего следует искать. Правильная процедура состоит, очевидно, в получении всего того, что могут дать нам как наблюдение, так и анализ, и в том, чтобы одно помогало другому. …

Теперь я хочу сказать кое-что о физиологии тревоги. Удовлетворительны ли ссылки описательной психологии на то, что она не поддается описанию в простых терминах, поскольку проявляется по-разному в разных случаях и в разное время? Согласно этой доктрине, тревога может сопровождаться бледностью и потоотделением, а также рвотой, диареей и тахикардией. Как мне удалось убедиться в моей клинике, действительно существуют несколько альтернативных манифестаций тревоги, затрагивающих наблюдаемые органы или функции. У тревожного ребенка во время физического обследования в кардиологической клинике сердце может глухо стучать, или иногда почти останавливаться, биться усиленно или замедленно. Чтобы понять, что происходит, когда мы наблюдаем эти симптомы, я думаю, мы должны знать что-то о чувствах и фантазиях ребенка. Тогда яснее станет то количество тревоги и гнева, которое к ним примешивается, как и механизмы защиты против этого. …

Хорошо известно, что диарея не всегда является предметом только физиологии. Аналитический опыт с детьми и взрослыми показывает, что часто это процесс, сопровождаемый бессознательным страхом перед определенными вещами, которые находятся внутри и которые будут наносить вред личности, если будут оставаться внутри. Индивид может знать о своем страхе импульсов, но, хотя это справедливо, это еще не вся правда, поскольку также верно, что он бессознательно боится каких-то особых плохих вещей, которые существуют для него «где-то». «Где-то» — значит либо вне его самого, либо внутри него, а обычно и там, и там. Эти фантазии могут, конечно, в определенных случаях и до некоторой степени осознаваться индивидом, и они окрашивают описание ипохондриком его страданий и чувств. …

Если исследовать нерешительность младенца в моей стандартной ситуации, можно сказать, что психические процессы, лежащие в основе нерешительности, похожи на те, что лежат в основе диареи, хотя и противоположны по своему действию. Я взял диарею, но мог бы взять любой другой физиологический процесс, который может усиливаться или тормозиться в соответствии с бессознательной фантазией, оказывающей влияние на данную функцию или орган. Таким же образом, при рассмотрении нерешительности младенца в стандартной ситуации, можно сказать, что даже если его поведение является манифестацией страха, все же остается место для описания этой нерешительности в терминах бессознательных фантазий.Наблюдаемое нами происходит вследствие того, что импульс, побуждающий младенца дотянуться и взять, подчиняется контролю — вплоть до временного отрицания самого импульса. Само содержание мыслей младенца недоступно прямому наблюдению, но, как я сказал, это не означает, что у него нет таких мыслей, связанных с бессознательными фантазиями, существование которых в случае ребенка более старшего возраста или взрослого, которые колеблются в аналогичной ситуации, мы можем доказать посредством психоанализа….

В приведенном мной выше примере, показанном для иллюстрации применения техники, контроль распространялся на бронхиолы. Было бы интересно обсудить относительную важность контроля над бронхами как органом (смещение контроля, скажем, на функцию мочевого пузыря) и контроля над выдохом или над дыханием, которые изгоняли бы воздух полностью. Выдох может восприниматься ребенком как нечто опасное, если этот выдох связан с вызывающей тревогу мыслью, — например, мыслью о том, чтобы притянуть лопатку к себе, чтобы взять. Для младенца, поскольку он находится в таком тесном контакте с телом матери и содержимым ее груди, которую он действительно берет в рот, сильна идея прижаться (носом) к груди, а страх притягивания к телу матери легко может ассоциироваться в мыслях ребенка с отсутствием дыхания[5]. …

Мы увидим, что понятие или «опасного вздоха», или «опасного дыхания», или «опасного дыхательного органа» вновь приводит нас к фантазиям ребенка. …

Я утверждаю, что не могло быть чистой случайностью, что ребенок приобрел астму и избавился от нее столь явно в связи с контролем импульса в двух отдельных случаях, и поэтому уместно разобрать каждую деталь наблюдения. …
Оставляя частный случай астматического ребенка и возвращаясь к нормальной нерешительности младенца при попытке взять лопатку, мы видим, что опасность существует в его мыслях, и это может быть объяснено только тем, что у него есть фантазии или что-то соответствующее им. …

Теперь, что символизирует лопатка? Ответ на этот вопрос сложен, ибо лопатка символизирует разные вещи. …

То, что лопатка может символизировать грудь, очевидно. Легко предположить, что лопатка символизирует пенис, но это сильно отличается от утверждения, что она символизирует грудь, поскольку ребенок, всегда хорошо знакомый с грудью либо с бутылочкой, вряд ли имеет какое-либо действительное знание, основанное на знакомстве с пенисом взрослого. В огромном большинстве случаев пенис должен быть инфантильной фантазией о том, что может быть у мужчины. Другими словами, называя это пенисом, мы не сказали ничего большего, чем то, что у младенца может быть фантазия о существовании чего-то, похожего на грудь, однако отличного от нее, потому что это связано больше с отцом, чем с матерью. Мы считаем, что в конструировании своей фантазии ребенок основывается на своих собственных генитальных ощущениях, а также на результатах самоисследования. …

Однако дело в том, что то, что позже ребенок узнает как пенис, на более ранней стадии развития он воспринимал как качество матери, подобное ее бодрости, регулярному кормлению, надежности и т.п., или как свойство ее груди, приравниваемое к ее внешним формам, или с ее наполненностью, или как ее тело, ассоциируемое с прямой позой матери, или как тысячи других связанных с ней вещей, которые не являются существенно важными ее чертами. Это аналогично тому, как ребенок, когда берет грудь и пьет молоко, в фантазии кладет свою руку на нее или погружает в или пробивает себе путь к телу матери, сообразно силе своего импульса и его свирепости, и берет от ее груди все хорошее. В бессознательном этот объект, на который направлен импульс, уподобляется тому, что позже узнается как пенис. …

Кроме соответствия груди и пенису, лопатка также символизирует людей. Наши наблюдения ясно показали, что четырех-пятимесячный младенец способен зрительно воспринимать людей целостно, чувствовать настроение человека, одобрение или неодобрение с его стороны, отличать одного человека от другого[6]. …

Хочу отметить: объясняя период сомнений у ребенка через имеющийся у него опыт материнского неодобрения, я предполагаю, что младенец нормален или развит настолько, что воспринимает людей как целое. Это отнюдь не всегда так, и некоторые младенцы, которые, как кажется, проявляют интерес к лопатке и страх, тем не менее не способны сформировать представление о целом человеке. Вместе с тем ежедневное наблюдение показывает, что дети в возрасте несколько меньшем, чем обсуждаемая нами возрастная группа (пять — тринадцать месяцев), обычно не только узнают людей, но также и ведут себя с разными людьми по-разному. …

