дети

Дональд В. Винникотт «Переходные объекты, переходные явления. Исследование первого «Не-Я» предмета»

Хорошо известно, что после своего появления на свет младенцы сразу же начинают использовать кулаки, большие пальцы и остальные пальцы руки для стимуляции оральной эрогенной зоны, чтобы в тайном союзе с инстинктами получить в этой зоне удовлетворение. Кроме того, мы знаем, что в возрасте нескольких месяцев младенцам обоего пола нравится играть с куклами, и большинство матерей дают детям особый объект, надеясь, что они привыкнут к подобным объектам.

Между этими двумя разными по времени явлениями существует определенная связь. Целесообразно провести исследование процесса трансформации первого из них во второе и при этом ввести в оборот клинический материал, которым до сих пор в определенной степени пренебрегали.

Первый предмет

Те, кому случалось близко сталкиваться с интересами и заботами матери, знают о большом разнообразии паттернов младенцев в использовании первого «не-я»-предмета 1. Эти паттерны доступны для непосредственного наблюдения.

Существует много вариантов развития событий, точкой отчета которого служит тот момент, когда младенец засовывает кулак в рот. В конце концов,это приводит к появлению привязанности к плюшевому медвежонку, кукле, мягкой игрушке или игрушке из твердого материала.

Очевидно, что помимо орального возбуждения и удовлетворения здесь содержится еще один важный аспект, который, правда, может служить основой чего-то иного. При этом в поле исследования оказываются многие важные проблемы, в числе которых можно назвать следующие:

  1. Характер объекта.
  2. Способность младенца к осознанию объекта как «не-я».
  3. Местоположение объекта — снаружи, внутри, на границе.
  4. Способность младенца к созданию, обдумыванию, придумьванию, конструированию объекта.
  5. Начало нежных объектных отношений.

Я ввел термины «переходный объект» и «переходные явления» для обозначения промежуточной области опыта между большим пальцем и медвежонком, между оральным эротизмом и подлинным объектным отношением, между первичной творческой деятельностью и проекцией того, что уже интроецировано; между первичным незнанием о признательности и признанием ее (скажи «спасибо!»).

Согласно этому определению, лепет младенца или исполнение более взрослым ребенком различных песен и мелодий во время приготовления ко сну относятся к промежуточной области переходных явлений. К этой области относится также использование объектов, не являющихся частью тела младенца, но и не осознаваемых до конца как принадлежность внешней реальности.

Общеизвестно, что характеристика человеческой натуры с точки зрения межличностных взаимоотношений будет неточной даже с учетом функции воображения, а также наличия сознательных и бессознательных фантазий, в том числе вытесненного бессознательного. Существует еще один способ описания людей, появившийся в результате исследований двух последних десятилетий. О каждом индивиде, достигшем стадии существования с ограничивающей мембраной, отделяющей внутреннее от внешнего, можно сказать, что этот индивид обладает внутренней реальностью — внутренним миром, который может быть богатым или бедным и находиться либо в состоянии мира либо в состоянии войны. Это помогает нам, но в достаточной ли мере?

Я считаю, что если существует потребность в этой двойной характеристике, то существует и потребность в тройной характеристике: третья часть жизни человека, которую мы не можем не принимать в расчет, — это промежуточная область опыта, которая испытывает влияние со стороны внутренней реальности и внешней жизни. Этой области не уделяется особого внимания по той причине, что она считается лишь местом отдыха для индивида, занятого решением извечной человеческой задачи — не допустить взаимодействия внутренней и внешней реальности и в то же время обеспечить их связь друг с другом.

Довольно часто говорят о «проверке реальности» и проводят четкое различие между апперцепцией и перцепцией. В данной работе я излагаю гипотезу о существовании промежуточного состояния между неспособностью и растущей способностью младенца к осознанию и принятию реальности. Поэтому я займусь исследованием сущности доступной младенцу иллюзии, которая во взрослой жизни становится неотъемлемой частью искусства и религии и, кроме этого, может стать еще и признаком сумасшествия, когда взрослый человек предъявляет слишком значительные требования к доверчивости других, заставляя их признать иллюзии, которых они сами не испьпъшают. Мы можем проявить уважение к иллюзорному опыту и, если пожелаем, можем собраться вместе и образовать группу на основе схожести иллюзорного опыта. Это естественная причина создания людьми группировок.

Я надеюсь на понимание того, что я не имею здесь в виду игрушечного медвежонка или первое использование младенцем пальцев рук. Я не собираюсь проводить специфического исследования первого объекта объектных отношений: меня интересует первый предмет, становящийся собственностью ребенка, а также промежуточная зона между субъективно воспринимаемым и объективно воспринимаемым.

1 Следует особо подчеркнуть, что в данном случае использовано слово «предмет», а не слово «объект». В отпечатанном варианте доклада, розданного перед заседанием, я по ошибке использовал в одном месте слово «объект» (вместо «предмет»), и это привело к неясностям при обсуждении. В ходе него было указано, что первым «не-я»-объектом для младенца является грудь. Слово «переходный» часто употребляет Фэрберн в своей книге «Психоаналитическое исследование личности» (Fairbairn 1952), в частности на с. 35. (См. также Int. J. Psycho-Anal, 22).

Возникновение личного паттерна

В психоаналитической литературе много говорилось о развитии от «руки во рту» до «руки на гениталиях», однако при этом меньше внимания уделялось следующей после руки во рту стадии — взаимодействию с подлинными «не-я»-объектами. Рано или поздно в развитии младенца появляется тенденция присоединять к своему личному паттерну объекты, «другие, чем я». В какой-то степени эти объекты заменяют грудь, но это не имеет отношение к данному аспекту обсуждения.

Некоторые младенцы кладут большой палец в рот, а остальными пальцами гладят свое лицо посредством движений предплечья. В этом случае рот становится активным по отношению к большому пальцу, но не по отношению к остальным пальцам. Поглаживание верхней губы или другой части лица остальными четырьмя пальцами может стать более важным, чем нахождение большого пальца во рту; более того, у младенца можно наблюдать одно лишь это поглаживание при отсутствии объединения рта и большого пальца 1.

При усложнении аутоэротического опыта в виде сосания большого пальца обычно происходит одно из следующих явлений:

(1) пальцами другой руки младенец берет в рот внешний объект, скажем, часть простыни или одеяла. Пальцы другой руки он при этом также засовывает в рот;

(2) младенец держит и сосет (или просто держит) кусочек материи 2. Объектом в данном случае обычно служит салфетка и (позднее) носовой платок. Это зависит от того, что окажется доступным для младенца;

(3) младенец в первые месяцы жизни начинает вырывать кусочки шерсти, собирать их и поглаживать ими лицо 3. Иногда младенцы глотают эти кусочки шерсти, что в некоторых случаях приводит к недомоганиям;

(4) младенец держит большой палец во рту и издает звуки, похожие на «мам-мам», на какие-то мелодии, а также лепечет 4 и пукает.

Можно предположить, что мышление или фантазирование связаны с подобного рода функциональными переживаниями.

Все эти явления я называю переходными. Они имеют место у любого ребенка, приводя к возникновению вещей или явлений — комочка шерсти, уголка обычного или пухового одеяла, слова, мелодии или действий, которые становятся жизненно важными для младенца для использования во время отхода ко сну, а также его защитой от тревоги, особенно от тревоги депрессивного типа. Младенец может найти какой-то мягкий объект или тип объекта и пользоваться им, и тогда этот объект становится тем, что я называю переходным объектом. Впоследствии он по-прежнему сохраняет для младенца свою важность. Родители постепенно узнают о его ценности и берут его на прогулку с ребенком. Мать не препятствует тому, чтобы этот объект стал грязным и даже стал пахнуть, отдавая себе отсчет в том, что, если его забрать, чтобы помыть, опыт младенца перестанет быть непрерывным и перерыв в данном случае может свести на нет значение и ценность объекта для младенца.

Я считаю, что паттерн переходных явлений начинает проявляться в 4-6-8-12 месяцев. Я умышленно даю такие широкие временные рамки, чтобы охватить все возможные варианты.

Паттерны, возникшие в младенчестве, могут сохранить свою активность в детстве, а потому первоначальный мягкий объект продолжает оставаться со-вершенно необходимым при подготовке ребенка ко сну, в одиночестве или при угрозе депрессии. Когда ребенок здоров, у него наблюдается постепенное повышение интереса как такового и в конце концов у него сохраняется прочный интерес даже при приближении депрессивной тревоги. Потребность в специфическом объекте или поведенческом паттерне может снова появиться и в более позднем возрасте при угрозе фрустрации.

Первый предмет используется в сочетании со специальными приемами, берущими начало в раннем детстве, которые могут включать в себя более не-посредственную активность аутоэротического характера или существовать отдельно от нее. Постепенно в жизни младенца появляются плюшевые медвежата, куклы и игрушки из твердых материалов. Мальчики несколько больше тяготеют к игрушкам из твердых материалов, а девочки — к игрушкам, с которыми можно играть в «семью». Важно, однако, отметить, что мальчики и девочки практически не отличаются друг от друга в использовании первоначального «не-я»-объекта, который я называю «переходным объектом».

Когда младенец начинает издавать связные звуки («мам», «та», «да»), в его языке может появиться специальное «слово», обозначающее переходный объект. Название, которое дает ребенок этим ранним объектам, очень часто имеет большое значение, и в него обычно входит слово, используемое взрослыми (которые частично вводятся ребенком в этот объект). К примеру, звук «м» в названии «ма» может появиться из-за использования взрослыми слов «малыш» или «медведь».

Надо сказать, что иногда у младенца нет других переходных объектов, кроме его матери. Иногда у него могут быть такие нарушения в эмоциональном развитии, что он оказывается не в состоянии испытывать удовольствие от переходного состояния, или у него нарушается последовательность используемых объектов. Эта последовательность может, правда, сохраняться в скрытой форме.

1 Ср.: Freud 1905, а также Hotter 1949, с. 51.

2 Одним из самых последних примеров подобного рода — часть одеяла и кукла во рту в фильме Робертсона (Тэвистокская больница) «Ребенок ложится в больницу».

3 Данный случай объясняет использование термина «собирание шерсти», означающего «нахождение в переходной или промежуточной зоне».

4 См. последнюю статью У. К. М. Скотта «Болтовня».

Перечень особых качеств во взаимоотношениях

  1. Младенец заявляет о своих правах на владение объектом, и мы соглашаемся с этим. Тем не менее в данном случае с самого начала имеет место частичное упразднение всемогущества.

  2. Младенец нежно прижимает объект к себе, относится к нему с большой любовью и повреждает его.

  3. Объект не претерпевает иных изменений, кроме изменений, которые вносит в него младенец.

  4. Младенец относится к объекту с инстинктивной любовью, инстинктивной ненавистью и в дальнейшем объект подвергается агрессии в чистом виде.

  5. Наряду с этим объект кажется младенцу источником тепла, имеющим определенную структуру, движущимся или совершающим действия, которые демонстрируют наличие у него жизненной силы или своей собственной реальности.

  6. По нашему мнению, объект появился извне, но ребенок думает по-другому. Тем не менее объект не возник в самом ребенке, он не является галлюцинацией.

  7. Объект подвергается постепенному декатексису, поэтому в течение не-скольких лет о нем еще сохраняется довольно прочное воспоминание. Я имею в виду, что у здорового ребенка переходный объект не «продвигается внутрь», а ощущение его необязательно подвергается вытеснению. Он не забывается, но о нем и не грустят. Он теряет свое значение по той причине, что переходные явления приобретают диффузный характер, распространяются по всей промежуточной области между «внутренней психической реальностью» и «внешним миром, одинаково воспринимаемым двумя людьми», то есть по всему культурному полю.

Здесь предмет моего обсуждения соприкасается с игрой, художественным творчеством и оценкой, религиозными чувствами, сновидениями, а также с фетишизмом, ложью и воровством, происхождением и утратой чувства любви, наркоманией, талисманами навязчивых ритуалов и т.д.

Связь переходного объекта с символами

Часть одеяла (или что-то другое) служит символом частичного объекта, такого, как, например, грудь. Тем не менее дело здесь не столько в его символической ценности, сколько в его актуальности: важным является не то, что он представляет собой реальную грудь (или мать), а то, что он заменяет грудь (или мать).

При использовании символики младенец уже ясно понимает разницу между фантазией и фактом, между внутренними и внешними объектами, а также между первичной креативностью и перцепцией. Понятие «переходный объект» предполагает, по моему, постепенное приобретение ребенком способности к допущению сходства и различия. Я думаю, что для обозначения источника символизма во времени необходим термин, который описывает путь ребенка от полной субъективности к объективности. Мне кажется, что переходный объект (часть одеяла и т.д.) как раз и является тем, что мы можем непосредственно увидеть в этом прогрессивном по своему характеру движении к опыту.

Переходный объект можно понять, не достигнув полного понимания характера символизма. Мне кажется, что правильное исследование символизма осуществимо лишь в процессе развития индивида и в лучшем случае он является переменной величиной. Рассмотрим, например, облатку Святого причастия, символизирующую тело Христа. Я думаю, что буду прав, если скажу, что римско-католическая церковь считает ее телом, а протестантская — заменой тела (напоминанием о нем, но не самим телом). Тем не менее в обоих случаях она является символом.

Одна шизоидная пациентка спросила меня после Рождества, понравилось ли мне есть ее во время рождественской трапезы, а затем поинтересовалась, съел ли я ее на самом деле или только в своей фантазии. Я знал, что ни один из двух возможных ответов на последний вопрос не удовлетворит ее: расщепление в ее психике требовало двойственного ответа.

 

Клиническое описание переходного объекта

Любой, кто сталкивался с родителями и детьми, имел возможность обнаружить в их отношениях бесконечное разнообразие иллюстративного клинического материала 1. Нижеследующие примеры даются лишь для того, чтобы напомнить читателям о похожем материале, с которым они сталкиваются в своей собственной практике.

 

Два брата: отличия в раннем использовании предметов

(Нарушение использования переходного объекта.) X, в настоящее время здоровый человек, в своем движении на пути к зрелости столкнулся с определенными трудностями. Когда X был еще младенцем, его мать, воспитывая его, «училась быть матерью» и благодаря тому, чему она тогда научилась, смогла избежать некоторых ошибок в воспитании остальных детей. Она самостоятельно ухаживала за ребенком, и в основе ее беспокойства за X сразу после его рождения были также и внешние причины. Она очень серьезно отнеслась к своим материнским обязанностям и несколько месяцев кормила X грудью. Она чувствовала, что этот процесс слишком затянулся и его было очень трудно отучить от груди. Он никогда не сосал большой палец или другие пальцы, и когда она отучила его от груди, «он не получил никакой замены»: у него никогда не было впоследствии бутылочки, пустышки или похожих на них вещей. У него рано возникло очень сильное чувство привязанности к самой матери как человеку и потребность в ней.

После того как ему исполнился год, у него появился игрушечный кролик, с которым он мог играть, и его привязанность к этому кролику распространилась на настоящих кроликов. Он играл с этим кроликом до пяти или шести лет. Его можно описать как утешителя, однако он так и не приобрел свойств переходного объекта: он никогда не был для X важнее матери и никогда не был частью его самого (подобные свойства противоположны свойствам переходного объекта). В описываемом случае X после отнятия от груди (в возрасте семи месяцев) под влиянием причиненного этим фактом беспокойства заболел впоследствии астмой, от которой вылечился лишь спустя некоторое время. Для него было важно, что он нашел работу далеко от родного города. Его привязанность к матери была все еще очень сильной, хотя он был с медицинской точки зрения нормальным, здоровым человеком. Он так и не женился впоследствии.