В стандартной ситуации младенец, находящийся под наблюдением, дает мне важные ключи к пониманию состояния его эмоционального развития. Он может видеть в лопатке только вещь, которую берет или бросает, но не связывает с человеком. Это означает, что у него не развита способность выстраивать целую личность вслед за частичным объектом или он утратил такую способность. Ребенок может показывать, что видит в лопатке меня или мать, и вести себя так, как если бы лопатка была часть меня (или матери). В этом случае, когда он берет лопатку, это равносильно тому, как если бы он взял материнскую грудь. Или, наконец, он может видеть мать и меня и думать о лопатке как о средстве взаимодействия между матерью и мною. В этом случае, беря или оставляя лопатку, он различает отношения двух людей, символизирующих отца и мать. …

Существуют промежуточные стадии. Например, некоторые младенцы явно предпочитают думать о лопатке как об имеющей отношение к лотку, и они неоднократно берут ее из лотка и кладут обратно с явным интересом, удовольствием и, возможно, волнением. Они, кажется, находят более естественным интерес к двум объектам одновременно, чем к одной лопатке как к вещи, которую можно взять у меня, покормить ею мать или ударить по столу. …

Только при непосредственном наблюдении можно оценить должным образом то богатство вариаций, которое вносят младенцы в простую, легко создаваемую стандартную ситуацию. …

Младенец, если он обладает такой способностью, обнаруживает, что он имеет дело одновременно с двумя людьми — с матерью и со мной. Это требует от него несколько более высокого уровня эмоционального развития в сравнении с целостным узнаванием одного человека, и действительно, многие невротики никогда не имеют успеха в построении отношений с двумя людьми одновременно. Отмечалось, что взрослый невротик часто способен хорошо взаимодействовать с одним родителем, однако наталкивается на трудности при взаимодействии с обоими родителями одновременно. В развитии младенца это очень важный шаг, в результате которого он становится способен одновременно управлять своим отношением к двум важным для него людям (что по сути означает — к обоим своим родителям), и до тех пор, пока этого нет, он не может благополучно занимать свое место в семье или в социальной группе. Согласно моим наблюдениям, этот важный шаг впервые делается в первый год жизни. …

До достижения возраста одного года младенец может чувствовать, что он лишает других некоторых хороших или даже весьма важных вещей из-за жадности, пробужденной его любовью. Это чувство соответствует его страху, который может быть легко подтвержден на опыте, что когда он лишен груди или бутылочки, а также любви и внимания со стороны матери, кто-то другой пользуется большими, чем он, привилегиями. Фактически это может быть его отец или новый ребенок. Ревность и зависть, в основном оральные в своих первых ассоциациях, увеличивают его жадность, но также стимулируют генитальные желания и фантазии, способствуя тем самым расширению либидинозных стремлений и чувства любви, равно как и ненависти.Все эти чувства сопутствуют первым шагам младенца в установлении его отношений с обоими родителями — шагам, которые также являются первыми стадиями его эдиповой ситуации, прямой и обратной. Конфликт между любовью и ненавистью, а также вытекающим отсюда чувством вины и страхом потерять любимое, ощущаемый вначале только в отношении матери, распространяется затем на обоих родителей, а вскоре также на братьев и сестер. Страх и чувство вины, возбуждаемые разрушительными импульсами младенца и его фантазиями (которые ведут к фрустрациям и ощущению несчастья), формируют идею о том, что, если он хочет грудь своей матери слишком сильно, то лишает этого отца и других детей, а если он желает некоторую часть тела своего отца, соответствующую материнской груди, то лишает мать и других этой части. Здесь лежит одна из трудностей в установлении счастливых отношений между ребенком и обоими родителями.Взаимодействие жадности и имеющихся у младенца способов контроля над ней или противодействия ее результатам посредством возмещения или восстановления — процесс сложный, и я не берусь реконструировать его, но легко можно видеть, что он усложняется, когда ребенок вступает в контакт с двумя людьми вместо одной матери.

Напомню, что, описывая случай младенца с астмой, я сослался на связь между возрастающей в конце игры способностью ребенка манипулировать лопаткой и лотком одновременно и смесью желаний и страхов, касающихся установления отношений сразу с двумя людьми. Стандартная ситуация наблюдения позволяет воссоздать и сделать наглядными колебания младенца между возможностью и невозможностью удовлетворить свою жадность, не вызывая в результате гнев и неудовольствие по крайней мере у одного из двух родителей. Если ребенок нормальный, одна из главных его проблем состоит в умении обращаться одновременно с двумя людьми. В описанной мною стандартной ситуации я иногда оказывался свидетелем первых его успехов в этом направлении. В других случаях я видел отраженные в поведении младенца успехи и неудачи при попытках его одновременно взаимодействовать с двумя людьми дома. Иногда я наблюдал начальную фазу связанных с этим трудностей, а также спонтанную корректировку ситуации[7]….

Это как если бы оба родителя позволяли ребенку удовлетворение желаний, по поводу которых он испытывает конфликтные чувства, и терпели бы его чувства по поводу родителей. В моем присутствии он не всегда может использовать мою заботу о его интересах или может лишь постепенно научиться ее использовать. …

Опыт, связанный с желанием и решимостью брать лопатку и присваивать ее себе без фактических изменений непосредственного окружения, действует как вид наглядного урока, имеющий для младенца терапевтическое значение. В возрасте, который мы рассматриваем, и на всем протяжении детства такой опыт не является лишь способом временного успокоения: кумулятивный эффект успешного опыта, а также стабильная и дружественная атмосфера вокруг ребенка формируют у него уверенность в людях, составляющих его внешнее окружение, и укрепляют его общее чувство защищенности. Также усиливается вера ребенка в хорошее окружение и взаимоотношения внутри него также укрепляются. Такие маленькие шаги в решении центральных проблем делаются в жизни младенца и маленького ребенка каждый день, и с каждой решенной проблемой что-то добавляется к его чувству общей стабильности, укрепляется основа эмоционального развития. Естественно, что все сказанное требует определенной поправки на состояние здоровья ребенка. …

 

Полные переживания.

Терапевтическим в этой работе, я думаю, является разрешение полного течения переживаний. Отсюда можно вывести некоторые заключения относительно того, что помогает созданию хорошего окружения для младенца. При интуитивном управлении младенцем мать естественным образом допускает течение самых различных его переживаний, пока он не станет старше настолько, чтобы понимать ее точку зрения. Она терпеть не может вмешиваться в такие процессы, как питание или сон и дефекация. В моей практике я искусственно даю ребенку возможность завершить опыт, который имеет для него некоторое значение в качестве наглядного урока. …

В собственно психоанализе существует нечто подобное. Аналитик позволяет пациенту устанавливать скорость движения, а затем делает следующую лучшую для него вещь, позволяя пациенту решать, когда приходить и уходить, фиксируя время и длительность сессии, и затем уже настаивает на этом заданном времени. Психоанализ отличается от работы с младенцами тем, что аналитик путем постоянного отбора и группировки предлагаемого в его распоряжении материала пытается найти образ и форму того, что он в данное время может предложить пациенту, т.е. того, что он называет интерпретацией. В какой-то момент аналитик посчитает полезным сквозь множество деталей посмотреть, насколько проводимый им анализ может быть осознан в терминах относительно простой стандартной ситуации, подобной описанной мною. Каждая интерпретация с этой точки зрения — блестящий предмет, возбуждающий жадность пациента. …