(Типичное использование переходного объекта.) Младший брат X (назовем его Y) развивался вполне нормально. Сейчас у него уже трое здоровых детей. Мать кормила его грудью в течение четырех месяцев и затем без труда отучила от груди 2. В первые недели своей жизни Y сосал большой палец, и это также «способствовало тому, что он перенес период отлучения от груди легче, чем его старший брат». Вскоре после отнятия от груди, когда ему было 5-6 месяцев, он начал засовывать в рот краешек одеяла в том месте, где кончался шов. Он был очень рад, когда из уголка рта торчал кусочек шерсти, и он щекотал им свой нос. Очень рано эти кусочки получили у него обозначение «баа»: он сам изобрел это слово, как только научился произносить членораздельные звуки. Ему уже был почти год, когда он смог заменить край одеяла мягкой зеленой шерстяной фуфайкой с красным галстуком. Этот объект был для него не «утешителем», как у находившегося в депрессии его старшего брата, а «пустышкой». Он был успокоительным средством, которое всегда действовало. Это типичный пример того, что я называю переходным объектом. Когда Y был маленьким и ему давали его «баа», он сразу же начинал сосать его и обязательно успокаивался. Если это происходило в то время, когда ему уже было пора спать, он засыпал. В этот период своей жизни он продолжал сосать большой палец (пока ему не исполнилось три или четыре года) и, уже будучи взрослым, он по-прежнему помнил о том, как сосал палец, и о твердом месте на пальце, образовавшемся в результате этого действия. Теперь он интересовался (с позиции отца), как сосут большой палец его собственные дети и что собой представляет их «баа».

О семи обычных детях из этой семьи были собраны следующие сведения, сведенные для сравнения в общую таблицу.

Таблица 1

psychic.ru

1 В одной обнаруженной мною статье по данному вопросу встречаются замечательные примеры. Вульфф (Wulff 1946), несомненно, изучает то же самое явление, однако он называет объекты «фетишистскими объектами». Я не вполне уверен в правильности этого термина и об этом я еще буду говорить ниже. Я не знал о существовании статьи Вульффа до тех пор, пока не написал свою статью; однако я получил большое удовольствие от того, что данная тема благодаря стараниям коллеги уже вышла на уровень обсуждения, и это оказало мне большую поддержку. См. также описание случая Абрахамом (Abraham 1916, с. 267) и Lindner 1879.

2 Мать «сделала из воспитания первого ребенка вывод о том, что во время кормления грудью ребенку нужно также давать и бутылочку с молоком», то есть прививать ребенку положительное значение заменяющих себя средств, при помощи которых она смогла отучить Y от груди легче, чем X.

*Бесчисленные, похожие друг на друга мягкие объекты, различающиеся по цвету, длине, ширине, которые очень рано становятся доступными для сортировки и классификации.

Помощь со стороны ребенка

Что является важным при рассмотрении истории

При консультациях с родителями очень важно получить информацию о ранних приемах и предметах всех детей в семье. Это заставит мать сравнить своих детей друг с другом и даст ей возможность вспомнить и сравнить их поведение в раннем возрасте.

 

Помощь со стороны ребенка

Информацию о переходных объектах может предоставить сам ребенок; например, мальчик по имени Энгус (возраст 11 лет и 9 месяцев) рассказывал мне, что у его брата «тонны плюшевых мишек и других игрушек», а «до этого у него были маленькие медвежата», и дальше он начал рассказывать о себе. Он сказал, что у него никогда не было плюшевых мишек. У него был колокольчик на веревке, и он засыпал, дергая за ее кончик. Случалось, что веревка обрывалась, и на этом все заканчивалось. Было также что-то еще, чего он очень стеснялся, — пурпурный кролик с красными глазами. «Я не любил его. Я обычно забрасывал его куда-нибудь». Сейчас он у Джереми. Я отдал его ему. Я отдал его Джереми, потому что кролик был непослушный. Он падал с комода. Он все еще навещает меня. Мне нравится, когда он женя навещает». Он удивился, когда нарисовал пурпурного кролика. Следует заметить, что этот одиннадцатилетний мальчик с обычным для своего возраста чувством реальности говорил о свойствах и действиях переходного объекта так, как будто чувство реальности у него отсутствовало. Когда я встретился с его матерью, она выразила удивление тем, что Энгус до сих пор помнит пурпурного кролика. Она легко узнала его на цветном рисунке.

 

О существовании других подобных примеров

Я умышленно не привожу здесь дополнительного клинического материала — главным образом по той причине, чтобы у читателя не сложилось впечатление, что приводимые мной факты встречаются редко. Почти в каждом клиническом случае в переходных явлениях или их отсутствии можно найти что-то интересное. (В своих следующих работах я планирую привести другие примеры и затронуть дополнительные вопросы).

Теоретическое исследование

На основе общепринятой психоаналитической теории можно сделать следующие выводы:

  1. Переходный объект заменяет грудь или объект первых взаимоотношений.

  2. Переходный объект предшествует появлению способности к проверке реальности.

  3. Ребенок переходит от (магического) всемогущего контроля над переходным объектом к контролю над ним посредством манипуляции (с использованием мышечного эротизма и удовольствия от согласованности своих движений).

  4. Переходный объект может в конце концов превратиться в фетишистский объект и в этом качестве проявлять активность как особенность взрослой сексуальной жизни. (По этому вопросу см. Wulff 1946.)

  5. Под влиянием анально-эротической организации переходный объект может заменить фекалии (однако он приобретает запах и остается грязным по другим причинам).

 

Взаимосвязь с внутренним объектом (Кляйн)

Понятие «переходный объект» интересно сравнить с понятием «внутренний объект», введенным Мелани Кляйн. Переходный объект не является внутренним объектом (последний представляет собой психическое понятие) — он является собственностью. В то же время он не является (для младенца) внешним объектом.

Я бы сказал следующее. Младенец может использовать переходный объект, когда внутренний объект жив, носит реальный характер и является достаточно добрым (не слишком надоедает ему). Качества этого внутреннего объекта в свою очередь зависят от существования, живости и поведения внешнего объекта (груди, материнской фигуры, общего внимания окружения к ребенку). Плохие качества внешнего объекта или его отсутствие косвенно ведут к смерти внутреннего объекта или к тому, что этот объект становится надоедливым. После продолжительного отсутствия внешнего объекта внутренний объект перестает быть значимым для ребенка, и только после этого переходный объект также теряет свое значение. Следовательно, переходный объект может заменить «внешнюю» грудь, но он делает это косвенным путем — через замещение «внутренней» груди.

Переходный объект, в отличие от внутреннего объекта, никогда не находится под магическим контролем и, в отличие от реальной матери, не является источником внешнего контроля.

 

Иллюзия — потеря иллюзии

В качестве основы для своего позитивного вклада в осмысление данной проблемы я должен сказать здесь о некоторых вещах (хотя эти вещи легко понять на практике), которые, по моему, слишком легко принимаются на веру во многих психоаналитических работах по детскому эмоциональному развитию.

Ребенок не сможет перейти от принципа удовольствия к принципу реальности или к первичной идентификации и тем более выйти за пределы последней (см. Freud 1923, с. 14) 1 если его мать будет недостаточно хорошей 2. Достаточно хорошая «мать» (ею необязательно должна быть родная мать) — это мать, которая активно приспосабливается к потребностям ребенка, причем ее адаптация постепенно уменьшается в соответствии с растущей способностью ребенка объяснять отсутствие адаптации и терпеть результаты фрустрации. Разумеется, родная мать ребенка лучше относится к нему, чем кто-либо другой, потому что эта активная адаптация требует непринужденного и терпеливого сосредоточения на одном ребенке, и успешные результаты заботы о ребенке зависят от степени самоотдачи, а не от степени умственного развития или полученного образования.

Хорошая мать, как я уже говорил, начинает с практически полного приспособления к потребностям своего ребенка, и с течением времени степень такого приспособления уменьшается по мере возрастающей способности ребенка справляться с ее невниманием.

Ребенок привыкает к отсутствию постоянного внимания со стороны матери при помощи следующих средств:

  1. Многократный опыт ребенка приучает его к тому, что фрустрация через какое-то время заканчивается. Сначала это количество времени, естественно, должно быть небольшим.

  2. Укрепление чувства процесса.

  3. Начало психической деятельности.

  4. Использование аутоэротического удовлетворения.

  5. Воспоминание, повторное переживание, фантазирование, сновидение; интеграция прошлого, настоящего и будущего.

Если все пойдет на лад, младенец научится извлекать пользу из своего опыта фрустрации, поскольку отсутствие постоянного внимания к его желаниям приведет к тому, что объекты станут реальными, то есть ненавистными или любимыми. Из этого следует, что если все пойдет на лад, то длительное, неослабное внимание к его потребностям будет выводить ребенка из равновесия, так как адаптация подобного рода похожа на чудо, а объект, который ведет себя идеально, становится не лучше, чем чистая галлюцинация. Тем не менее вначале приспособление к ребенку должно быть практически полным. Если этого не произойдет, он не сможет приобрести способность переживать взаимоотношения с внешней реальностью и сформировать представления об этой реальности.

1 См. также Freud 1921, с. 65.

2 Одно из последствий, причем самое главное, неспособности матери быть хорошей в начале жизни ребенка подробно (на мой взгляд) обсуждается Мэрион Милнер в ее статье, опубликованной в «Сборнике, посвященном юбилею Мелани Кляйн» («Melanie Klein Birthday Volume», Hogarth Press, 1952; см. также Int. J. of Psycho-Anal., 32,1952, p. 181). Она доказы-вает, что из-за этой неспособности матери развитие Эго остается незавершенным и происходит преждевременное отделение плохого объекта от хорошего. При этом нарушается период иллюзии (которую я называю «переходной фазой»). При анализе или при различного рода деятельности в повседневной жизни можно обнаружить настойчивые поиски индивидом важного убежища ДЛЯ СВОИХ ИЛЛЮЗИЙ. В этом смысле иллюзия имеет положительное значение. См. также Freud, S. Aus denAnfdngen der Psychoanalyse: Briefe an Wilhelm Fliess. В 1895 году Freud писал (с. 402, 413), что раннее функционирование ребенка может успешно осуществляться лишь при наличии помощи извне.

 

Иллюзия и ее значение

В начальный период жизни младенца мать посредством практически сто-процентного приспособления к ребенку создает у него иллюзию, что ее грудь является его частью и находится, так сказать, под магическим контролем. Говоря про заботу о ребёнке в целом, то же самое можно сказать о спокойных периодах между возбуждениями. Всемогущество является чуть ли не фактом опыта. Конечная цель матери заключается в постепенном разрушении иллюзии ребенка, но ее попытки в этом направлении будут безуспешными, если в самом начале она не предоставила достаточных возможностей для ее появления.

Другими словами, грудь снова и снова создается ребенком на основе его способности к любви или (можно сказать) под влиянием его потребности. У младенца развивается субъективное явление, которое мы называем «материнской грудью» 3. В нужный момент мать помещает реальную грудь туда, где ребенок готов творить.

Отсюда можно сделать вывод, что человек с самого рождения сталкивается с проблемой взаимоотношений между объективно воспринимаемым и субъективно понятым. Решение этой проблемы не поможет ему, если в раннем детстве мать плохо обращалась с ним. Промежуточная область, которую я здесь имею в виду, — это доступная ребенку область, расположенная между первичной креативностью и объективной перцепцией, основанной на проверке реальности. Переходные явления представляют собой ранние стадии использования иллюзии, без которой идея взаимоотношения человека с объектом, воспринимаемого другими как внешний, лишена для него смысла.

psychic.ru

Смысл рис. 1 заключается в следующем: в некоторой гипотетической точке раннего развития каждого индивида младенец в определенных ус-ловиях, обеспечиваемых его матерью, способен понять идею о чем-то, отвечающем его растущей потребности, вызванной в свою очередь напря-жением инстинктов. Нельзя сказать, что младенец с самого начала знает о том, что будет создано. Здесь появляется мать ребенка. Она дает ребенку грудь и потенциально готова его кормить. Адекватная адаптация матери к желаниям ребенка создает у ребенка иллюзию существования внешней реальности, которая соответствует способности ребенка творить: иными словами, то, что дает ему мать, частично пересекается с тем, что он может понять. С точки зрения наблюдателя ребенок воспринимает то, что на самом деле представляет собой его мать, но это еще не вся истина. Младенец воспринимает грудь лишь постольку, поскольку грудь может быть сотворена здесь и теперь. Взаимообмен между матерью и ребенком отсутствует. С психологической точки зрения ребенок сосет грудь, которая является частью его самого, а мать дает ему молоко, которое является частью ее самой. Идея взаимного обмена в психологии основывается на иллюзии.

На рис. 2 области иллюзии придана определенная форма для иллю-страции основной, по моему мнению, функции переходного объекта и переходных явлений. Переходный объект и переходные явления начинаются для человека с того, что является самым важным для него, то есть надежно защищенной нейтральной зоны его опыта. О переходном объекте можно сказать, что он представляет собой результат соглашения между нами и ребенком, и мы никогда не спросим: «Ты сам придумал или это было представлено тебе извне?» Здесь важно то, что никто не ждет определенного ответа на этот вопрос, и сам вопрос подобного рода является ненужным.

Эта проблема, которая вначале, несомненно, доставляет скрытое беспокойство младенцу, постепенно становится хорошо заметной, поскольку главной задачей матери (после создания возможностей для появления иллюзии) является разрушение этой иллюзии. Эта задача предшествует отнятию от груди и после него она по-прежнему остается задачей родителей и воспитателей. Иными словами, проблема иллюзии — это одна из главных человеческих проблем, которую ни один индивид не в состоянии решить окончательно, несмотря на то, что ее теоретическое понимание создает возможности для ее теоретического решения. Если дела в этом процессе постепенного разрушения иллюзии идут хорошо, то наступает период фрустраций, которые мы называем «отнятием от груди». При этом, правда, следует помнить, что, когда мы говорим о явлениях, связанных с отнятием от груди (которым уделила особое внимание миссис Кляйн), мы предполагаем существование лежащего в их основе процесса, создающего возможность для появления иллюзии и ее постепенного разрушения. Если процесс «появления и разрушения иллюзии» прекратится, младенец окажется не в состоянии нормально подготовиться к отнятию от груди и к реакции на него, и в этом случае вообще бессмысленно говорить об отнятии его от груди. Простое прекращение кормления грудью — это еще не отнятие от груди.

Мы можем увидеть огромное значение отнятия от груди на примере нормального ребенка. Когда мы наблюдаем сложную реакцию ребенка на это действие, мы знаем, что это произошло в результате нормального процесса «появления и разрушения иллюзии», благодаря которому мы можем пренебречь им в наших рассуждениях о действительном отнятии от груди.

3 Я имею в виду здесь умение быть матерью в самом полном смысле этого слова. Когда говорят о том, что первый объект — это грудь, слово «грудь», как я думаю, употребляется ДЛЯ замены понятия «умение быть матерью» и ДЛЯ обозначения реальной части тела. Мать может быть достаточно хорошей матерью (в том смысле, как я это понимаю) и кормя младенца из бутылочки с молоком. Если придерживаться этого расширенного по-нимания слова «грудь» и составной частью этого термина считать умение быть матерью, то тогда возникает связь между теориями раннего развития, предложенными Мелани Кляйн и Анной Фрейд. Единственным различием между ними остается лишь время их создания, являющееся несущественным различием, которое автоматически исчезнет в будущем.