Замечания к третьей стадии

Я разделил процесс наблюдения на три стадии довольно искусственно. Основная часть обсуждения касалась первой стадии, когда младенец проявляет нерешительность, свидетельствующую о наличии у него определенного конфликта. Вторая стадия также представляет большой интерес для рассмотрения. Здесь младенец чувствует, что лопатка находится в его власти, и он может теперь по своему желанию трясти ее или использовать как способ продолжения своей личности вовне. В данной статье я не разбирал эту тему. На третьей стадии младенец осуществляет избавление от лопатки, и я хочу прокомментировать значение этого. …

В этой фазе он становится достаточно храбрым, чтобы бросить лопатку и испытать удовольствие в связи с избавлением от нее. Я хочу показать, какое, на мой взгляд, это имеет отношение к описанной Фрейдом (1920) игре, в которой ребенок справлялся со своими чувствами в связи с отъездом матери. Много лет я наблюдал младенцев в стандартной ситуации, не замечая или не осознавая важность этой третьей стадии. Открытие ее важности имело для меня практическое значение. Если на предыдущей стадии младенец расстраивался от потери лопатки, то теперь его можно увести или он может оставить лопатку, и это не вызовет у него слез. …

Хотя я и раньше знал фрейдовское описание игры с катушкой ниток и оно всегда стимулировало меня производить тщательное наблюдение игры младенца, только в последние годы я увидел тесную связь между моей третьей фазой и замечаниями Фрейда. Мне теперь кажется, что на мои наблюдения можно смотреть как на расширение в обратном направлении этого конкретного наблюдения Фрейда. Я думаю, что катушка ниток, символизирующая для ребенка мать, отбрасывается, чтобы продемонстрировать его стремление избавиться от матери, поскольку подвластная ему катушка олицетворяет подвластнуюему мать. Изучив всю последовательность инкорпорации, удержания и избавления, я вижу теперь в отбрасывании катушки ниток часть игры, остальная часть которой подразумевалась или проигрывалась на более ранней стадии. Иными словами, когда мать уходит, для ребенка это означает не только потерю внешней реальной матери, но также и проверку отношений с его внутренней матерью. Эта внутренняя мать в большой степени отражает его собственные чувства, и может быть любящей или вселяющей страх, или быстро переходить от одной позиции к другой. Когда он чувствует, что может управлять отношениями со своей внутренней матерью, включая агрессивное избавление от нее (Фрейд ясно это показал), он может допустить исчезновение своей внешней матери и не очень сильно беспокоиться по поводу ее возвращения….

В частности, за последние годы я пришел (благодаря работе Мелани Кляйн) к пониманию роли, которую играет в психике даже младенцев, страх потери матери или обоих родителей, выступающих в качестве значительных внутренних обладаний. Когда мать оставляет ребенка, он чувствует, что потерял не только реального человека, но также и двойника в своих мыслях. Мать во внешнем мире и мать во внутреннем мире все еще очень тесно связаны друг с другом в мыслях младенца и в большей или меньшей степени взаимозависимы. Потеря внутренней матери, которая приобрела для младенца значение внутреннего источника любви и защиты и самой жизни, резко усиливает угрозу потери действительной матери. Более того, младенец, отбрасывающий лопатку (я думаю, то же приложимо и к мальчику с катушкой ниток), не только изгоняет внешнюю и внутреннюю мать, которая пробудила его агрессию, но и оставляет возможность ее возвращения; по моему мнению, он также экстернализирует внутреннюю мать, потеря которой страшна, как если бы он хотел продемонстрировать себе, что эта внутренняя мать, представленная теперь игрушкой на полу, не исчезла из его внутреннего мира, не разрушилась актом предшествующей инкорпорации, но по-прежнему дружественна и желанна для игры с нею. И благодаря всему этому ребенок исправляет свои отношения с вещами и людьми как внутри себя, так и вовне….

Таким образом, самое глубокое значение третьей фазы в стандартной ситуации состоит в том, что ребенок обретает новую уверенность по поводу судьбы его внутренней матери и ее отношения к нему; преодолевается чувство подавленности, сопровождающее тревогу, связанную с внутренней матерью, и возвращается ощущение счастья. Такой вывод, конечно, не может быть результатом только лишь наблюдения, но и к глубокому объяснению Фрейдом игры с катушкой ниток невозможно прийти без знаний, полученных собственно из анализа. Анализируя игры маленьких детей, мы можем видеть, что деструктивные тенденции, подвергающие опасности любимых ребенком людей во внешней действительности и в его внутреннем мире, приводят к страху, чувству вины и печали. Чего-то недостает до тех пор, пока ребенок не почувствует, что посредством игры он произвел репарацию и оживил людей, потерять которых боится. …

Выводы.

В этой статье я попытался описать способ объективного наблюдения младенцев, который дает возможность анализа пациентов в обстановке, приближенной к обычной, домашней. Я описал стандартную ситуацию и изложил свое представление о нормальной (т.е. характерной для здорового ребенка) последовательности событий в ней. В этой последовательности есть много моментов явной или подразумеваемой тревоги. Одному из них, названному мною «моментом сомнений», я уделил особое внимание, рассмотрев случай семимесячной девочки, у которой в стандартной ситуации на этой стадии дважды наблюдались приступы астмы. Я показал, что сомнения ребенка свидетельствуют о его тревоге и о существовании суперэго в психике ребенка, и предположил, что поведение младенца не может быть объяснено без предположения о существовании у него младенческих фантазий. …

Может быть легко придумана другая стандартная ситуация, позволяющая выявить другие интересы младенца и продемонстрировать другие его инфантильные тревоги. Для обстановки (setting), описанной мною, характерна, на мой взгляд, возможность использования ее любым врачом, благодаря чему мои наблюдения могут быть подтверждены или откорректированы. Она также дает практический метод, с помощью которого некоторые психологические принципы могут быть выявлены клинически, не вызывая дискомфорта у пациентов. …

СНОСКИ.

[1] Я скажу о важности этой фазы и о связи ее с фрейдовским описанием мальчика с катушкой ниток (1920) ближе к концу этой статьи.

[2] См. в разделе «Обсуждение теории».

[3] Но у матери вновь началась астма.

[4] Мать сообщила, что у нее самой, тем не менее, приступы астмы продолжались, как будто считала, что должна ее иметь сама, если от нее свободен ребенок…

[5] При виде чего-то прекрасного мы иногда говорим: «Перехватывает дыхание». Это и подобные выражения, содержащие идею изменения физиологии дыхания, должны быть объяснены в любой теории астмы, которая претендует на то, чтобы внушать уважение.

[6]Как показал Фрейд, для восемнадцатимесячного мальчика катушка ниток символизировала мать (см. об этом ниже)….