Выводы из теории «появления и разрушения иллюзии»

В статье высказано мнение о том, что задача принятия реальности остается нерешенной до конца, ни один человек не может освободиться от напряжения, связанного с наличием внутренней и внешней реальности, а освобождение от этого напряжения обеспечивается промежуточной областью опыта 4 (искусство, религия, и т.д.). Эта промежуточная область является непосредственным продолжением области игры маленького ребенка, который «потерялся» в этой игре.

В младенчестве эта промежуточная область необходима как начальная основа для взаимоотношений ребенка с внешним миром. Ее появление становится возможным благодаря заботе достаточно хорошей матери в ранней критической фазе. Для этого требуется непрерывность (во времени) внешней эмоциональной среды и отдельных элементов физической среды, таких, как переходный объект или переходные объекты.

Переходные явления доступны младенцу благодаря интуитивному осознанию родителями напряжения, связанного с перцепцией объектов, и мы не подвергаем сомнению проявления объективности или субъективности ребенка в тех случаях, когда речь идет о переходном объекте.

Если взрослый потребует от нас признать его субъективные явления объективными, то мы увидим в этом признак сумасшествия. Если же взрослый человек способен наслаждаться личной промежуточной сферой, не предъявляя при этом никаких требований, то мы можем признаться в существовании наших собственных промежуточных областей и порадоваться их совпадению, то есть общему опыту членов группы в искусстве, религии или философии.

4 Ср. Riviere 1936.

О статье Вульффа

Мне хотелось бы обратить особое внимание на уже упоминавшуюся выше статью Вульффа, в которой содержится замечательный клинический материал, служащий иллюстрацией того, что я назвал переходными объектами или переходными явлениями. Между нашими точками зрения существует определенное различие — различие между моим термином «переходный объект» и понятием Вульффа «фетишистский объект». Изучение статьи Вульффа показывает, что он использовал слово «фетишистский», когда относил к младенчеству то, что в теории обычно связывают с сексуальными перверсиями. Я не могу сказать, что он уделил в своей статье достаточно места рассуждениям о переходном объекте ребенка как здоровом раннем опыте. Я считаю, что переходные явления являются здоровыми по своей сути и носят всеобщий характер. Если же мы распространим слово «фетишистский» на нормальные явления, мы что-то упустим в значении этого термина.

Я бы предпочел использовать слово «фетишистский» для описания объекта, который присутствует в случае мании, связанной с материнским фаллосом. Затем я бы сказал, что мы должны сохранить место для иллюзии материнского фаллоса, то есть идеи, носящей универсальный, а не патологический характер. Если мы сместим теперь наш акцент с объекта на слово «иллюзия», то вплотную подойдем к переходному объекту младенца. В данном случае очень важно понятие «иллюзия», которое является универсальным для области опыта.

Далее мы можем позволить переходному объекту быть потенциальным материнским фаллосом, но сначала он должен стать грудью, то есть вещью, созданной младенцем и в то же время обеспечиваемой внешним окружением. В этом смысле я думаю, что исследование использования младенцем переходного объекта и переходных явлений в целом поможет пролить свет на происхождение фетишистского объекта и фетишизма. Однако мы теряем что-то ценное при движении назад от психопатологии фетишизма к переходным явлениям, относящимся к самому первому опыту, универсальным для здорового эмоционального развития и неотъемлемо связанным с ним.

Резюме

В статье уделено внимание обширному полю наблюдения за ранними пере-живаниями здорового младенца, выраженными в основном в его взаимоотношениях с первым предметом.

Первый предмет относится ко времени аутоэротических феноменов, сосания кулака и большого пальца и продолжается с появлением первой мягкой игрушки, куклы или игрушек из твердых материалов. Оно связано с внешним объектом (материнской грудью) и с внутренними объектами (магически инт-роецированной грудью), но отличается от них обоих.

Переходные объекты и переходные явления относятся к области иллюзии, которая стоит у истоков опыта. Ранняя стадия развития становится возможной благодаря особой способности матери к адаптации к желаниям своего ребенка, создающей у ребенка иллюзию реальности существования того, что он создает.

Эта промежуточная область опыта, которая является относительно независимой от внутренней или внешней реальности, составляет основную часть опыта младенца и сохраняется в течение всей жизни индивида как сильное переживание, связанное с искусством, религией, миром фантазий и творческой научной деятельностью.

По этой причине можно говорить о позитивном значении иллюзии.

Переходный объект ребенка, как правило, постепенно декатектируется (осо-бенно в случае появления культурных интересов).

В области психопатологии:

О наркомании можно говорить как о регрессии к ранней стадии, в которой переходные явления еще носят устойчивый характер.

Фетиш можно описать как активность специфического объекта или вида объекта, возникающего еще в младенческом опыте в переходной области и связанного с манией материнского фаллоса.

Ложь и воровство можно описать как бессознательное стремление индивида к устранению разрыва в непрерывности опыта, связанного с переходным объектом.

Дональд В. Винникотт «Использование объекта»

В данной статье я предлагаю обсудить проблему использования объекта. Мне кажется, что исследователи уже уделили достаточно много внимания смежной проблеме — отношению к объектам. Вопрос об использовании объекта не рассматривался столь подробно и возможно даже не изучался специально.
Эта работа об использовании объекта связана с опытом, полученным мною за время клинической работы. Я не могу, естественно, утверждать, что другие психоаналитики стремились и стремятся идти по тому же пути, что и я, но хочу отметить, что здесь прослеживается определенная преемственность.
Моя работа о переходных объектах и явлениях, вышедшая после статьи «Наблюдение за детьми в смоделированной ситуации» (Winnicott 1941) известна достаточно хорошо. Понятие использования объекта, несомненно, связано со способностью к игре. Не так давно я затронул вопрос о творческой игре (Winnicott 1968a), который имеет непосредственное отношение к теме данной статьи. Моя точка зрения также естественным образом связана с рядом концепций о поддерживающей среде, облегчающей индивиду открытие своего «я». Если не удается создать эту среду, то возникает целый ряд расстройств характера, связанных с образованием различных форм ложного «я», которые являются следствием недостаточной степени самовыражения и самопознания. Все это имеет для меня смысл из-за особого значения, которое я придаю своей работе над тем, что я назвал «переходными явлениями», и изучению доступных наблюдению врача мелких деталей, отражающих процесс постепенного формирования способности индивида к игре, а также к обнаружению и последующему использованию «внешнего» мира с его собственной независимостью и автономией.

То, о чем пойдет речь в этом докладе, является очень простым по своей сути. Хотя он и базируется на моем психоаналитическом опыте, я не могу сказать, что данный материал мог появиться лет двадцать назад, так как до этого я не владел техникой осуществления трансферентных действий, которую я хотел бы сейчас описать. Лишь в последние годы я, например, научился дожидаться естественного развития переноса, основанного на растущем доверии пациента к психоаналитической технике и сеттингу, и избегать нарушения этого естественного процесса своими интерпретациями. Следует заметить, что я имею здесь в виду не сами интерпретации как таковые, а технологию их создания. Рассуждая с точки зрения некоей классификационной категории, мне страшно даже подумать о тех глубоких изменениях, которые я не допустил или задержал у своих пациентов из-за своей личной потребности в интерпретациях. Если мы научимся ждать, то пациент сам творчески придет к пониманию, испытывая при этом огромную радость, которая теперь доставляет мне большее наслаждение, чем доставляло раньше ощущение своего ума. Я думаю, что мои интерпретации главным образом помогают пациенту узнать границы моего понимания. Дело в том, что только пациент знает ответы на все вопросы, и в наших силах сделать его способным охватить известное или согласиться с ним.
По-иному обстоит дело с интерпретационной работой, которую обязан выполнять аналитик и которая отличает анализ от самоанализа. Обязательным условием эффективности его интерпретаций является способность пациента помещать аналитика за пределы области субъективных феноменов. Речь идет о способности пациента использовать аналитика, что собственно и является темой данной статьи. При обучении, как и при кормлении ребенка, способность к использованию объектов является само собой разумеющимся феноменом, но в нашей работе нам приходится иметь дело с развитием и формированием способности к использованию объектов и распознавать неспособность пациента к использованию объектов, если последняя имеет место.

Возможность наблюдать за интересными явлениями, ведущими к пониманию типичных шизофренических состояний, появляется при анализе пограничных случаев. Под термином «пограничный случай» я понимаю такой случай, в котором ядро нарушения пациента является психотическим, а психоневротическая организация пациента оказывается всегда подверженной психоневрозу или психосоматическому заболеванию, когда центральная психотическая тревога в грубой форме угрожает своим прорывом. В подобных случаях психоаналитик может в течение многих лет молчаливо примиряться с потребностью пациента оставаться психоневротиком (в качестве противовеса сумасшествию) и проходить курс лечения, положенный психоневротику. Анализ продвигается успешно, и все остаются довольными. Единственный недостаток здесь заключается в том, что такой анализ не имеет конца. Он может быть прерван, и пациент даже способен мобилизовать свое ложное психоневротическое «я» для прерывания анализа и выражения благодарности, однако на самом деле, пациент знает, что никаких изменений в его психотическом состоянии не произошло, и они с аналитиком лишь молча примирились с неудачей. Если аналитик и пациент признают эту неудачу, то она приобретает большое значение. Пациент становится старше, увеличивается вероятность его смерти в результате несчастного случая или болезни, и при этом уменьшается возлюжностъ реального суицида. Кроме того, такой анализ теряет свой смысл. Если бы психоанализ был образом жизни, то о подобном лечении можно было бы сказать, что оно привело к тому, чего от него ожидали. Но психоанализ не является образом жизни. Мы все надеемся, что наши пациенты закончат лечение, забудут нас и поймут, что необходимой терапией является сама жизнь. «Хоть мы и пишем статьи об этих пограничных случаях, нас не покидает внутренняя тревога из-за того, что нам не удается распознать встречающееся при этом безумие. Я попытался подробно рассказать об этом в статье, посвященной классификации (Wirmicott 1959/64).

Перед тем как я начну изложение своей собственной точки зрения на различия между объектным отношением и использованием объекта, следует немного сказать и о некоторых других аспектах. При объектном отношении субъект допускает определенные изменения в своем «я», которые заставили нас изобрести термин «катексис». Объект приобретает значимость. Начинают действовать механизмы проекции и идентификации, и субъект истощается настолько, что в объекте оказывается его часть (хотя и обогащенная чувствами). Эти изменения сочетаются с определенными (хотя и незначительными) физическими элементами, приводящими к возбуждению в направлении функциональной кульминации оргазма. (В данном контексте я умышленно не сказал об одном очень важном аспекте этого отношения — об осуществлении перекрестных идентификаций. О них не нужно упоминать здесь, потому что они осуществляются после той фазы, о которой я пишу в этой статье, то есть после перехода от самодостаточности и связи с субъективными объектами к использованию объекта.) (Winnicott 1968b.)
Объектное отношение является опытом субъекта, который можно описать при помощи понятия «изолированный субъект» (Winnicott 1958, 1963). Говоря об использовании объекта, я подразумеваю объектные отношения, в которые я добавляю новые черты, отражающие природу и поведение объекта. Например, в случае его использования объект обязательно должен быть реальным, то есть быть частью окружающей реальности, а не просто серией проекций. В этом, я полагаю, и заключается существенное различие между отношением и использованием.
Если я прав, то из этого следует, что обсуждение субъекта отношения является гораздо более легким делом для аналитиков, чем обсуждение использования объекта, поскольку отношение можно рассматривать как явление, относящееся к субъекту, а психоанализ всегда стремился исключить из сферы своей деятельности все факторы внешней среды (за исключением того случая, когда она рассматривается на основе проективных механизмов). Но при изучении использования объекта ничего нельзя упускать из виду — аналитик должен воспринимать объект не как проекцию, а как вещь в себе.
Позвольте на некоторое время допустить, что объектное отношение можно описать при помощи отдельно взятого субъекта, а использование объекта можно описать лишь на основе признания постоянного и независимого существования объекта. Вы увидите, что именно эти проблемы будут важны для нас при рассмотрении той области, на которую я обратил внимание во время работы над тем, что я называю переходными явлениями.
Данное изменение не происходит автоматически по мере развития психики ребенка. Это деталь представляет для меня особый интерес.

Используем клинические термины: два ребенка сосут грудь; один воспринимает кормление как форму проекции, а другой — как использование молока из материнской груди. Матери, подобно аналитикам, могут быть хорошими и не очень: одни могут, а другие не могут поддержать ребенка при переходе от объектного отношения к использованию объекта.
Я хотел бы здесь напомнить, что главной особенностью понятия «переходный объект» и «переходное явление» (согласно моим представлениям о субъекте) является парадокс и принятие парадокса: ребенок создает объект, но этот объект уже существовал в том месте раньше, ожидая своего создания и превращения в катектированный объект. Я попытался привлечь внимание к этому аспекту переходных явлений, утверждая, что по правилам игры нам всем хорошо известно, что мы никогда не будем заставлять ребенка отвечать на вопрос: «Ты это создал или нашел?»
Теперь я готов перейти к непосредственному изложению своего тезиса. Кажется, я испытываю страх перед тем, чтобы сделать это, как будто опасаюсь того, что после формулирования моего тезиса можно будет ставить точку в докладе, ведь данный тезис очень простой.
Чтобы использовать объект, субъект должен приобрести способность к использованию объектов. Это частично меняет принцип реальности.
Нельзя сказать, что эта способность является врожденной и появляется у индивида сама собой. Развитие способности к использованию объекта представляет собой еще один пример процесса развития психики, зависящего от благоприятной среды.
Следовательно, можно сказать, что вначале существует объектное отношение, а в конце — использование объекта; между ними, однако, находится самая сложная вещь в человеческом развитии или самая трудная для последующего исправления ранняя неудача. Между отношением и использованием лежит помещение субъектом объекта за пределы всемогущего контроля субъекта, то есть восприятие субъектом объекта как внешнего явления, а не как проективной существа, — фактическое признание объекта как полноправного существа.

Это изменение (от отношения к использованию) означает разрушение объекта субъектом. Какой-нибудь кабинетный философ, сидя в кресле, может возразить на это, что на практике не существует использования объекта: если объект внешний, то он разрушается субъектом. Стоит такому философу подняться со своего кресла и сесть на пол рядом со своим пациентом, как он обнаружит, что существует и промежуточная позиция. Другими словами, он увидит, что после «установления субъектом отношений с объектом» произойдет «разрушение объекта субъектом (так как объект становится внешним); и тогда может случиться, что «объект переживет свое разрушение субъектом». Но этого может и не произойти. Таким образом, в теории объектных отношений появляется новый аспект. Субъект говорит объекту: «Я разрушил тебя», и объекту нужно принять это сообщение. И тут субъект говорит: «Привет, объект!», «Я уничтожил тебя», «Я люблю тебя», «Ты ценен для меня, потому что ты выжил, хотя я тебя разрушил», «Пока я тебя люблю, я буду тебя уничтожать в бессознательных фантазиях». Здесь и начинаются фантазии индивида. Теперь субъект может использовать объект, который сумел выжить. Важно отметить, что дело не только в том, что субъект разрушает объект, поскольку последний находится за пределами всемогущего контроля: это важно выразить и по-другому, сказав, например, что разрушение объекта помещает этот объект за пределы всемогущего контроля субъекта. Благодаря этому объект становится автономным, начинает жить своей жизнью и (в случае выживания) оказывает влияние на субъекта в соответствии со своими собственными свойствами.
Иными словами, благодаря выживанию объекта субъект может начать жить в мире объектов, от чего он, несомненно, получает огромную пользу; но при этом нужно заплатить за разрушение объектного отношения в бессознательной фантазии.
Позвольте повториться. Речь идет о положении, которое индивид в состоянии достичь лишь на ранних стадиях эмоционального роста благодаря действительному выживанию катектированных объектов, которые одновременно уничтожаются, потому что они реальны, и становятся реальными, потому что разрушаются (будучи по своему характеру подверженными разрушению и истощению).
Теперь, когда мы достигли этой стадии, проективные механизмы помогают обратить внимание на объект, который находится в определенном месте, однако они не являются причиной того, почему объект там находится. Я полагаю, что данное заявление является отклонением от общепринятой психоаналитической теории, в которой внешняя реальность рассматривается лишь как проективные механизмы индивида.
Я уже изложил практически всю свою концепцию. Осталась только одна проблема: я не могу принять без доказательств тот факт, что первый импульс субъекта, направленный на объект (объективно, а не субъективно воспринимаемый) носит разрушительный характер.