[7]Я наблюдал от начала до конца двухнедельную болезнь девятимесячной девочки. Боль в ухе и производные ее сопровождались психологическими нарушениями, характеризующимися не только недостаточным аппетитом, но также и полным прекращением контактов и жевания предметов в доме. В стандартной ситуации ребенку достаточно было лишь посмотреть на лопатку, чтобы развилось острое состояние дистресса. Она отталкивала лопатку, как если бы боялась ее. В течение нескольких дней стандартная ситуация, казалось, вызывала острую боль вместо нормальных колебаний, и надо было быть чудовищем, чтобы удерживать ребенка длительное время в таком состоянии. Боль в ухе вскоре прошла, но интерес к предметам нормализовался только через две недели после этого. Завершающая стадия выздоровления наступила неожиданно, когда ребенок был со мной. Девочка стала цепляться за лопатку и украдкой пытаться взять ее в рот. Она вдруг проявила храбрость, полностью взяла лопатку в рот и расслюнявилась. Ее вторичные психологические нарушения прекратились, и мне сообщили, что, вернувшись домой, она обнаружила способность взаимодействовать с предметами и брать их в рот, как это было до болезни….

ИСКАЖЕНИЕ ЭГО В ТЕРМИНАХ ИСТИННОГО И ЛОЖНОГО Я ДОНАЛЬД В. ВИННИКОТТ

История
Понятие Ложное Я само по себе не является новым. В той или иной форме его можно встретить в дескриптивной психиатрии и в некоторых серьезных религиозных и философских системах, где ему уделяется большое внимание. Очевидно, существует некое реальное клиническое состояние, которое заслуживает изучения и, следовательно, требует от психоанализа проявить интерес к его этиологии. Психоанализу предстоит ответить на следующие вопросы:
1. Каким образом возникает Ложное Я?
2. Какова его функция?
3. По каким причинам Ложное Я в некоторых случаях приобретает гипертрофированные или акцентированные формы?
4. Почему у некоторых людей система Ложного Я не получает развития?
5. Что может выступать в качестве эквивалентов Ложного Я в норме?
6. Каковы проявления того, что может быть названо Истинным Я?
Мне кажется, что идея Ложного Я, будучи, определённо, идеей, которая внушается нам пациентами; встречается, вместе с тем, в ранних формулировках Фрейда. Пожалуй, более всего это утверждение справедливо применительно к проблеме различения Истинного и Ложного Я. Я связываю ее с фрейдовским разделением Я на две части, одна из которых, центральная, приводится в действие инстинктами (или тем, что Фрейд называет сексуальностью — прегенитальной и генитальной), а другая целиком направлена вовне и связана с внешним миром.

Личный вклад
Мой личный вклад в исследуемую проблему обусловлен тем, что я в одно и то же время работал:
а) как педиатр с матерями и их детьми, и
б) как психоаналитик, чья практика включает небольшую серию пограничных случаев, лечение которых ведется средствами психоанализа. Особенность этих пациентов заключается в том, что они нуждаются в переживании — в рамках трансферных отношений — фазы (или фаз) глубокой регрессии к зависимости.
Мой профессиональный опыт заставляет меня признать, что зависимые или глубоко регрессивные пациенты могут научить аналитика в области раннего детства несравненно большему в сопоставлении с тем, что он способен получить посредством прямого наблюдения за младенцем или из общения с матерями, которые вовлечены в различные формы ухода за ребенком. В то же время клиническое соприкосновение с нормальным и анормальным опытом детско-материнских отношений не может не отражаться на теоретико-аналитических взглядах психотерапевта, поскольку все то, что происходит в трансфере (в регрессивных фазах каждого из пациентов), является формой детско-родительских отношений,
Я хотел бы сравнить свою позицию с позицией Гринакр (Greenacre), которая тоже на протяжении всей своей психоаналитической пракрита поддерживает тесный контакт с педиатрами. Она всегда утверждала, что каждая из этих сфер ее профессионального опыта оказывает влияние на то, как она оценивает другую.
Клинический опыт, полученный в психиатрии взрослых, также создает определенный эффект; позволяя психоаналитику обнаружить брешь, которая образуется между оценкой клинического состояния пациента и пониманием его этиологии. В основе подобного разрыва лежит невозможность получить от самого психотического пациента, или от матери, или от других более независимых наблюдателей достоверную историю его раннего детства. Наши пациенты, регрессирующие в трансфере к глубокой инфантильной беспомощности, заполняют эту брешь, раскрывая те ожидания и потребности, которые присущи переживаемым ими фазам зависимости.

Эго-потребности и Оно-потребности
Необходимо подчеркнуть, что, поднимая тему удовлетворения потребностей ребенка, я не касаюсь удовлетворения инстинктов. В области, которую я изучаю, инстинкты пока еще не получили точного определения как нечто внутреннего в отношении младенца. Инстинкт в той же степени может быть и внешним, как, например, удар грома или толчок. Детское Эго наращивает свою силу, достигая в конечном счете состояния, при котором требования Оно начинают ощущаться как часть Я, а не как относящиеся к окружению. Когда развитие идет по этому пути, тоща Оно-удовлетворение делается существенным усилителем Эго, или Истинного Я. Однако в тех случаях, когда Эго еще не в состоянии включить в себя Оно-возбуждения и контейнировать вызванный ими риск, они могут оказаться травматическими. Переживаемая при этом фрустрация сохраняется вплоть до того момента, когда Оно-удовлетворение становится фактом.

Пациент сказал мне: «Ну, Вы просто-таки угостили меня тем хорошим обхождением, которое я непрерывно ощущаю здесь на протяжении всего часа». Он не мог выразить свое чувство более прямо, давая мне понять, что, поскольку я «накормил» его, он теперь, скорее всего, будет вынужден подчиняться, — и в результате в игру вступили защиты его Ложного Я. Возможен и другой вариант: он будет реагировать активно, отвергнув направленные на поддержку его интегрированности авансы с моей стороны и предпочтя им фрустрацию.

Еще один фактор представляется мне важным. Когда я периодически просматриваю записи, касающиеся пациента, который в настоящее время, будучи уже взрослым, находится на психиатрическом лечении, но в младенчестве и раннем детстве наблюдался у меня, то ясно понимаю, что признаки того психиатрического состояния, в котором он находится сейчас, можно было разглядеть в детско-материнских отношениях еще тогда. (Я исключаю детско-отцовские отношения из контекста, поскольку изучаю очень ранние феномены, которые затрагивают, прежде всего, отношения ребенка к матери, а если и к отцу, то лишь в качестве «другой матери». Отец сам по себе, будучи лицом мужского пола, на этой очень ранней стадии пока еще не становится для ребенка значимым.)
Пример. Наилучший пример, который я могу привести, — средних лет женщина с чрезвычайно успешным Ложным Я. Всю свою жизнь она смутно ощущала, что еще и не начинала жить, и всегда искала способа добраться до своего Истинного Я. Она еще продолжает свой анализ, который длится уже несколько лет. На первой фазе этого исследовательского Анализа, которая заняла два или три года, я обнаружил, что имею дело с тем, что пациентка называла своим «Присматривающим Я», то есть с чем-то вроде Я-Смотрителя. Этот Смотритель преуспел в том, что он:
1) разузнал о существовании психоанализа;
2) пришел и опробовал анализ как возможность тщательного тестирования аналитика на предмет его надежности;
3) доставил пациентку на аналитическую сессию;
4) постепенно после трех или более лет анализа передоверил свою функцию аналитику (это было время глубокой регрессии, длящейся несколько недель, когда зависимость от аналитика достигла предельной степени);
5) кружил вокруг, подводя баланс «сбережениям» и возвращаясь к привычной для него функции сторожа, когда аналитик по тем или иным причинам (болезнь, отдых) отсутствовал;
6) окончательная судьба этого Я будет обсуждена позже.
Дальнейшее развитие этого случая делает для меня совершенно очевидной защитную природу Ложного Я. Его защитная функция заключается в том, чтобы прятать и охранять Истинное Я от чего бы то ни было. На этой основе становится возможной некоторая классификация Ложного Я.
1. Крайний вариант. Ложное Я выдает себя за Истинное, и со стороны именно оно обычно и воспринимается как настоящая личность. Между тем, в сфере рабочих и дружеских отношений, а также в целом ряде жизненных обстоятельств Ложного Я начинает ощутимо не доставать. Иначе говоря, в ситуациях, когда от человека ожидается, что он поведет себя как целостная личность, в Ложном Я неотвратимо обнаруживаются существенные провалы и изъяны. В этой крайней позиции Истинное Я остается полностью сокрытым.
2. Менее крайняя позиция. Ложное Я защищает Я истинное. При этом Истинное Я признается как потенциально существующее, и ему позволена скрытая жизнь. Это — чистейший пример клинического заболевания с позитивной целью, которая заключается в стремлении сохранить индивидуальность вопреки анормальному окружению. Этот случай позволяет расширить психоаналитические представления о ценности симптома для больного человека.
3. Ещё один шаг, приближающий к здоровью. Ложное Я главной своей заботой считает поиск условий, которые дадут Истинному Я возможность уйти в самое себя. В случае, когда таких условий найти не удается, оно должно воздвигнуть новую защиту против эксплуатации Истинного Я; если же верх одерживают сомнения, тогда клиническим результатом становится суицид. Суицид в этом контексте является деструкцией целостного Я во имя избежания аннигиляции Я Истинного. Когда суицид — единственная зашита, оставшаяся у человека, чтобы избежать предательства своего Истинного Я, тогда уделом Ложного Я становится организация этого суицида. Конечно, подобный исход включает и его собственную деструкцию, но вместе с тем устраняет самую потребность продолжать свое существование, ибо в описанных условиях главная его функция — защита Истинного Я от оскорблений и поругания.
4. Еще дальше по направлению к здоровью. Ложное Я построено на идентификациях (как, например, в случае уже упоминавшегося пациента, чье детское окружение и реальная няня внесли много красок в организацию его Ложного Я).
5. Здоровое состояние. Ложное Я представлено хорошо налаженной структурой «политкорректного» социального поведения, предполагающей в нас способность в общественном месте не демонстрировать с излишней открытостью свои чувства. Во многом оно также служит нашей готовности к отказу от чувства собственного всемогущества и первичного процесса в целом, и вместе с тем — успеху в завоевании соответствующего места в обществе, которое никогда не может быть достигнуто или поддержано усилиями только одного Истинного Я.
До сих пор я придерживался границ клинического описания. Даже в этой ограниченной области познание Ложного Я очень важно. Например, важно, чтобы пациенты, обладающие ложной личностью, не направлялись для анализа к студентам, проходящим подготовку в области психоанализа. Диагноз «ложная личность» здесь более важен, чем диагнозы, устанавливаемые согласно принятой психиатрической классификации. То же и в социальной работе: точная постановка диагноза «ложная личность» позволяет избежать фрустрации, вызванной терапевтическим провалом, который в данном случае неизбежен, несмотря на кажущуюся надежность социальной работы/основанной на аналитических принципах. Но более всего такого рода диагностика важна при отборе студентов с целью подготовки в области психоанализа или социальной работы в системе психиатрических учреждений, то есть при отборе будущих специалистов, которые будут иметь Дело с конкретными клиническими случаями. Хорошо организованное Ложное Я обычно связано с ригидностью защит; что почти наверняка станет серьезным препятствием роста студентов в ходе их обучения.

 

Интеллект и Ложное Я
Особого рода опасность возникает в результате связи, которая нередко образуется между интеллектуальным развитием и Ложным Я. Когда Ложное Я начинает приобретать все более четкие очертания у индивида с высоким интеллектуальным потенциалом, существует вероятность, что местом его обитания станет сознание этого человека, и тогда в нем начнет развиваться диссоциация Между интеллектуальной активностью и психосоматической жизнью. (У здорового человека, как следует заметить, жизнь ума не становится сферой, куда индивид «сбегает», предавая забвению свое психосоматическое существование. Эта тема была подробно рассмотрена мной в статье «Mind and Its Relation to the Psyche-Soma», 1949a.)
Таким образом, мы оказываемся перед лицом двойной анормальности: (а) формируется Ложное Я с целью скрыть Я Истинное, и (б) со стороны индивида следует попытка решить личностные проблемы, используя свой развитый интеллект. В результате складывается весьма необычная клиническая картина, способная кого угодно с легкостью обмануть. Окружающие могут видеть со стороны только высокую академическую успеваемость, не подозревая о том, что «герой удачи» находится в состоянии самого настоящего дистресса, уже ощутив «фальшь» слагаемых своего успеха. И чем успешнее человек, тем более «поддельным» он себя чувствует. Когда такие люди, взамен ожидаемого подъема, вдруг начинают истреблять себя любыми способами, это вызывает настоящий шок у тех, кто питал по отношению к ним радужные надежды.

Этиология
То главное, благодаря чему рассматриваемые понятия стали представлять действительный интерес для психоаналитиков, связано с изучением путей, которыми Ложное Я развивается в самом начале, в детско-материнских отношениях, а также (что еще более важно) обстоятельств, которые не позволяют Ложному Я стать значимым фактором нормального развития.
Теория, связанная с этой важной стадией онтогенетического развития, обязана наблюдению образа жизни младенца-с-матерью (регрессии во взаимодействии «пациент-аналитик»), и, надо заметить, она не имеет никакого отношения к теории ранних механизмов Эго-защит, организованных против импульсов Оно, хотя частично два эти предмета, конечно, совпадают.
Для того чтобы утверждать релевантность процесса развитая, необходимо принять в расчет поведение и отношение к ребенку его матери, поскольку в этой области зависимость не только совершенно реальна, но и близка к абсолютной. Невозможно установить, что на самом деле происходит, если в поле зрения удерживать только ребенка, самого по себе.

В поиске этиологии Ложного Я мы предприняли исследование стадии первых объектных отношений. Большую часть времени на этой стадии младенец не интегрирован и ни в какой момент времени не бывает интегрированным полностью; сцепление различных сенсорно-моторных элементов принадлежит тому факту, что мать держит ребенка на руках, иногда буквально, физически, все остальное время — фигурально. Периодически возникающие телодвижения младенца являются выражением спонтанных импульсов. Источник этих движений – Истинное Я; во всяком случае, на их основе можно говорить о существовании потенциального Истинного Я. Мы должны изучить способ, каким мать встречает это инфантильное всемогущество, выступающее в движениях (или сенсорно-моторном группировании). Таким образом, я связываю здесь идею Истинного Я со спонтанным движением. В этот период слияние подвижности с эротическими элементами является фактом развития индивида.