Главная посылка этого тезиса заключается в том, что хотя субъект и не разрушает субъективный объект (материал для проекции), разрушение становится центральным моментом, поскольку объект воспринимается объективно, обладает автономией и принадлежит к «разделяемой» реальности. Это очень трудная часть моего тезиса (по крайней мере, для меня самого).
Мы все знаем, что принцип реальности вызывает у индивида гнев и стремление к реактивному разрушению, однако мой тезис заключается в том, что разрушение, помещая объект за пределами «я», играет определенную роль в создании реальности. Для того чтобы это произошло, необходимы благоприятные условия.
Путь к решению проблемы лежит в рассмотрении принципа реальности, находящегося под управлением высшей силы. Я думаю, мы знакомы с изменениями, посредством которых проективные механизмы помогают субъекту познать объект, причем проективные механизмы не являются в этом случае причиной существования объекта. В точке развития, являющейся объектом нашего исследования, субъект создает объект в смысле обнаружения своего внешнего выражения, и к этому следует добавить, что подобный опыт зависит от способности объекта к выживанию. (Очень важно, что это выживание не означает «возмездие».) Если подобное происходит при анализе, то при деструктивных атаках аналитик, аналитическая техника и аналитический сеттинг способствуют выживанию или невыживанию объекта. Данная деструктивная активность представляет собой попытку пациента поместить аналитика за пределами области всемогущего контроля, то есть во внешнем мире. Без переживания максимальной деструктивности (незащищенности объекта) субъект никогда не сможет поместить аналитика во внешнем мире и, следовательно, не сможет переживать ничего, кроме своего рода самоанализа, используя аналитика в качестве проекции части «я». Если взглянуть на этот процесс с точки зрения кормления, то мы можем сказать, что пациент в этом случае способен лишь кормиться за счет своего «я» и не может использовать грудь для того, чтобы поправляться. Пациент может даже испытать удовольствие от аналитического опыта, однако у него не произойдет никаких существенных изменений.
Но если аналитик представляет собой субъективное явление, что же тогда можно сказать о «захоронении отходов»? Об этом следует поговорить особо. В психоаналитической практике позитивные изменения могут носить достаточно глубокий характер. Они зависят не от интерпретаций, а от способности аналитика выдерживать атаки пациента, в которой присутствует идея отсутствия стремления к мести. Порой аналитику очень трудно выдерживать подобные атаки, особенно в тех случаях, когда они выражены в форме мании или осуществляются посредством манипулирования, что заставляет аналитика прибегать к технически вредным вещам (я имею здесь в виду ненадежность в тот момент, когда существует исключительная потребность в надежности). «Выдержку» я понимаю здесь в смысле «остаться в живых» и «отсутствие качества мести».
Аналитик стремится к осуществлению интерпретаций, однако это может повредить всему процессу и может показаться пациенту своего рода самозащитой, парированием аналитиком атак пациента. В этом случае лучше подождать окончания этой фазы, а затем обсудить с пациентом, что происходит. Это будет совершенно нормальной вещью, поскольку аналитик также обладает своими собственными потребностями. Вербальная интерпретация в данном случае является необязательной и даже таит в себе определенную опасность. Обязательное условие при этом — это выдержка аналитика и точное следование психоаналитической технике. Представьте себе, какой травмой будет для пациента настоящая смерть аналитика, когда анализ находится в самом разгаре, хотя даже смерть аналитика не столь опасна, как появление у аналитика стремления к воз-мездию. Пациент просто должен решиться на деструктивную активность. Обычно аналитик выдерживает эти фазы трансферентного движения, и после каждой фазы он получает награду в виде любви пациента, которая усиливается существующим на заднем плане бессознательным разрушением.

Мне кажется, что идея фазы развития, связанной с выживанием объекта, оказывает влияние на теорию происхождения агрессии. Было бы неправильным сказать, что ребенок в возрасте нескольких дней от роду завидует груди. Истина здесь заключается в следующем: в том возрасте, когда младенец помещает грудь во внешнюю позицию (вне области проекции), характерной чертой его психики становится разрушение груди (в данном случае я имею в виду действительный импульс к разрушению). Важная часть действий матери — быть первым чело-веком, ведущим ребенка через этот первый вариант множества последующих атак, которые ей предстоит выдержать. Это самый подходящий период в разви-тии ребенка из-за его относительной слабости, чтобы он сравнительно легко пережил такое разрушение. Но даже и здесь этот процесс достаточно сложный: когда ребенок кусает грудь и причиняет тем самым боль, сомнительно, чтобы мать могла ограничиться одной лишь моралистической реакцией (Если младенец уже рождается с зубами, то в его развитии появляются серьезные проблемы, так как при этом станут невозможными нападения на грудь с использованием десен.). Однако этот язык, обозначающий отношения с грудью, является жаргоном. Адаптация в процессе всего развития и управления связана с зависимостью, а не только с имеющим большое значение отношением с грудью.
Мы увидим, что, несмотря на то, что я использую слово «разрушение», это действительное разрушение означает неспособность объекта к выживанию. Если объект обладает способностью к выживанию, то разрушение становится лишь потенциально возможным. Слово «разрушение» нужно не из-за имеющегося у младенца импульса к разрушению, а из-за предрасположенности объекта к гибели.
Способ рассуждения, характерный для моей статьи, создает возможность для нового подхода ко всей проблеме происхождения агрессии. Не следует, например, придавать врожденной агрессии большее значение, чем другим врожденным качествам. Врожденная агрессия, несомненно, должна количественно отличаться у разных индивидов, подобно всем остальным наследственным качествам. Различия во врожденной агрессии незначительны по сравнению со всеми наследственными предпосылками агрессивности. В отличие от этого, оттенки переживаний новорожденных исключительно разнообразны, независимо от того, ухаживают за ними или нет во время этой трудной для них фазы. Опыт, обусловленный этими различными переживаниями, также исключительно разнообразен. Кроме того, малыши, за которыми хорошо ухаживали в этой фазе, клинически выглядели более агрессивными, чем те, за которыми в это время не велось тщательного ухода. Для последней категории младенцев агрессия не была тем, что они могли освоить (она не носила для них Эго-синтон-ный характер), или тем, что могло сохраниться лишь в форме склонности быть мотивом атаки.

Все это требует пересмотра теории происхождения агрессии, так как большинство работ, написанных аналитиками по этой проблеме, было написано без учета того, о чем говорилось в данной статье. В классической теории всегда считалось, что агрессия носит реактивный характер при столкновении с принципом реальности, в то время как. на самом деле качество внешней реальности создается влечением к разрушению.
Позвольте мне немного коснуться вопроса о месте этой атаки и выживания в иерархии взаимоотношений. В этом отношении наиболее примитивным и своеобразным выглядит полное уничтожение. Оно означает «никаких шансов»: катексис иссякает по той причине, что никакого научения не происходит. Атака в гневе, вызванная столкновением с принципом реальности, представляет собой более сложное понятие, занимающее второе место после разрушения, о котором я здесь говорил. При разрушении объекта пациент совсем не испытывает гнева. Можно сказать, что в этом случае имеет место радость от выживания объекта. С этого момента (или развития из этой фазы) объект будет всегда разрушенным в фантазии. Это качество «всегда быть разрушенным» создает реальность выживающего объекта, ощущаемого в качестве такового, усиливает чувство и способствует устойчивости объекта. Теперь объект можно использовать.
В заключение мне хотелось бы сказать о понятии «использование». Под этим термином я не имею в виду «эксплуатацию». Как аналитики мы знаем, что означает «использовать»: это означает, что мы можем увидеть момент окончания лечения, даже если это произойдет через несколько лет. Многие наши пациенты приходят к нам, когда у них уже нет этой проблемы: они могут использовать объекты, могут использовать нас или анализ подобно тому, как раньше они использовали родителей, родственников и их семьи. Тем не менее существует большое количество пациентов, которые нуждаются в том, чтобы мы дали им способность использовать нас. Чтобы удовлетворить потребности этих пациентов, нам следует знать о том, что я говорил здесь о нашем выживании под воздействием их деструктивности. У пациента возникает бессознательное стремление к разрушению аналитика, и мы или выдерживаем это или принимаемся за еще один бесконечный анализ.

РЕЗЮМЕ

Объектные отношения можно охарактеризовать как опыт субъекта. Описание использования объекта включает в себя рассмотрение характера этого объекта. Я предлагаю в качестве предмета обсуждения причины того, почему способность к использованию объекта является, на мой взгляд, более сложной, чем способность к объектному отношению. Отношение может возникнуть и с субъективным объектом, однако использовать можно лишь тот объект, который является частью внешней реальности.
Последовательность этапов процесса использования следующая: (1) субъект образует связь с объектом; (2) объект находится в процессе обнаружения вместо того, чтобы быть помещенным субъектом во внешний мир; (3) субъект разрушает объект; (4) объект выдерживает попытки своего разрушения; (5) субъект может использовать объект.
Объект все время находится в разрушенном состоянии. Это разрушение становится бессознательной основой любви к реальному объекту, то есть объект находится вне досягаемости всемогущего контроля субъекта.
Изучение этой проблемы связано с утверждением о позитивной ценности деструктивности. Деструктивность, наряду с выживанием объекта при попытке его разрушения, помещает объект за пределами области действия проективных психических механизмов, поэтому возникает мир разделяемой реальности, которую субъект может использовать и от которой он может получать обратную связь.

Дональд В. Винникотт «Воспоминания о рождении»

В психоанализе много путаницы по поводу гипотезы Фройда о том, что вероятно, симптомы тревоги имеют некую связь с травмой рождения. Однако, не совсем ясно: эти следы носят онтогенетический или филогенетический характер? И еще: какова точная природа  этой травмы с точки зрения психологии Я? Не могу провести  полный обзор фройдовской мысли об этом, хочу лишь подчеркнуть, что наверняка, в каком-то его труде можно найти те идеи, которые я изложил в данной статье. Цитирую фразу: «Сейчас можно говорить о том, что тревога повторяется как символ сепарации при каждой новой сепарации, однако есть нечто, что  не позволяет нам  установить эту корреляцию поскольку рождение не переживается субъективно как сепарация за исключением матерью, плод является полностью нарциссическим существом, поэтому  он не способен узнавать существование другого как объекта». Так же, сравнивая рождение с отнятием от груди, Фройд говорит: «Травматическая ситуация, созданная отсутствием матери пересекается в важной точке с ситуацией рождения и в рождении объект не мог распознаваться как отсутствующий, поскольку он еще не существовал. Тревога была единственной возможной реакцией».

То, что меня интересует, то это состояние плода и состояние ребенка в процессе рождения, и мне бы хотелось узнать, что же в реальности происходит. Мне кажется, что Фройд не пришел ни к какому выводу по поводу этой ситуации. Очень важно отметить то, что Фройд верил в значение травмы рождения как научный исследователь, а не только опираясь на свою интуицию. Редко найдешь врача, который предполагает, что опыт рождения важен для ребенка, что этот опыт хоть как-то влияет на аффективное развитие ребенка, и что мнестические следы этого опыта могут привести к нарушению даже во взрослом возрасте. В статье «Психология масс и анализ человеческого Я» Фройд пишет: «Когда мы приходим в мир мы переходим от абсолютного самодостаточного нарциссизма к восприятию чуждого внешнего мира и к первому открытию объектов, … .  И с этим связано то, что мы не в состоянии выдержать долго это новое состояние,  и что мы возвращаемся периодически, во время нашего ночного сна, к нашему прежнему состоянию, в котором отсутствовали внешние стимуляции, и можно было обойтись без объектов». И тут же он вводит другой субъект, и я не совсем уверен, что сон находится в простом отношении с внутриутробным опытом.

Фройд думал, что в истории каждого индивидуума есть мнестические следы опыта рождения, следы, которые определяют способ, в котором тревога будет проявляться на протяжении жизни этого индивидуума. Гринэкр полагал, что Фройд привязывает тревогу  к рождению посредством теории о коллективном бессознательном в котором архетипом выступает опыт рождения. Однако  я считаю, что Фройд имел в виду, все-таки,  личный опыт рождения, именно он важен для индивида.

           Защищаемый в этой работе взгляд на тревогу значительно отличается от того взгляда, который мне казался верным до сих пор. Раньше я рассматривал тревогу как общую реакцию Эго при условии возникновения неудовольствия (Unlust). Я старался оправдать ее возникновение всегда с экономической точки зрения и, основываясь на исследовании актуальных неврозов, предполагал, что либидо (сексуальное возбуждение) отклоненное и неиспользованное Эго, получает выход в форме тревоги. Нельзя не заметить, что эти различные определения не совсем подходят одно к другому, по крайней мере, не следуют одно из другого. Кроме того, весьма похоже, что существует особенно тесная связь между тревогой и либидо, которая опять-таки не гармонирует с общим характером тревоги как реакция неудовольствия (Unlustreaktion).

После развития ряда: тревога, опасность, беспомощность (травма) — мы пришли к следующему выводу: ситуация опасности представляет собой узнанную, вспоминаемую, ожидаемую ситуацию беспомощности. Тревога представляет собой первоначальную реакцию на беспомощность при травме, реакцию, репродуцируемую затем при ситуациях опасности как сигнал о помощи. Эго, пережившее пассивно травму, воспроизводит активно ослабленную репродукцию ее в надежде, что сможет самостоятельно руководить ее течением. Нам известно, что дитя ведет себя таким же образом в отношении всех мучительных для него впечатлений, воспроизводя их в игре. Переходя, таким образом, от пассивности к активности, ребенок старается психически одолеть свои жизненные впечатления. Если таков смысл “отреагирования травмы”, то против этого ничего нельзя возразить. Однако решающим моментом является первый сдвиг (Verschiebung) реакции тревоги от ее происхождения и ситуации беспомощности на ожидание этой ситуации, т.е. на ситуацию опасности. Затем следуют дальнейшие сдвиги от опасности на условия опасности, на утерю объекта и на упомянутые уже видоизменения последней.  Отсутствие матери представляет собой, вследствие непонимания ребенка, не ситуацию опасности для него, а только травматическую, или правильней, она становится травматической, когда он испытывает в этот момент потребность, которую мать должна удовлетворить. Но эта ситуация превращается в ситуацию опасности, если эта потребность не актуальна. Первое условие тревоги, которое Эго само вводит, представляет собой, таким образом, отсутствие восприятия, равноценное утере самого объекта. О потере любви еще речи нет. Позже опыт учит, что объект может остаться, но рассердиться на ребенка, и, в таком случае, утеря любви со стороны объекта становится новой, гораздо более постоянной опасностью и условием развития тревоги.