Роль матери
Необходимо изучить роль, которую играет мать, и, следуя этой задаче, я счел важным сравнить два экстремума. На одном из них она выступает как достаточно хорошая мать, на другом — как недостаточно хорошая. Вопрос теперь заключается в том, чтобы установить, что означает термин «достаточно хорошая».
Достаточно хорошая мать одобрительно встречает всемогущество младенца и до некоторой степени создает в нем это чувство. Причем, она осуществляет это неоднократно. Истинное Я начинает жить, получает жизнь посредством силы, которую слабому Эго младенца придает умение матери поддерживать любые выражения этого всемогущества.
Мать недостаточно хороша, если она не в состоянии поддержать всемогущество младенца и, более того, неоднократно подтверждает эту свою неспособность в ответ на новые его движения, заменяя их собственным жестом, посредством которого ребенку внушается чувство покорности, уступчивости, подчинения. Покорность младенца — это самая ранняя стадия Ложного Я и следствие материнской неспособности почувствовать потребности своего дитя.
Суть теории составляет убеждение, что Истинное Я становится живой реальностью не иначе, как в результате многократно повторяющегося успеха матери в ее попытках встретить спонтанные движения младенца или его сенсорные галлюцинации. (Это положение связано с идеей Sechehaye (1957), получившей отражение в термине «символическая реализация». Данный термин играет важную роль в новой психоаналитической теории, однако он, все же, не вполне точен: действительно реальны как раз движения и галлюцинации ребенка, а его способность использовать символ является результатом.).
Таким образом, согласно моей формулировке, существуют две возможные линии развития.
В первом случае адаптация матери достаточно хороша и, как следствие, ребенок начинает верить в свое окружение, внешнюю реальность, которая возникает и действует; как по волшебству, таким образом (благодаря относительно успешной адаптации матери к движениям и потребностям младенца), что никогда не вступает в противоречие с чувством. его всемогущества. И на этой основе ребенок может постепенно отказаться от всемогущества.
Истинному Я присуща спонтанность. Здесь заключена та точка, которая соединяет младенца с событиями во внешнем мире (ребенок может теперь начать наслаждаться иллюзией всемогущества, созидая и управляя, а затем он может постепенно подойти и к тому, что откроет иллюзорный элемент — факт игры и воображения). Так создается основа для символа, который поначалу выступает одновременно в двух ипостасях: как спонтанность и галлюцинация младенца и, вместе с тем, как внешний объект, созданный и максимально катексированный.
Между ребенком и объектом имеется некая вещь, некая активность или ощущение. В той мере, в какой это нечто соединяет ребенка с объектом (viz. материнский переходный объект), создается базис для символ-образования. С другой стороны, в той мере, в какой это нечто сепарирует, вместо того чтобы соединять, его функция, ведущая к символ-образованию, блокируется.
Во втором случае, который более специфическим образом связан с предметом нашей дискуссии, адаптация матери к галлюцинациям и спонтанным импульсам ребенка далеко не так совершенна, то есть недостаточно хороша. Процесс, ведущий к способности символ-использования, здесь даже не начинался (или оказался сломан, с последующим со стороны младенца отступлением и отказом от достижения превосходства).
Когда адаптация матери исходно недостаточно хороша, младенец, как можно ожидать, физически станет «мертвым», постольку катексис внешних объектов не инициируется. Ребенок остается изолированным. Практически он продолжает жить, но жить не подлинным образом. Протест против того, что его насильственным путем ввергли в ложное существование, может быть обнаружен уже на самых ранних стадиях. В клинической картине в таком случае будут наблюдаться признаки раздражительности, нарушения пищевой и других функций. Клинически они иногда могут исчезать, но лишь затем, чтобы вновь появиться в более серьезной форме на более поздней стадии развития.
В этом втором случае, где мать не может адаптироваться достаточно хорошо ребенок оказывается склоненным к уступчивости, податливости. Послушное Ложное Я реагирует на требования окружения и кажется, что ребенок принимает их. Посредством этого Ложного Я ребенок строит ложную сеть отношений, и при помощи интроекций оно даже приобретает вид реального существа, так что ребенок может расти, чтобы быть как мама, няня, тетя, брат или кто-либо еще, в зависимости от того, кто в данный момент доминирует на домашней сцене. Ложное Я несет и одну в определенном смысле позитивную, очень важную функцию, — скрывать, прятать Истинное Я, — которую оно осуществляет в соответствии с требованиями окружения.
В крайних случаях развития Ложного Я его противоположность — Я Истинное — столь хорошо припрятана, что спонтанность вообще перестает быть присущей жизненному опыту ребенка. Послушание становится главной чертой, с имитацией как основным занятием. В тех случаях, когда степень расщепления в личности ребенка еще не слишком велика, сохраняется возможность некого подобия личностного существования посредством все той же имитации, и ребенок даже может играть специальную роль — роль Истинного Я, как если бы оно существовало на самом деле.
Таким образом оказывается возможным проследить момент происхождения Ложного Я. Как видно, оно вызвано к жизни функцией, которую теперь можно рассматривать как защиту, защиту против того, о чем невозможно и помыслить, а именно — против такого использования Истинного Я, какое должно привести к его уничтожению, или аннигиляции. Если Истинное Я когда-либо использовалось, но затем было подвергнуто аннигиляции, то речь может идти о ребенке, чья мать не только была «недостаточно хороша» (в смысле, указанном выше), но отличалась особой дразнящей непоследовательностью, будучи то хорошей, то плохой. Мать такого типа отличает являющаяся частью ее заболевания потребность погружать в состояние растерянности и внутренней неразберихи всех, кто контактирует с нею. Подобная черта может проявиться и в трансферной ситуации, когда пациент старается свести аналитика с ума (Віоп91959; Searles, 1959). В известной степени это может разрушить последние остатки способности ребенка к защите своего Истинного Я.
Я попытался рассмотреть тему роли, которую выполняет мать, в своей статье «Primery Maternal Preoccupation» (Winnicott, 1956). Положение, которое я развивал в этой статье, заключается в том, что женщина, забеременев, постепенно достигает высокой степени идентификации со своим ребенком. Эта идентификация развивается в течение всей беременности, доходит до высочайшей точки к моменту родов и постепенно приостанавливается в своем развитии на протяжении ряда недель и месяцев после рождения ребенка. Этот здоровый процесс, происходящий с матерью, влечет за собой два последствия, или два сопутствующих привнесения, имеющих ипохондрический и, вторичный по значению, нарциссический оттенок. То особое представление, которое я развиваю в данной статье, акцентируя роль матери в отношении ребенка, строится с учетом не только ее собственного психического здоровья, но и воздействий ближайшего окружения. В принципе мужчина, опираясь на определенную социальную установку, которая сама по себе является продолжением присущей ему от природы функции, имеет дело с внешней реальностью во многом ради женщины, и тем самым он дает ей почувствовать себя защищенной, позволяя на время заняться собой, центрироваться на себе. Диаграмма этого процесса напоминает диаграмму параноидной личности или семьи. Здесь уместна ссылка на описание, сделанное Фрейдом в 20-м году, — о живом пузырьке, воспринимающем своим корковым слоем раздражение…
Развитие данной темы не может быть продолжено в рамках настоящей статьи, но ее важность определяется тем, что позволяет нам лучше понять функцию матери. Эта функция ни в коей мере не является результатом некого недавнего витка в развитии цивилизации, или свидетельством какой-либо особой утонченности и особого интеллектуального понимания. Нельзя считать достаточно приемлемой теорию, которая не учитывает факта, что матери во все времена исполняли эту функцию достаточно хорошо. Эта чрезвычайно важная материнская функция позволяет матери узнавать о самых ранних ожиданиях и потребностях ее ребенка и приносит ей чувство личного удовлетворения тем, что у нее такое легкое и спокойное дитя. Благодаря идентификации со своим ребенком она знает, как именно ей следует держать малыша на руках, чтобы он начинал свое существование, действительно существуя, а не просто реагируя. Такова исходная точка Истинного Я: оно не сможет стать реальным вне особого отношения со стороны матери, которое может быть определено посредством одного обобщающего слова — преданность.

 

Истинное Я
Понятие «Ложное Я» должно быть уравновешено определением того, что, соответственно, может быть названо Я Истинным. На самой ранней стадии Истинное Я является своего рода теоретической позицией, из которой вытекает значение спонтанного выразительного движения и личная идея. Спонтанные движения — Истинное Я в действии. Только Истинное Я может быть созидательным и только Истинное Я может быть реальным. В то время как Истинное Я чувствует себя реальным, существование Ложного Я выступает в чувстве нереальности и пустоты.
Ложное Я, в тех случаях, когда оно успешно в своей функции, либо скрывает Я Истинное – либо изыскивает путь, дающий ему возможность начать жить. Подобная цель может быть достигнута любыми средствами, но мы имели возможность более близко наблюдать примеры, в которых чувство бытия реальным и имеющим ценность возрастало в процессе психотерапии. Моя пациентка, случай которой я уже приводил, подошла к концу своего весьма длительного анализа, оказавшись в самом начале ее жизни. Она не имела опыта подлинности, она не имела прошлого. Она начала с пятидесяти лет уже растраченной жизни, однако под конец чувствовала себя реально существующей, и поэтому хотела жить.
Истинное Я возникает на основе живых телесных функций, работы телесной ткани и органов детского организма, включая сердечную деятельность и дыхание. Оно тесно связано с идеей Первичного Процесса, поскольку исходно, в самом начале имеет место не реакция на внешние стимулы, но первичная функция. Нет такого уж большого смысла в формулировании идеи Истинного Я, если не преследовать в качестве цели лучшее понимание его антипода — Я Ложного, поскольку Истинное Я не делает ничего, кроме как собирает вместе фрагменты опыта переживания себя живым.
Постепенно степень искушенности, или способности младенца к фальсификации, достигает такой степени, что будет вернее говорить, что Ложное Я прячет не столько Истинное Я, сколько внутреннюю реальность ребенка. К этому времени он уже обладает упрочившейся ограничивающей мембраной, внутреннее и внешнее пространства уже отличаются друг от друга, и он в значительной степени высвобождается из пут материнской заботы.
Важно отметить, что согласно сформулированной здесь теории, концепт индивидуальной внутренней реальности объектов начинает применяться к стадиям позже, чем концепт того, что мы называем Истинным Я. Последнее возникает сразу же с появлением начатков психической организации ребенка, и на этом этапе сводится не более чем к сумме проявлении его сенсорно-моторной жизнедеятельности.
Истинное Я быстро наращивает свою сложность и создает связи с внешней реальностью посредством естественных процессов, которые вставляют процесс развития конкретного ребенка на протяжении определенного отрезка времени. Затем ребенок приобретает способность отвечать на стимулы, не испытывая травмы, поскольку стимул дублируется во внутренней, психической реальности индивида. Кроме того, ребенок толкует все стимулы как проекции, но эта стадия наступает не всегда, или достигается лишь частично, или может быть завоевана и утрачена. Если эта стадия достигается, то ребенок теперь может удерживать чувство всемогущества, сохраняя его на одном уровне, даже когда он реагирует на факторы окружения, которые наблюдатель может рассматривать как, без сомнения, внешние по отношению к ребенку.
Каждый новый период жизни, в котором Истинному Я ничто серьезно не препятствует, имеет в результате усиление чувства бытия реальным, и с этим приходит растущая способность со стороны ребенка выдерживать два ряда явлений:
1) разрывы в непрерывности жизни Истинного Я (здесь можно увидеть, насколько травматичным мог быть процесс рождения, как, например, в случае, когда имела место его задержка);
2) реакгавйый опыт или опыт Ложного Я, связанный с такими отношениями с внешней средой, которые строятся на основе уступчивости и податливости. Он становится частью ребенка, которого можно научить говорить «Да», или, другими словами, обучить признавать существование окружающего, принятого на чисто интеллектуальном уровне. Чувство признательности может сопутствовать этому, а может и не сопутствовать;
3) нормальный эквивалент Ложного Я.
Таким образом, путем естественных процессов, ребенок развивает адаптированную к окружению Эго-организацию. Однако данное развитие не происходит автоматически, само собой, и на самом деле может иметь место только в том случае, если сначала подлинно реальным станет Истинное Я (как я это называю), проистекающее из достаточно хорошей адаптации матери к жизненным потребностям ребенка, В нормальных условиях Истинное Я может обладать таким качеством, которое помогает ребенку не ставить себя под удар и при определенных обстоятельствах проявлять послушание, уступчивость. Способность к компромиссу — это признак здоровья. В условиях нормального развития своего рода эквивалент Ложного Я может проявляться в каких-либо социальных формах, в чем-то таком, что является адаптивным. Для здорового ребенка такие социальные средства адаптации представляют собой компромисс. Однако компромисс перестает быть возможным, если внутренняя свобода личности оказывается под угрозой. И когда дети вступают в критический период своего развития, компромисс в их глазах становится неприемлемым. Когда события приобретают такой характер, Истинное Я в состоянии одолеть ложное, послушное Я. С клинической точки зрения подобный конфликт отражает суть вечной проблемы подросткового возраста.