Травматическая ситуация отсутствия матери отличается в одном важном пункте от травматической ситуации рождения. Тогда не было объекта, который мог бы исчезнуть. Тревога остается единственной реакцией, какая имела место. С тех пор неоднократно повторяющиеся ситуации удовлетворения создали объект в лице матери, который в случае появления потребности вызывает интенсивный приток чувства, заслуживающего названия “тоски”. Реакцию душевной боли приходится отнести за счет этого нового обстоятельства. Боль является, таким образом, реакцией на потерю объекта, а тревога — реакцией на опасность, заключающуюся в этой потере, а в дальнейшем развитии — реакцией на опасность потери объекта.

Гринэкр пишет, что рождение способствует организации модели тревоги через усиление защит ребенка и оставляет уникальные индивидуальные следы, которые присоединяются к  генетически детерминированной тревоге и к либидинозным моделям маленького ребенка. Это необходимо обдумать.
Посмотрим на процесс рождения с точки зрения акушерки. С ее точки зрения очень важно в процессе родов поддерживать уверенность у матери.
Я основываю свою точку зрения на аналитической работе,  и можно выделить  три группы. В анализе возникает очень разный материал, в том числе связанный с травмой рождения, однако терапия не может осуществляться, опираясь лишь на этот материал, аналитик должен уметь собирать всякого рода материал, который возникает при этом, понимать, какой материал связан с рождением.
Аналитик должен быть готов услышать разные факторы, которые исходят из окружения. Например, он должен узнавать и определять тип окружения, который отражает внутриутробный опыт так же как  то, что следует за опытом рождения. Эти разные опыты зависят от способности матери быть преданной новорожденному, от способности родительской пары брать ответственность за развитие ребенка, а также и от социального окружения, которое толкает родителей принять их роли. Другими словами, травма рождения имеет влияние  в зависимости от ее пропорций. Но никогда не надо бояться того, что мы можем переоценить эту травму.
В своей работе я обнаружил, что личный опыт рождения достаточно значителен и узнаваем во всем материале. Всем известно, что в психотических состояниях то, что предъявляет пациент, является недоступным для сознания материала нормальных состояний.  Заметьте, что я употребил выражение «опыт рождения», а не «травму рождения», я к этому еще вернусь, но сначала хочу описать отрывок из анализа мальчика, который был умственно отсталым. Это отставание было вторичным после раннего психоза.
Мальчик пяти лет, на протяжении одного или двух месяцев анализа, подверг меня испытанию, чтобы узнать могу ли я принять его способ сближения без того, чтобы требовать от него чего-то другого, и могу ли я адаптироваться к его потребностям, поскольку его мать не смогла сделать это. Он приближался ко мне и сразу же отходил, как будто бы исследовал этим вновь и вновь мою способность его принять, в конце концов, он сел ко мне на колени и за все это время не было произнесено ни одного слова. После этого его отношения со мной развивались в другой форме. Он заворачивался в мою кофту и опускался головой вниз между моими ногами, эту игру он повторял бесконечное количество раз, лишь после того как ему удалось хорошо справиться с этими играми, по-видимому решив, что он может меня использовать как мать, в которой он нуждается, он встал и попросил у меня меду. Я ему нашел мед, потом другие продукты, и он их поглощал в больших количествах. Это было дебютом интенсивной оральной активности с чрезмерной саливацией, его слюна образовывала озерцо во время его жевания. До этого его оральные желания проявлялись лишь в виде галлюцинированных объектов, которые появлялись на стенах, и которых он боялся. Речь шла о насекомых, они исчезли, когда я дал  следующую интерпретацию, что это был его рот. Позже он сам станет насекомым  затем он перейдет на ту стадию анализа, на которой он будет пытаться делать из меня мать, способную адаптироваться к его активности.
После этого случая я  готов верить, что мнестические следы рождения могут оставаться надолго. Те же вещи начали появляться во время игр и в других терапиях с достаточно нормальными детьми.
Следующий случай так же представляет много характеристик, которые напоминают «опыт рождения».
Х. работает санитаркой, ей пятьдесят лет. Я ее лечил в то время, когда ей было около 25 лет, и я еще ничего не знал о психоанализе. Эта пациентка страдала тяжелым неврозом и страшным запором, такого я никогда не видел, ни до, ни после. Она работала стенографом, но после моего лечения перешла на работу в качестве санитарки и специализировалась позже в работе с психотическими детьми. Она обладала интуитивным пониманием потребностей детей, находящихся в состоянии регрессии.
Во время лечения эта пациентка засыпала сразу же на кушетке, после чего внезапно просыпалась от кошмаров. Я пытался ее будить, произнося те слова, которые она выкрикивала в состоянии острой тревоги. Когда она просыпалась, я пытался ее удержать в связи с ситуацией тревоги и пытался сделать так, чтобы она вспоминала всякие травматические события из своего детства. Я так и не понял, что же привело ее к реконструкции событий своего рождения, но эти воспоминания явным образом появлялись при воспоминаниях о травматических переживаниях на разных этапах ее развития. Они все характеризовались сильной интенсивностью.
Недавно эта пациентка занималась с девочкой семи лет, страдающей аутизмом. Внезапно Х. заболела и не смогла предупредить, что она не сможет заниматься этой девочкой весь день. Я смог навестить ее дома и увидел, что она страдает болезнью, которая для нее не была новой. Она слегла от страдания, которое она называла «черной дырой». В этом состоянии она не могла ничего делать, даже накормить себя. (Состояние, похожее на кататоническую шизофрению). И спустя неделю или десять дней, она вновь пришла в себя. В первый же день, когда она вновь пришла ко мне, она села и спросила: «Откуда эта черная дыра? С чем это можно связать»? У меня не было никакой мысли, и я это ей сказал. Она начала говорить, и из ее речи я стал понимать, что когда она работала с этой маленькой девочкой семи лет, она идентифицировалась с ней и стала себя вести так, как вела себя эта девочка. Она пришла к пониманию того, что эта девочка переживает состояние острой тревоги, и  она ощущала страх передвигаться в метро, тогда Х. попыталась взять эту девочку в метро, отвлекая ее внимание для того, чтобы показать девочке, что метро не такое уж и тревожащее место. Все это заставило меня понять, что Х. сама переживала вместе с этой девочкой опыт собственного рождения. Для нее все это сопровождалось ощущением удушья. После этого Х. начала чувствовать себя лучше и стала понимать, что с ней происходило.
Истерические пациенты дают нам ощущение, что они играют роль, однако, мы знаем, что их эмоциональные переживания настоящие. В терапиях с детьми заметно, что игра в рождение очень важна, материал этих игр исходит из того, что эти дети обнаруживают по поводу своего рождения из разных историй, наблюдений. Появляется ощущение, что именно тело ребенка знает, что такое рождаться. Возвращаюсь к термину «опыт рождения». Для меня замечания Фройда становятся более понятными, поскольку он отличает опыт переживания рождения от травмы рождения. Бывает, что рождение протекает без всяких затруднений, и тогда оно относительно мало значительно, и наоборот, опыт осложненного рождения становится травматизмом и имеет большое значение.
Если переживание рождения было нормальным, в анализе материал о рождении не привлекает к себе внимание. Он существует, но если аналитик не думает в терминах рождения, тогда и пациент не ставит вопрос в этих терминах. Так же, если рождение было травматичным, появляется другая схема. Она появляется в разных деталях, которые необходимо интерпретировать и понимать в подходящий момент. Я должен подчеркнуть, что интерпретации травматизма рождения не приводят к быстрому облегчению. Но если травма была, необходимо это учитывать и сделать так, чтобы этот материал был принят, как и другой материал пациента.
Желательно различать три категории опыта рождения. Первое – нормальное, то есть здоровое. В случае, когда рождение представляется ценным позитивным опытом, он предоставляет схему нормальной жизни. Таким образом, опыт рождения становится одним из всех опытов нормального развития доверия к себе, к окружающему миру и состоянию безопасности. Во второй категории опыт возможного травматического  рождения комбинируется с последующими травматическими факторами, исходящими из окружения, они друг друга усиливают.
Далее я обращусь к опыту травматического рождения экстремального характера, которое я отношу к третьей категории.
Я не думаю, что все то, что происходит с тревогой, определяется травмой рождения, потому что тогда нормальное рождение никогда не должно вызывать тревогу.
Хочу обсудить слово «встревоженный». Не могу думать о новорожденном, как о переживающем при рождении тревогу, поскольку у него нет способности к вытеснению и вытесненного бессознательного. Если же тревога означает нечто более простое как испуг или реакция раздражения, тогда это понятно. Думаю, что  тревога означает состояние индивида, находящегося в психическом состоянии,  которое он не может ни понять, ни избежать, то есть он не дает себе отчета о том, что с ним происходит – речь идет о вытесненном бессознательном. Если же он сознательно понимает, что с ним происходит, тогда уже говорят не о тревоге, а о страхе, злости, гневе и т. д.
В статье «По ту строну принципа удовольствия» Фройд пишет: «Тревога отмечает состояние, в котором ожидание опасности и подготовка к этому является неизвестностью». Я думаю, что можно использовать термин «тревога» лишь по отношению к взрослому индивиду со способностью к вытеснению. По моему мнению, опыт нормального рождения может обеспечить развитие сильного Я.  Хочу обратить внимание на то, каким образом «травма рождения» встречается  в аналитических ситуациях.
Одной из сложностей психоанализа является знать, в любой момент трансференциальных отношений, возраст пациента,  его инфантильное состояние. Интерпретация травмы рождения во многих случаях анализа бесполезна, тем более, если этот материал возникает в сновидении, который интерпретируется на разных уровнях. Многие пациенты становятся на протяжении сеанса вновь детьми, и когда это происходит, много вещей становится понятным даже, если мы об этом не говорим.
 

Опыт рождения

Фройд уже говорил о том, что опыт рождения сознательно не переживается как отделение от материнского тела. Можно говорить, что во время рождения ребенок находится в некотором психическом состоянии. Все будет нормально, если развитие этого ребенка не будет нарушено ни в аффективном, ни в психическом плане. Очевидно, еще до  рождения существует предпосылка аффективного развития, и, возможно, так же до рождения есть уже способность идти дальше в своем эмоциональном рождении, используя ложный путь; для здорового ребенка  изменения, исходящие из окружения, являются положительными стимулами, если они не превышают некого уровня, при превышении этого уровня, эти изменения станут неблагоприятными, поскольку они продуцируют реакцию. На таком раннем этапе развития у Я нет достаточных сил для такой реакции без риска потерять свою идентичность.
Вспоминается пациентка, которая  имела подавленную и очень ригидную мать, которая после рождения крепко прижимала ее к груди, не отпуская ни на секунду, потому что боялась, что она упадет. Естественно, эта пациентка переживала это все как большое давление. Вместе с ней мы пришли к следующему выводу, эта пациентка сказала: «Вначале индивид как мыльный пузырь, если давление извне адаптируется к внутреннему давлению, тогда пузырь является значительным, то есть self ребенка. Если же давление извне больше давления внутри пузыря, тогда не пузырь имеет значение, а окружение. Пузырь адаптируется к давлению окружения». Придя к такому пониманию, впервые эта пациентка почувствовала, что в анализе она придерживается расслабленной матери, то есть живой и готовой адаптироваться к своему ребенку.
До рождения  и,  в частности, если рождение запаздывает, дети переживают опыт, в котором стресс касается больше окружения, а не его self. Таким образом, природный процесс рождения переживается больше, но присоединяется к чему-то уже знакомому для ребенка. Во время рождения ребенок является тем, кто реагирует и для него важно окружение, после рождения он возвращается к состоянию, в котором важным является сам ребенок. Если у него хорошее здоровье, то еще до рождения ребенок готов к некоему  поклонению со стороны окружения, и у него есть опыт возвращения от состояния реакции к состоянию, когда ему не надо реагировать – это единственное состояние, в котором его self может начать свое существование.
Я не поддерживаю мнение, что начало дыхания для ребенка травматично. Нормальное рождение не травматично. Состояние «травмы рождения» становится травматичным  на психологическом плане. Непрерывность жизни индивидуума прерывается реакциями окружения. «Травма рождения»  может вызывать такие реакции окружения, что они откладываются в памяти ребенка, и они могут повторяться в последующей жизни.  Наиболее важной травмой является та, которая заставляет реагировать. На этой ранней стадии развития, реагировать, значит, мгновенно потерять свою идентичность, что приводит к переживанию острого чувства небезопасности, и на этой основе можно ожидать в последующем другие опыты прерывания континуума бытия и отсутствие надежды по отношению развития собственной жизни. В типичных  настоящих воспоминаниях о рождении, есть чувство захвата несколькими вещами из внешнего мира,  и это ведет к беспомощности. Во время родов  мать должна выдержать процесс, сравнимый с опытом своего младенца в это же время.
Состояние беспомощности ведет к невозможности выдержать этот опыт, поскольку младенец переживает нечто, о чем он не знает – придет ли этому конец. Один военнопленный рассказывал, что самое страшное было то, что он не знал, когда же придет конец его заключению, поэтому он переживал три года в этих условия так, как- будто он был  присужден к заключению на двадцать лет. Для младенцев было бы легче, если можно было им сообщить, что процесс рождения будет длиться ограниченное время. Во время рождения ребенок имеет лишь рудиментарные знания о том захвате, который продуцирует реакцию, как будто бы нормальный процесс рождения может быть принят как новый пример того, что уже было продуцировано, но осложненное рождение переходит за пределы какого-либо опыта и вызывает реакции.
В случаях осложненного рождения формируется очень незрелое Я, потому что ребенок должен справиться с окружением, которое хочет быть абсолютно значимым. Может развиться лишь фальшивая интеграция, что приводит к развитию определенного типа абстрактного мышления, которое не является натуральным. Есть еще альтернатива. В одних случаях развивается преждевременно интеллект, в другом случае – интеллект не может развиваться. Между этими двумя полюсами все остальное бесполезно. Ребенок, который вынужден реагировать, так же вынужден выйти из своего состояния существования, и может вернуться к этому состоянию лишь при определенных условиях. Поскольку он реагирует, ребенок переходит в состояние не существования, он начинает не быть. Окружение, которое его захватило, не может быть еще ощущаемым ребенком как проекция собственной агрессии, потому что он не достиг того этапа развития, на котором это имело бы для него смысл. По моему мнению, сложная травма рождения может вызвать состояние, которое я называю конгенитальной, но не наследственной паранойей. Те наблюдения за маленькими пациентами, которые есть у меня, позволили мне ощутить, что сразу после рождения существует сложный параноидный фон. Могу проиллюстрировать это сновидением пациентки, которое появилось у нее как реакция на прочтение статьи Ранка «Травма рождения». Ей приснилось, что она находится под кучей гравия. Страдание ее тела было чрезвычайной чувствительности, граничащее с невозможностью представить его. Ее кожа горела, что ею ощущалось как чрезмерная чувствительность и ранимость. Ее жгло везде. Она ощущала ту опасность, которая была в ситуации, если кто-то придет к этому гравию и сделает что-то, чтобы позаботиться о ней. В любом случае ее положение было нестерпимым. Все это сопровождалось невыносимым чувством, сравнимым лишь с переживаниями при попытке к самоубийству. «Это просто, это больше не может длиться, я больше не могу выдержать. Это ужасно иметь тело и разум, который больше ничего не выдерживает. Это абсолютно невозможная работа. Если бы они меня оставили в покое».
Вот что происходило во сне: кто-то приходил и лил масло на гравий, под которым она находилась. Это масло протекало сквозь камешки и касалось ее кожи. Все тело покрылось этим маслом, и кожа почти зажила, оставался лишь один болезненный участок посередине груди, поверхностью треугольной формы, куда масло не добралось и откуда выходило нечто, похожее на пуповину или пенис.
Эта пациентка была психотичкой. Тот, кто лил на нее масло, был я, аналитик, и ее сновидение говорило о некотором доверии ко мне, однако, само сновидение является реакцией на  наступление (чтение книги Ранка).