Степени Ложного Я
Если принять описание этих двух полярностей и их этиологию, то можно предусмотреть в нашей клинической работе возможность как низкой, так и высокой степеней защиты со стороны Ложного Я. Его можно ранжировать от общепринятой вежливости как аспекта Я до действительно отщепленного исполнительного, послушного Ложного Я, которое является неблагоприятным для ребенка как целостности. Легко понять, что иногда защита Ложного Я может формировать основу для своего рода сублимации, когда ребенок растет, чтобы, к примеру, быть актером. Что касается актеров, то среди них немало таких людей, кто способен оставаться самим собой и в то же время быть активно включенным в свою работу, свои роли. Но есть и другие, кто готов только работать, чувствуя себя полностью потерянными, когда они не в роли и когда им никто не аплодирует (то есть не дает ощутимого подтверждения того, что они действительно существуют).
В здоровом индивиде, чье Я характеризуется уступчивостью, но кто при этом проявляет себя как созидательное и спонтанное существо, можно обнаружить способность к использованию символов. Другими словами, здоровье здесь оказывается тесно связанным со способностью индивида органично жить в сфере, которая является переходным звеном между мечтой и реальностью и называется культурной жизнью. (См. «Transitional Objects and Transitional Phenomena», 1951). По контрасту, там, где существует высокая степень раскола между Истинным и Ложным Я и где Ложное Я скрывает Я Истинное, отмечается низкая способность к использованию символов и бедная культурная жизнь. В таких людях можно наблюдать крайнее беспокойство, неспособность к концентрации, потребность копить свои столкновения с внешней реальностью, так что все жизненное время индивида может быть поглощено реакциями на эти события.

Клиническое применение
Выше уже была сделана соответствующая ссылка на особую важность определения личности, обладающей Ложным Я, в условиях, когда устанавливается диагноз с целью последующего лечения или когда имеет место оценка кандидата на ту или иную должность в сфере психиатрической или социальной работы.

Следствия для психоанализа
Если рассмотренные выше положения действительно представляют Ценность, тоща они могут повлиять на практикующих психоаналитиков в следующих отношениях:
a) В ходе анализа Ложной Личности должно твердо соблюдаться правило: вести разговор с Ложным Я пациента аналитик может только по поводу его Истинного Я. Здесь уместна аналогия с ситуацией, когда ребенка приводит на сеанс няня, и аналитик сначала обсуждает проблемы ребенка с нею, сам же ребенок некоторое время остается в стороне. Аналитик не начинает с ним работу до тех пор, пока няня не оставит его с аналитиком, и только оставшись с аналитиком наедине, ребенок начинает играть.
b) Когда аналитик вступает в контакт с Истинным Я пациента, неизбежно должен наступить период крайней зависимости последнего. Часто этот момент пропускается в аналитической практике. Пациент вдруг заболевает или каким-то иным способом дает аналитику шанс принять на себя функцию его Ложного Я. Аналитик же в этот ответственный момент обнаруживает полное непонимание того, что происходит, и в результате появляются другие, кто готов проявить «заботу» о пациенте и от кого он становится зависим в период скрытой регрессии к зависимости. Возможность оказывается упущенной.
c) Аналитик, который не готов взвалить на себя обременительные потребности пациентов, чувствующих зависимость, должен озаботиться тем, чтобы отобрать для себя случаи, которые не включают типы Ложного Я.
В психоаналитической практике нередко случается, что анализ протекает вяло, неопределенно, ему не видно конца, и все это лишь потому, что он строится на основе работы не с Истинным, а Ложным Я. В одном из случаев, где пациент прежде, чем появиться у меня, имел уже опыт длительного анализа, моя работа с ним реально началась только тогда, когда я дал ему понять, что осознаю его не-бытие. Он заметил, что годы всей той «хорошей работы», которая целиком заполняла его жизнь, прошли впустую — по единственной причине: он выполнял ее, веря, что действительно существует, в то время как его существование было всего лишь видимостью. Когда я сказал ему, что осознаю его псевдо-существование, он почувствовал, что с ним впервые вступили в подлинное общение. Это означало, что его Истинное Я, которое с самого раннего детства было надежно спрятано, теперь вступило в общение тем единственным образом, который не был опасен. Это типичный случай, когда данное понятие влияет на психоаналитическую работу.
Я уже обращался к некоторым другим аспектам этой клинической проблемы. Например, в «Withdrawal and regression» (1954) я проследил в процессе лечения одного мужчины эволюцию (в рамках трансферты*’ отношении) моего контакта с его Ложным Я (в версии пациента) на основе и через посредство моего первого контакта с его Я Истинным. В конечном счете мы пришли к анализу, в котором установились честные, прямые и откровенные отношения. В этом случае контакт должен был быть конвертирован в регрессию, что и было описано в этой статье.
Можно сделать вывод, что в нашей аналитической практике, связанной со сферой Ложного Я, мы, благодаря распознанию псевдо-существования наших пациентов, достигли большего прогресса, чем в длительной аналитической работе, основанной на механизмах Эго-защит. Ложное Я пациента может неограниченно сотрудничать с аналитиком в анализе защит, так сказать, подыгрывая ему. Эта неблагодарная работа оправдана только тогда, когда аналитик может указать пациенту, со всеми сопутствующими деталями и уточнениями, на отсутствие в нем некой существенной черты: «У вас нет рта», «Вы еще не начинали жить», «Физически Вы — мужчина, но Ваш опыт не дал Вам знаний о мужественности» и пр. Признание важного факта, сделанное в нужный момент, открывает путь к коммуникации с Истинным Я. Один из пациентов, который в прошлом имел опыт неудачного анализа, построенного на Ложном Я, и который охотно кооперировался с аналитиком, полагавшим, что имеет дело с целостным Я, сказал мне: «Единственный раз, когда я почувствовал надежду, — это когда Вы сказали, что не видите никакой надежды, и продолжили анализ».
На основе всего этого можно заключить, что Ложное Я, подобно множественным проекциям на более поздних стадиях развития, вводит аналитика в заблуждение, если он, ничего не подозревая, рассматривает его как целостно функционирующую личность. Между тем, Ложному Я, как бы хорошо оно ни было организовано, все-таки всегда чего-то главного не достает, и это «что-то» есть центральный и неотъемлемый элемент созидающей подлинности.
Многие другие аспекты применения данного концепта будут представлены по мере течения времени, и не исключено, что само понятие при этом подвергнется модификации. Мой вклад в эту тему (связанную с работой и других аналитиков) заключается в убеждении, что это новое понятие — Ложное Я, скрывающее Истинное Я, — наряду с теорией его этиологии окажет важное влияние на психоаналитическую практику. Насколько я понимаю, это не предполагает каких-либо существенных изменений в основной теории.

Перевод с англ. Т.В.Снегиревой
Редакция Е. В.Загородной

Источник: Винникотт Д. В. Искажение Эго в терминах Истинного и Ложного Я // Московский психотерапевтический журнал. – 2006. — № 1. – С. 5 – 19.

Книга. Винникот Д.В. — Пигля. Отчет о психоаналитическом лечении маленькой девочки

Эта книга является настольной для нескольких поколений психотерапевтов, работающих с детьми. Ей суждено остаться в истории психотерапии красноречивым примером редкой клинической проницательности и бесценной иллюстрацией теории и техники одного из выдающихся и творчески мыслящих мастеров психоаналитического лечения детей — Д.В.Винникотта. Клинические заметки и комментарии самого Винникотта, подробно описывающие его наблюдения, отрывки из писем родителей юной пациентки помогут читателю сформировать суждение о представленном материале и его эволюции.
Книга имеет особую ценность для тех, кто профессионально занимается детьми, однако она представляет интерес и для всех, кто связан с детьми и их развитием.

 

скачать книгу