 

Голова

При нормальном рождении, именно голова ребенка проходит первая и расширяет родовые пути. Этот факт позже неоднократно вспоминается, и именно этот способ главный при прохождении вперед.  Гастеред в книге «Мои подвалы» вносит термин «reputation», что означает в переводе «передвигаться вперед, ползти по-пластунски». Для этого передвижения характерно то, что руки не задействованы. И каким образом движение осуществляется до конца не понятно. Я думаю, что при нормальном рождении это движение не сопровождается ощущением беспомощности. Ребенок должен ощущать, что это движения плавания,  и эти движения способны продвигать вперед. Само рождение ощущается ребенком как счастливый  исход его   личных усилий. То есть, я не думаю, что есть достаточно данных о том, что в процессе рождения ребенок чувствует себя беспомощным. Вполне возможно, что остановка процесса рождения может привести к такому ощущению.
Возможно, что остановка родов сопровождается сужением родовых путей вокруг головки ребенка, и я считаю, что головная боль по типу  опоясывающей напрямую связана с этим моментом рождения, который вспоминается на соматическом уровне. Существует много ощущений, связанных с головой и ее переживаниями во время прохождения по родовым путям. Я думаю, что всякие каски и капюшоны играют важную роль для облегчения некоторых переживаний: как будто бы self дополнительно защищен от выхода за пределы головы.

 

Грудь

После головы именно грудь становится самой важной частью тела. У разных авторов мы находим много воспоминаний о сжимающих кругах. Эти сжимания могут быть желаемыми, мы их видим у многих первертов, а также в деталях одежды. Можно говорить, что индивидуум с ярко выраженным мнестическим следом, о таком сжимании предпочитает ощущать уже известное переживание, а не страдать от бредового сжимания, базированного на мнестических следах рождения. Эти сжимания во время травматического рождения могут быть очень сильными. Во время рождения в ответ на это сжимание ребенок сделает движение вдоха, а после рождения его крик станет выражением жизни через выдох. В этом событии мы видим пример различия между реакцией и просто продолжением быть. В случаях осложнений переход к нормальному крику недостаточно естественен и может выразить некую спутанность между гневом и выражением этого гнева. Этот реакционный гнев мешает Я установиться. Часто гнев становится синтонным с Я.
С грудью связано и еще нечто: чувство, что есть какое-то отсутствие, отсутствие которое может уменьшиться если дыхание было бы свободным. В случае одной пациентки шести лет, которая родилась в состоянии выраженной асфиксии, очень часты ее жалобы на отсутствие кислорода. Это ощущение было ее главным симптомом.

 

ВЫВОДЫ:

Для того чтобы сохранить индивидуальную жизнь с самого начала субъекту необходимо, чтобы его окружение  оказывало на него минимальное давление. Все люди пытаются обнаружить у себя такое рождение, начиная с которого нить их собственной жизни не была бы нарушена чрезмерными реакциями и, чтобы они не потеряли ощущение континуума собственного существования. Физическое здоровье индивидуума устанавливается матерью, которая в зависимости в своей преданности к ребенку способна активно к нему адаптироваться. Это предполагает состояние расслабленности у матери, а так же ее понимание  потребностей ребенка, это понимание исходит из ее способностей идентифицироваться с ребенком. Это отношение между ребенком и матерью начинается еще до рождения и продолжается в самом процессе рождения и после него. Считаю, что «травма рождения»  является прерыванием континуума существования ребенка; поскольку это прерывание значительно, сами детали  того, что привело к этому прерыванию  и того, как же ребенок реагировал, трансформируются в свою очередь в значительные, неблагоприятные факторы для развития Я. В большинстве случаев травматизм рождения значим и входит большей своей частью в то, что толкает к возрождению.  А в некоторых случаях этот неблагоприятный фактор настолько важен, что индивидуум лишен всякого шанса развиваться нормально в аффективном плане, даже если впоследствии внешние факторы были достаточно благоприятны.
Учитывая теорию тревоги, считаю ошибочным связывать столь универсальный феномен как тревогу с частным типом рождения: с травматическим рождением. Возможно, логичнее попытаться привязать тревогу к опыту нормального рождения, однако, идея, которую я привел в этой статье, является той, что мы мало что знаем об опыте рождения с точки зрения ребенка для того, чтобы  настаивать на том, что существует связь между тревогой и рождением. Мне кажется, что опыт травматического рождения определяет не настолько схему последующей тревоги, насколько последующего преследования.

ПОВТОРЕНИЕ

Изучение «травмы рождения» очень важно. Ключ к пониманию инфантильной психологии, к которой относится и «травма рождения», может обнаружиться лишь вместе с психоаналитическим опытом, в котором есть регрессия. Материал о рождении выявляется значительным способом, пациент зачастую показывает другими знаками, что он находится в инфантильном состоянии: ребенок играет с игрушками, которые символизируют рождение, а взрослый приносит фантазмы, связанные с этим же периодом.  И в первом и во втором случае мы имеем дело с постановкой мнестических следов опыта рождения, и это дает нам материал для изучения травмы рождения. Психотики имеют тенденцию переживать вновь феномены очень раннего детства.
Поскольку тревога является универсальным феноменом, она не может быть в корреляции с одним лишь частным случаем рождения, даже с травматическим. Объяснение, что есть  клиническая связь между проявлениями тревоги и «травмой рождения», может быть вызвано тем, что «травма рождения» определяет схему последующего преследования; то есть «травма рождения» определяет непрямым способом то, как тревога будет проявлять себя.  Из этой теории вытекает то, что паранойю  можно считать конгенитальной, а не наследственной. Гринек считает, что существует предрасположенность к тревоге. Я установил связь между «травмой рождения» и психосоматическими нарушениями, а именно, головными болями и нарушениями дыхания.
Фройд признавал, что существует некий континуум между внутриутробной и внеутробной жизнью. Я не думаю, что мы знаем насколько Фройд использовал свой клинический опыт для того, чтобы установить это. Мы можем считать, что с самого начала тело и психика развиваются вместе, и лишь потом разделяются один от другого. Перед рождением мы можем  сказать, что психика существует, что существует у каждого свой курс, свой континуум переживаемого. Этот континуум мы можем назвать началом self, и он периодически прерывается реакциями на окружение. Self начинает включать воспоминания об этих ограниченных фазах, в которых реакция на давление окружения нарушает континуум. С самого рождения ребенок готов к таким фазам, и я считаю, что вне травматических родов реакция на окружение, которая накладывается на процесс родов, не превышает готовность ребенка их встретить.
Считается, что новый опыт дыхания является травматичным для ребенка. Я же считаю, что речь идет о затруднении дыхания из-за долгих родов, этот опыт становится травматичным.
Мне кажется, что если интеллект начинает функционировать как что-то отличительное в психике, то лишь в связи с невыносимыми фазами реакции, как будто бы интеллект пытается защищать психику от давлений извне и пытается сделать существование непрерывным. В более травматичной ситуации интеллект развивается чрезмерно и может казаться, что он имеет большее значение, чем сама психика. Цель этого развития – сохранение психики.
Не существует аналитического лечения лишь одной «травмы рождения».

 

© 2014 Перевод с английского Коротецкой А. И

Статья Винникотт Д.В. Наблюдение детей в стандартной ситуации.

Первоисточник: «International of Psycho-Analysis. — 1941. — Vol.22. Перевод с английского: В.В.Старовойтова, А.Е.Шуткова….

Вот уже 20 лет я в моей клинике в Paddington Green Children’s Hospital наблюдаю детей и часто делаю подробные записи об их обычном поведении на приеме*. Я надеюсь постепенно собрать и представить на обсуждение многочисленные вопросы, которые возникают при этом и представляют практический и теоретический интерес. Однако в данной статье я бы хотел ограничиться описанием некоторой стандартной ситуации и возможностей ее использования в исследовательских целях. Кроме того, я описываю случай семимесячного ребенка, у которого во время наблюдения были и прошли приступы астмы, поскольку этот случай представляет значительный интерес с психосоматической точки зрения

Я хочу, насколько это возможно, описать обстановку (setting) наблюдения и столь знакомую мне «стандартную ситуацию», как я это называю, т.е. ситуацию, в которой оказывается каждый ребенок, попадающий ко мне в клинику на консультацию….

У меня в клинике матери с детьми ожидают своей очереди в коридоре перед большой комнатой, где я работаю, и выход одной матери с ребенком является сигналом для входа другой. Большая комната выбрана потому, что достаточно многое можно увидеть и сделать уже за то время, пока мать с ребенком идет от двери ко мне в противоположный конец комнаты. За это время я успеваю выражением лица установить контакт с ней и, возможно, с ребенком и припомнить их случай, если только это не новый пациент….

Если это младенец, я прошу мать сесть напротив меня так, чтобы между нами был угол стола. Она садится и устраивает ребенка на коленях….

Как правило, я кладу на край стола прямоугольную блестящую лопатку (шпатель) и предлагаю матери устроить ребенка так, чтобы он мог, если захочет, дотянуться до лопатки. Обычно мать сразу понимает меня и мне остается только объяснить ей, что какое-то время она и я будем минимально вмешиваться в ситуацию, чтобы предоставить ребенку свободу действий. По отношению матерей к этому предложению можно понять, как они обращаются с ребенком дома: если они боятся, как бы ребенок не получил инфекцию, или испытывают сильные моральные предубеждения против того, чтобы он засовывал вещи в рот, если они суетны или импульсивны, то все это проявится….

Знать, что свойственно матери, очень важно. Но обычно они следуют моему предложению. Таким образом, мы имеем следующую ситуацию: ребенок на коленях матери, новое лицо (мужчина в данном случае), сидящее напротив, и блестящая лопатка на столе. Я могу добавить, что, если присутствуют посетители, мне часто приходится готовить их более тщательно, чем мать, потому что они склонны улыбаться и проявлять активность в отношении ребенка — в той или иной форме выражать свою любовь или дружелюбие к нему. Если посетитель не может соблюсти дисциплину, требуемую ситуацией, то процесс наблюдения теряет смысл, ибо сразу становится излишне запутанным….

Поведение младенца.

Ребенка неизбежно привлекает блеск металлического предмета, которым, возможно, поигрывают. Иногда при этом присутствуют другие дети, они достаточно хорошо знают о стремлении ребенка взять лопатку. (Часто они не выдерживают, видя колебания ребенка, когда они заметно выражены, — хватают лопатку и суют ему в рот. Однако мы забегаем вперед.) Итак, мы имеем перед собой ребенка, привлекаемого очень заманчивым предметом, и сейчас я опишу то, что, по моему мнению, является нормальной последовательностью событий. Я считаю, что любое отклонение от того, что я называю нормой, имеет значение….

Стадия 1. Ребенок кладет руку на лопатку, но в этот момент неожиданно открывает для себя, что ситуация требует размышления. Он находится в затруднительном положении. Либо он большими глазами смотрит на меня и на свою мать, причем рука его находится на лопатке, а тело совершенно неподвижно, — он смотрит и ждет, — либо в некоторых случаях полностью теряет интерес к лопатке и лицом зарывается в кофту матери. Обычно можно организовать ситуацию таким образом, что активных уговоров не потребуется, и тогда чрезвычайно интересно наблюдать, как постепенно и спонтанно возвращается интерес ребенка к лопатке….

Стадия 2. На протяжении всего «периода сомнений», как я это называю, тело ребенка остается неподвижным (но не напряженным). Постепенно он становится достаточно смелым, чтобы дать развиться своим чувствам, после чего картина меняется чрезвычайно быстро. Момент перехода первой фазы во вторую легко наблюдаем: когда ребенок осознает реальность своего желания взять лопатку, его рот становится вялым, язык выглядит толстым и мягким, происходит обильное выделение слюны. Вскоре он засовывает лопатку себе в рот и начинает жевать ее деснами, как бы копируя отцовское курение трубки. Изменение в поведении ребенка удивительно. Вместо ожидания и неподвижности теперь развивается уверенность в себе, движения тела становятся свободными, последнее имеет отношение к манипулированию лопаткой….

В порядке эксперимента я часто пытался на «стадии сомнений» поднести лопатку ко рту ребенка. Обнаружилось, что, независимо от того, соответствуют ли его сомнения описанной выше норме или отличаются от нее по степени или качеству, невозможно на этой стадии поднести лопатку ко рту ребенка, избегая насилия. В тех случаях, когда сопротивление сильно, любая моя попытка приблизить лопатку к ребенку вызывает крик, дистресс или явно выраженные ощущения боли….

Теперь ребенок, кажется, чувствует, что лопатка — это его собственность, что она находится в его власти и полностью доступна для использования в качестве средства самовыражения. Он ударяет ею по столу или металлическому подносу, который находится здесь же, на столе, производит столько шума, сколько может; или сует лопатку мне или матери в рот и очень доволен, если мы изображаем, что он нас кормит. Он, несомненно, приглашает нас поиграть в кормление и расстраивается, если мы не додумываемся взять вещь в рот и портим игру. Отмечу, что я не видел каких-либо данных, свидетельствующих об огорчении ребенка из-за того, что лопатка на самом деле не является ни пищей, ни ложкой….

Стадия 3. Существует третья стадия. В третьей стадии ребенок как бы случайно роняет лопатку. Если ее поднять — он радуется, снова играет с ней и вновь бросает, на этот раз уже менее случайно. Снова получив лопатку, он бросает ее намеренно и получает совершенное удовольствие, агрессивно освобождаясь от нее; особенно он радуется, когда лопатка издает звук от удара о пол….

Завершается эта стадия[1], когда ребенок либо изъявляет желание слезть вместе с лопаткой на пол, где он снова начинает жевать ее и играть с ней, либо когда лопатка ему надоедает и он переключает свое внимание на какой-нибудь другой предмет поблизости….

Это подходит как описание нормы только для возраста между пятью и тринадцатью месяцами. У детей старше интерес к предметам становится столь широким, что, если лопатка игнорируется, а ребенок тянется, например, к салфеткам, то я не могу быть уверен в том, что существует реальное сопротивление по отношению к первому интересу. Другими словами, ситуация быстро становится сложной и приближается к обычной аналитической ситуации, которая развивается в анализе двухлетнего ребенка, с той помехой для аналитика, что из-за неумения ребенка говорить продуцируемый материал соответственно труден для понимания. Тем не менее до тринадцати месяцев в стандартной ситуации отсутствие у ребенка речи не является помехой….

После тринадцати месяцев детские тревоги по-прежнему склонны отражаться в стандартной ситуации. Именно его позитивный интерес становится слишком широким для ситуации (setting) наблюдения. Я обнаружил, что терапевтическая работа в стандартной ситуации возможна, однако эта статья не посвящена исследованию терапевтических возможностей такой работы. Я приведу случай, описанный в 1931 году и свидетельствующий о возможности такой работы. В последующие годы я утвердился в своем мнении….
Это случай девочки, которая с шести до восьми месяцев лечилась в связи с нарушением питания, предположительно вызванного инфекционным гастроэнтеритом. Болезнь нарушила эмоциональное развитие, и ребенок стал раздражительным, неудовлетворенным, со склонностью к тошноте после еды. Девочка полностью перестала играть и до девяти месяцев не только плохо общалась с людьми, но у нее начались припадки. К одиннадцатому месяцу припадки участились. К двенадцати месяцам у ребенка усилились судороги, после которых наступала сонливость….

 

К этому времени я начал наблюдать девочку. Я наблюдал ее через каждые несколько дней, уделяя ей по двадцать минут в ситуации, близкой к стандартной, но держа ребенка у себя на коленях. На одной из консультаций, когда я взял ее на колени для наблюдения, она украдкой пыталась укусить мой палец. Через три дня я вновь усадил ее к себе на колени и стал ждать, что она будет делать. Она трижды укусила мой палец так сильно, что почти прокусила кожу. После чего в течение пятнадцати минут непрерывно играла, бросая лопатку на пол. При этом она все время плакала, как действительно несчастный ребенок. Через два дня я взял ее на колени на полчаса. В предыдущие два дня у нее были четыре приступа судорог. Вначале она плакала, как обычно, снова сильно кусала мой палец, в этот раз никак не проявляя чувства вины, после чего началась игра с кусанием и бросанием лопатки. У меня на коленях она научилась получать удовольствие от игры. Через некоторое время она стала трогать пальцы ног….

Позже пришла мать и сказала, что со времени последнего приема девочка стала «другим ребенком». У нее не только прекратились судороги, но и без применения снотворного установились хороший сон ночью и хорошее настроение днем. Одиннадцать дней улучшения сохранялись без применения лекарственных средств; судороги не появлялись в течение четырнадцати дней, и мать попросила закончить лечение….

Я навестил девочку год спустя; выяснилось, что с момента нашей последней встречи никаких настораживающих симптомов не наблюдалось. Я нашел абсолютно здорового, счастливого, вежливого и дружелюбного ребенка, увлеченного игрой и свободного от обычных тревог….

Подвижность личности ребенка и то, что его чувства и бессознательные процессы так близки к ранним стадиям детства, делают возможным лечение за несколько посещений. Эта подвижность, однако, должна также означать, что ребенок, нормальный к одному году, или ребенок, на которого в этом возрасте лечение подействовало благотворно, еще не находится вне опасности. Он по-прежнему подвержен неврозам на более поздней стадии и заболеваниям в результате вредного воздействия окружения. Тем не менее, если первый год ребенка прошел хорошо, то это дает основания для хорошего прогноза….

 

Отклонение от нормы…

Я говорил, что важно любое отклонение от того, что я стал считать нормой поведения в стандартной ситуации. Главное и наиболее интересное отклонение касается первоначальной нерешительности, которая может либо быть чрезмерной, либо отсутствовать. Один ребенок с самого начала не станет выражать какой-либо интерес к лопатке, и пройдет много времени, прежде чем этот интерес станет в нем заметен или ребенок наберется храбрости открыто проявить его. Другой на его месте, наоборот, в одну секунду схватит лопатку и засунет в рот. И то, и другое — отклонение от нормы. Если торможение носит выраженный характер, то последует больший или меньший дистресс, причем он может быть и очень сильным. В других случаях отклонения от нормы ребенок хватает лопатку и сразу же бросает ее на пол, причем повторяет это столько раз, сколько наблюдатель возвращает ее обратно. Почти наверняка существует связь между этими, а также другими отклонениями от нормы и отношением ребенка к еде и к людям. …

Пример использования техники.

Стандартная ситуация, описанная мною, является инструментом, который может использовать любой для наблюдения за любым ребенком, посещающим клинику. Но прежде обсудим теорию нормального поведения ребенка в этой ситуации, в качестве иллюстрации я приведу пример с ребенком-астматиком, у которого два раза во время осмотра начинались приступы. Это могло бы показаться случайным, если бы не тот факт, что ребенок наблюдался по установившемуся шаблону и если бы не тот факт, что детали его поведения можно было сравнивать с поведением других детей в аналогичной ситуации. Применяемая техника позволила нам связать астму не с переживаниями ребенка, а с особым чувством и с особой ясно определяемой стадией в знакомой последовательности событий.

Маргарет, семимесячную девочку, мать принесла ко мне на консультацию из-за того, что накануне ночью ребенок все время тяжело и шумно дышал. В остальном это вполне благополучный ребенок, который хорошо спит и ест. Отношения с обоими родителями хорошие, в особенности с отцом, работающим в ночную смену, — он проводит с девочкой много времени. Она уже говорит «dad-dad», но не «ma-ma». На мой вопрос «К кому идет Маргарет при затруднениях?», — мать ответила: «Она идет к отцу, он в состоянии уложить ее спать». В семье есть еще сестра старше на шестнадцать месяцев, здоровая девочка, и эти два ребенка играют вместе и любят друг друга, хотя рождение младшей девочки вызвало некоторое чувство ревности у старшей….

Мать сообщила, что сама страдала астмой, когда забеременела вторым ребенком, а первому было семь месяцев. Она сама плохо себя чувствовала все это время, и лишь за месяц перед консультацией, ее астма прекратилась. Ее мать тоже страдала астмой с тех пор, как у нее появились дети. Контакт с Маргарет у матери хороший, она благополучно кормит дочь грудью. Симптом, астма, не появляется совершенно неожиданно. Мать сообщила, что в течение трех дней Маргарет была беспокойна во сне, непрерывно спала только по десять минут, просыпаясь с плачем и дрожью. В течение месяца она засовывала кулачок себе в рот, а с недавнего времени эти жесты стали компульсивными и тревожными. Три дня она слегка кашляла, но тяжелое дыхание ясно определилось только в ночь перед консультацией….

Интересно описать поведение ребенка в стандартной ситуации. Вот мои подробные записи, сделанные в то время. «Я положил лопатку на стол, и ребенок немедленно с интересом посмотрел на нее, посмотрел на меня долгим взглядом огромных глаз — и вздохнул. Это продолжалось пять минут. Ребенок был не в состоянии решиться взять лопатку. Когда, наконец, девочка взяла ее, то сначала не решалась засунуть в рот, хотя было совершенно ясно, что ей этого хочется. Через некоторое время Маргарет, словно получив поддержку с нашей стороны, обнаружила, что это возможно. Когда она брала лопатку, я заметил обычное выделение слюны. Затем последовали несколько минут наслаждения от сосания». Отметим, что такое поведение соответствует тому, что я называю нормой….

«На второй консультации Маргарет потянулась за лопаткой и снова засомневалась точно так же, как в первый визит, и снова только постепенно обрела способность уверенно взять ее в рот и получать удовольствие. Она с гораздо большим нетерпением, чем в первый раз, сосала лопатку и при жевании производила шум. Вскоре она намеренно уронила лопатку на пол, а когда вновь получала ее, то играла возбужденно и с шумом, глядя на мать и на меня, очевидно довольная, и брыкалась. Наигравшись, она бросала лопатку, снова клала в рот, когда та возвращалась к ней, бурно взмахивала руками. Потом она начала интересоваться другими предметами, лежавшими рядом, в том числе лотком. Наконец она уронила лоток, а когда стало видно, что она хочет на пол, мы спустили ее с лотком и лопаткой, и она очень довольна и живо смотрела на нас, играя со своими пальцами ног, с лопаткой и с лотком, но не с двумя этими предметами вместе. В конце она потянулась к лопатке, и казалось, что она хочет положить лопатку и лоток вместе, . В конце она потянулась к лопатке, и казалось, что она хочет положить лопатку и лоток вместе, однако она только оттолкнула ее вправо дальше от лотка. Когда лопатку вернули ей, она наконец с шумом бросила ее в лоток»….

(Главное для нашей темы содержится в первой части описания, но я привел его полностью, поскольку в случае более широкого предмета обсуждения любая деталь может представлять большой интерес. Например, ребенок только постепенно приходит к тому, чтобы разместить два предмета вместе. Это очень интересно и отражает его трудности, так же как растущая способность к взаимодействию одновременно с двумя людьми. Чтобы мои выводы были по возможности ясными, я оставляю обсуждение этих моментов до другого случая[2].)…

Описывая поведение ребенка в стандартной ситуации, я ничего не сказал о том, когда во время осмотра начались симптомы астмы. Ребенок сидел на коленях у матери, между ними и мной был стол. Мать держала Маргарет, обхватив ее грудь руками, т.е. поддерживая ее тело. Поэтому было легко заметить тот момент, когда у ребенка появился бронхиальный спазм. Движение рук матери указало на усиленное движение груди, были заметны как глубокий вдох, так и длительный, затрудненный выдох, кроме того, шумный выдох был слышен. Мать могла так же хорошо, как я, видеть, когда именно у ребенка наступает приступ астмы.Приступ астмы в обоих случаях начался в тот период, когда ребенок не решался взять лопатку. Девочка клала руку на лопатку и потом, поскольку ей приходилось контролировать свое тело, свою руку и свое окружение, у нее начинались симптомы астмы, включающие в себя непроизвольный контроль выдоха. Но когда она обретала уверенность в отношениях с лопаткой, взяв ее в рот, когда у нее текла слюна, когда неподвижность сменялась радостной активностью и когда наблюдение за другими сменялось самоуверенностью, — в этот момент симптомы астмы исчезали….
Через две недели приступы астмы у ребенка прекратились, если не считать двух случаев во время двух консультаций[3]. Вскоре (а именно, 21 месяц спустя после описанного эпизода) астма у ребенка совсем прошла, хотя предрасположенность к ней осталась[4]. Благодаря своему методу наблюдения я могу сделать некоторые выводы из этого случая относительно приступов астмы и их связи с чувствами ребенка..Главный вывод состоит в наличии достаточно тесной связи между бронхиальным спазмом и страхом, чтобы оправдать постулат об их взаимосвязи. Как показали наши наблюдения, проводимые в стандартной ситуации, для этого ребенка приступы астмы были связаны с моментом сомнения и нерешительности, порождавшим конфликт. Появлялся импульс. Этот импульс временно контролировался, и признаки астмы совпали в двух случаях с периодом контроля над импульсом. Это наблюдение, особенно если оно будет подтверждено другими подобными наблюдениями, может дать хорошую основу для обсуждения эмоционального аспекта заболевания астмой, особенно в сочетании с наблюдениями, сделанными в ходе психоаналитического лечения астматиков.

Обсуждение теории.

Нерешительность прежде всего ясно указывает на тревогу, хотя выглядит как норма. Фрейд (1926) говорил о «тревоге по поводу чего-то». Поэтому существуют два предмета обсуждения: то, что происходит с телом и психикой в состоянии тревоги, и то, по поводу чего возникает тревога….

Если мы спросим себя, почему ребенок сомневается после первого импульсивного жеста, я думаю, мы должны согласиться с тем, что это манифестация суперэго. Что касается ее источника, то я пришел к заключению, что в общем нормальная нерешительность ребенка не может быть объяснена ссылкой на родительскую установку. Но я не исключаю возможности того, что такие действия ребенка вызваны ожиданием сердитой или даже гневной реакции матери, проявляемой всякий раз, когда он берет или сосет что-нибудь. Родительское отношение в некоторых случаях действительно оказывает влияние….

Я научился быстро выявлять матерей, которые резко негативно относятся к тому, что ребенок сосет или подбирает вещи, но в целом, по моим наблюдениям, матери, приходящие ко мне в клинику, не препятствуют тому, что они расценивают как проявление обычного детского интереса. Среди этих матерей есть даже такие, которые приносят своих детей потому, что те, как им кажется, прекратили хватать вещи и брать их в рот, и матери видят в этом настораживающий симптом….

Кроме того, в том нежном возрасте, когда ребенку нет еще 14 месяцев, подвижность его характера провоцирует мать пресекать его попытки осуществлять свои желания, это стремление матери должно быть преодолено. Я говорю матери: «Здесь ребенок может делать то, что хочет, но нельзя открыто побуждать его к этому». Я обнаружил, что, когда дети не находятся в состоянии тревоги, они способны адаптироваться к меняющемуся окружению….

Определяет ли отношение матери поведение ребенка или нет, но я предполагаю, что неуверенность указывает на то, что ребенок ожидает вызвать гнев и, возможно, месть с ее стороны за потакание своим желаниям. Для того чтобы ребенок почувствовал себя испуганным даже перед по-настоящему и явно разгневанной матерью, он должен иметь в голове представление о сердитой матери. Как говорит Фрейд (1926): «С другой стороны, внешняя (объективная) опасность должна интернализоваться, чтобы стать важной для эго».

Если мать действительно злится, и у ребенка действительно есть основание ожидать ее гнева, когда он во время консультации хватает лопатку, то мы имеем дело с тревожными фантазиями ребенка, так же как и в обычном случае сомнений ребенка при совершенно спокойном отношении матери к такому поведению. «Что-то», вокруг чего формируется тревога, находится в мыслях ребенка, в идее потенциального зла или строгости, и в новой ситуации, все, что находится в голове ребенка, может проецироваться вовне..При отсутствии опыта запрета неуверенность предполагает конфликт или существование в психике ребенка фантазии, соответствующей воспоминаниями у другого ребенка своей действительно строгой матери. В любом случае как следствие ребенку приходится сначала обуздывать свой интерес и желание и он становится способен вновь обнаружить это свое желание только тогда, когда проверка окружения дает удовлетворительные результаты. Я создаю условия для такой проверки….

Можно сделать вывод, что «что-то», вокруг чего формируется тревога, представляет огромную важность для младенца. Для лучшего понимания этого «что-то» необходимо опереться на знания, полученные из анализа детей в возрасте от двух до четырех лет. Я говорю об этом возрасте потому, что, как обнаружила Мелани Кляйн, и я думаю так же все те специалисты, кто анализировал двухлетних детей, такой анализ дает нечто такое, чего не может дать анализ детей в возрасте 3,5 и 4-х лет, и определенно не может дать анализ детей в латентный период. Одна из черт ребенка в двухлетнем возрасте состоит в том, что первичные оральные фантазии, а также связанные с ними тревоги и защиты явно присутствуют у него наряду с вторичными и весьма развитыми психическими процессами. …

Идея о фантазиях младенцев принимается не всеми, но, вероятно, всякий, кто анализировал двухлетних детей, столкнулся с необходимостью постулировать наличие таких фантазий даже у семимесячных младенцев, подобных ребенку-астматику из ранее описанного случая. Они еще не связаны со словесными представлениями, но они полны содержания и богаты эмоциями, и можно сказать, что они образуют основу, на которой строится вся дальнейшая жизнь фантазий. …

Эти фантазии младенца связаны не только с внешней средой, но также с судьбой и взаимоотношениями людей и кусочков людей, которые фантастическим образом вошли в него (интроецировались) — вначале вместе с поглощением пищи, а потом независимо от того процесса, выстраивая таким образом его внутреннюю реальность. Ребенок ощущает что вещи внутри него являются хорошими или плохими точно таким же образом, как вещи вне него является хорошими или плохими. Качества хорошего и плохого зависят от относительной приемлемости цели в процессе принятия в себя. Это в свою очередь зависит от силы деструктивных импульсов, связанных с импульсами любви, а также от способности конкретного ребенка переносить тревогу, порождаемую деструктивными наклонностями. Кроме того, в связи со всем этим, должна приниматься во внимание также природа детских защит, включая степень развития способности ребенка к репарации.Все это можно суммировать, говоря о том, что способность ребенка иметь живое представление о том, что он любит, и сохранять веру в свою собственную любовь оказывает существенное влияние на то, насколько, как он чувствует, хороши или плохи вещи внутри и вне него; и это до некоторой степени верно даже для детей, которым всего несколько месяцев. Кроме того, как показала Мелани Кляйн, существует постоянный обмен и тестирование между внутренней и внешней реальностью; внутренняя реальность всегда строится и обогащается за счет инстинктивного опыта по отношению к внешним объектам и за счет влияний со стороны внешних объектов (в той мере, в какой такие влияния могут быть осознаны); и внешний мир постоянно познается и отношение к нему индивида обогащается вследствие существования у него полного жизни внутреннего мира….

Инсайты и убежденность, получаемые при анализе маленьких детей, могут быть применены и в обратном направлении при обращении к первому году жизни ребенка, подобно тому, как Фрейд использовал то, что он находил у взрослых, для понимания не только конкретного пациента как ребенка, но и для понимания детей в целом. …

Полезно наблюдать младенцев непосредственно, причем для нас это необходимо. Правда, во многих отношениях, анализ двухлетних детей говорит нам о младенце гораздо больше, нежели непосредственное наблюдение за самим младенцем. Это и не удивительно: уникальность психоанализа как инструмента исследования состоит, как мы знаем, в его способности обнаруживать бессознательную часть психики, связывать ее с сознательной частью и таким образом давать нам полное понимание анализируемой личности. Это верно даже для младенцев и маленьких детей, хотя прямое наблюдение может сказать нам очень много, если мы действительно знаем, как смотреть и чего следует искать. Правильная процедура состоит, очевидно, в получении всего того, что могут дать нам как наблюдение, так и анализ, и в том, чтобы одно помогало другому. …

Теперь я хочу сказать кое-что о физиологии тревоги. Удовлетворительны ли ссылки описательной психологии на то, что она не поддается описанию в простых терминах, поскольку проявляется по-разному в разных случаях и в разное время? Согласно этой доктрине, тревога может сопровождаться бледностью и потоотделением, а также рвотой, диареей и тахикардией. Как мне удалось убедиться в моей клинике, действительно существуют несколько альтернативных манифестаций тревоги, затрагивающих наблюдаемые органы или функции. У тревожного ребенка во время физического обследования в кардиологической клинике сердце может глухо стучать, или иногда почти останавливаться, биться усиленно или замедленно. Чтобы понять, что происходит, когда мы наблюдаем эти симптомы, я думаю, мы должны знать что-то о чувствах и фантазиях ребенка. Тогда яснее станет то количество тревоги и гнева, которое к ним примешивается, как и механизмы защиты против этого. …

Хорошо известно, что диарея не всегда является предметом только физиологии. Аналитический опыт с детьми и взрослыми показывает, что часто это процесс, сопровождаемый бессознательным страхом перед определенными вещами, которые находятся внутри и которые будут наносить вред личности, если будут оставаться внутри. Индивид может знать о своем страхе импульсов, но, хотя это справедливо, это еще не вся правда, поскольку также верно, что он бессознательно боится каких-то особых плохих вещей, которые существуют для него «где-то». «Где-то» — значит либо вне его самого, либо внутри него, а обычно и там, и там. Эти фантазии могут, конечно, в определенных случаях и до некоторой степени осознаваться индивидом, и они окрашивают описание ипохондриком его страданий и чувств. …

Если исследовать нерешительность младенца в моей стандартной ситуации, можно сказать, что психические процессы, лежащие в основе нерешительности, похожи на те, что лежат в основе диареи, хотя и противоположны по своему действию. Я взял диарею, но мог бы взять любой другой физиологический процесс, который может усиливаться или тормозиться в соответствии с бессознательной фантазией, оказывающей влияние на данную функцию или орган. Таким же образом, при рассмотрении нерешительности младенца в стандартной ситуации, можно сказать, что даже если его поведение является манифестацией страха, все же остается место для описания этой нерешительности в терминах бессознательных фантазий.Наблюдаемое нами происходит вследствие того, что импульс, побуждающий младенца дотянуться и взять, подчиняется контролю — вплоть до временного отрицания самого импульса. Само содержание мыслей младенца недоступно прямому наблюдению, но, как я сказал, это не означает, что у него нет таких мыслей, связанных с бессознательными фантазиями, существование которых в случае ребенка более старшего возраста или взрослого, которые колеблются в аналогичной ситуации, мы можем доказать посредством психоанализа….

В приведенном мной выше примере, показанном для иллюстрации применения техники, контроль распространялся на бронхиолы. Было бы интересно обсудить относительную важность контроля над бронхами как органом (смещение контроля, скажем, на функцию мочевого пузыря) и контроля над выдохом или над дыханием, которые изгоняли бы воздух полностью. Выдох может восприниматься ребенком как нечто опасное, если этот выдох связан с вызывающей тревогу мыслью, — например, мыслью о том, чтобы притянуть лопатку к себе, чтобы взять. Для младенца, поскольку он находится в таком тесном контакте с телом матери и содержимым ее груди, которую он действительно берет в рот, сильна идея прижаться (носом) к груди, а страх притягивания к телу матери легко может ассоциироваться в мыслях ребенка с отсутствием дыхания[5]. …

Мы увидим, что понятие или «опасного вздоха», или «опасного дыхания», или «опасного дыхательного органа» вновь приводит нас к фантазиям ребенка. …

Я утверждаю, что не могло быть чистой случайностью, что ребенок приобрел астму и избавился от нее столь явно в связи с контролем импульса в двух отдельных случаях, и поэтому уместно разобрать каждую деталь наблюдения. …
Оставляя частный случай астматического ребенка и возвращаясь к нормальной нерешительности младенца при попытке взять лопатку, мы видим, что опасность существует в его мыслях, и это может быть объяснено только тем, что у него есть фантазии или что-то соответствующее им. …

Теперь, что символизирует лопатка? Ответ на этот вопрос сложен, ибо лопатка символизирует разные вещи. …

То, что лопатка может символизировать грудь, очевидно. Легко предположить, что лопатка символизирует пенис, но это сильно отличается от утверждения, что она символизирует грудь, поскольку ребенок, всегда хорошо знакомый с грудью либо с бутылочкой, вряд ли имеет какое-либо действительное знание, основанное на знакомстве с пенисом взрослого. В огромном большинстве случаев пенис должен быть инфантильной фантазией о том, что может быть у мужчины. Другими словами, называя это пенисом, мы не сказали ничего большего, чем то, что у младенца может быть фантазия о существовании чего-то, похожего на грудь, однако отличного от нее, потому что это связано больше с отцом, чем с матерью. Мы считаем, что в конструировании своей фантазии ребенок основывается на своих собственных генитальных ощущениях, а также на результатах самоисследования. …

Однако дело в том, что то, что позже ребенок узнает как пенис, на более ранней стадии развития он воспринимал как качество матери, подобное ее бодрости, регулярному кормлению, надежности и т.п., или как свойство ее груди, приравниваемое к ее внешним формам, или с ее наполненностью, или как ее тело, ассоциируемое с прямой позой матери, или как тысячи других связанных с ней вещей, которые не являются существенно важными ее чертами. Это аналогично тому, как ребенок, когда берет грудь и пьет молоко, в фантазии кладет свою руку на нее или погружает в или пробивает себе путь к телу матери, сообразно силе своего импульса и его свирепости, и берет от ее груди все хорошее. В бессознательном этот объект, на который направлен импульс, уподобляется тому, что позже узнается как пенис. …

Кроме соответствия груди и пенису, лопатка также символизирует людей. Наши наблюдения ясно показали, что четырех-пятимесячный младенец способен зрительно воспринимать людей целостно, чувствовать настроение человека, одобрение или неодобрение с его стороны, отличать одного человека от другого[6]. …

Хочу отметить: объясняя период сомнений у ребенка через имеющийся у него опыт материнского неодобрения, я предполагаю, что младенец нормален или развит настолько, что воспринимает людей как целое. Это отнюдь не всегда так, и некоторые младенцы, которые, как кажется, проявляют интерес к лопатке и страх, тем не менее не способны сформировать представление о целом человеке. Вместе с тем ежедневное наблюдение показывает, что дети в возрасте несколько меньшем, чем обсуждаемая нами возрастная группа (пять — тринадцать месяцев), обычно не только узнают людей, но также и ведут себя с разными людьми по-разному. …

В стандартной ситуации младенец, находящийся под наблюдением, дает мне важные ключи к пониманию состояния его эмоционального развития. Он может видеть в лопатке только вещь, которую берет или бросает, но не связывает с человеком. Это означает, что у него не развита способность выстраивать целую личность вслед за частичным объектом или он утратил такую способность. Ребенок может показывать, что видит в лопатке меня или мать, и вести себя так, как если бы лопатка была часть меня (или матери). В этом случае, когда он берет лопатку, это равносильно тому, как если бы он взял материнскую грудь. Или, наконец, он может видеть мать и меня и думать о лопатке как о средстве взаимодействия между матерью и мною. В этом случае, беря или оставляя лопатку, он различает отношения двух людей, символизирующих отца и мать. …

Существуют промежуточные стадии. Например, некоторые младенцы явно предпочитают думать о лопатке как об имеющей отношение к лотку, и они неоднократно берут ее из лотка и кладут обратно с явным интересом, удовольствием и, возможно, волнением. Они, кажется, находят более естественным интерес к двум объектам одновременно, чем к одной лопатке как к вещи, которую можно взять у меня, покормить ею мать или ударить по столу. …

Только при непосредственном наблюдении можно оценить должным образом то богатство вариаций, которое вносят младенцы в простую, легко создаваемую стандартную ситуацию. …

Младенец, если он обладает такой способностью, обнаруживает, что он имеет дело одновременно с двумя людьми — с матерью и со мной. Это требует от него несколько более высокого уровня эмоционального развития в сравнении с целостным узнаванием одного человека, и действительно, многие невротики никогда не имеют успеха в построении отношений с двумя людьми одновременно. Отмечалось, что взрослый невротик часто способен хорошо взаимодействовать с одним родителем, однако наталкивается на трудности при взаимодействии с обоими родителями одновременно. В развитии младенца это очень важный шаг, в результате которого он становится способен одновременно управлять своим отношением к двум важным для него людям (что по сути означает — к обоим своим родителям), и до тех пор, пока этого нет, он не может благополучно занимать свое место в семье или в социальной группе. Согласно моим наблюдениям, этот важный шаг впервые делается в первый год жизни. …

До достижения возраста одного года младенец может чувствовать, что он лишает других некоторых хороших или даже весьма важных вещей из-за жадности, пробужденной его любовью. Это чувство соответствует его страху, который может быть легко подтвержден на опыте, что когда он лишен груди или бутылочки, а также любви и внимания со стороны матери, кто-то другой пользуется большими, чем он, привилегиями. Фактически это может быть его отец или новый ребенок. Ревность и зависть, в основном оральные в своих первых ассоциациях, увеличивают его жадность, но также стимулируют генитальные желания и фантазии, способствуя тем самым расширению либидинозных стремлений и чувства любви, равно как и ненависти.Все эти чувства сопутствуют первым шагам младенца в установлении его отношений с обоими родителями — шагам, которые также являются первыми стадиями его эдиповой ситуации, прямой и обратной. Конфликт между любовью и ненавистью, а также вытекающим отсюда чувством вины и страхом потерять любимое, ощущаемый вначале только в отношении матери, распространяется затем на обоих родителей, а вскоре также на братьев и сестер. Страх и чувство вины, возбуждаемые разрушительными импульсами младенца и его фантазиями (которые ведут к фрустрациям и ощущению несчастья), формируют идею о том, что, если он хочет грудь своей матери слишком сильно, то лишает этого отца и других детей, а если он желает некоторую часть тела своего отца, соответствующую материнской груди, то лишает мать и других этой части. Здесь лежит одна из трудностей в установлении счастливых отношений между ребенком и обоими родителями.Взаимодействие жадности и имеющихся у младенца способов контроля над ней или противодействия ее результатам посредством возмещения или восстановления — процесс сложный, и я не берусь реконструировать его, но легко можно видеть, что он усложняется, когда ребенок вступает в контакт с двумя людьми вместо одной матери.

Напомню, что, описывая случай младенца с астмой, я сослался на связь между возрастающей в конце игры способностью ребенка манипулировать лопаткой и лотком одновременно и смесью желаний и страхов, касающихся установления отношений сразу с двумя людьми. Стандартная ситуация наблюдения позволяет воссоздать и сделать наглядными колебания младенца между возможностью и невозможностью удовлетворить свою жадность, не вызывая в результате гнев и неудовольствие по крайней мере у одного из двух родителей. Если ребенок нормальный, одна из главных его проблем состоит в умении обращаться одновременно с двумя людьми. В описанной мною стандартной ситуации я иногда оказывался свидетелем первых его успехов в этом направлении. В других случаях я видел отраженные в поведении младенца успехи и неудачи при попытках его одновременно взаимодействовать с двумя людьми дома. Иногда я наблюдал начальную фазу связанных с этим трудностей, а также спонтанную корректировку ситуации[7]….

Это как если бы оба родителя позволяли ребенку удовлетворение желаний, по поводу которых он испытывает конфликтные чувства, и терпели бы его чувства по поводу родителей. В моем присутствии он не всегда может использовать мою заботу о его интересах или может лишь постепенно научиться ее использовать. …

Опыт, связанный с желанием и решимостью брать лопатку и присваивать ее себе без фактических изменений непосредственного окружения, действует как вид наглядного урока, имеющий для младенца терапевтическое значение. В возрасте, который мы рассматриваем, и на всем протяжении детства такой опыт не является лишь способом временного успокоения: кумулятивный эффект успешного опыта, а также стабильная и дружественная атмосфера вокруг ребенка формируют у него уверенность в людях, составляющих его внешнее окружение, и укрепляют его общее чувство защищенности. Также усиливается вера ребенка в хорошее окружение и взаимоотношения внутри него также укрепляются. Такие маленькие шаги в решении центральных проблем делаются в жизни младенца и маленького ребенка каждый день, и с каждой решенной проблемой что-то добавляется к его чувству общей стабильности, укрепляется основа эмоционального развития. Естественно, что все сказанное требует определенной поправки на состояние здоровья ребенка. …

 

Полные переживания.

Терапевтическим в этой работе, я думаю, является разрешение полного течения переживаний. Отсюда можно вывести некоторые заключения относительно того, что помогает созданию хорошего окружения для младенца. При интуитивном управлении младенцем мать естественным образом допускает течение самых различных его переживаний, пока он не станет старше настолько, чтобы понимать ее точку зрения. Она терпеть не может вмешиваться в такие процессы, как питание или сон и дефекация. В моей практике я искусственно даю ребенку возможность завершить опыт, который имеет для него некоторое значение в качестве наглядного урока. …

В собственно психоанализе существует нечто подобное. Аналитик позволяет пациенту устанавливать скорость движения, а затем делает следующую лучшую для него вещь, позволяя пациенту решать, когда приходить и уходить, фиксируя время и длительность сессии, и затем уже настаивает на этом заданном времени. Психоанализ отличается от работы с младенцами тем, что аналитик путем постоянного отбора и группировки предлагаемого в его распоряжении материала пытается найти образ и форму того, что он в данное время может предложить пациенту, т.е. того, что он называет интерпретацией. В какой-то момент аналитик посчитает полезным сквозь множество деталей посмотреть, насколько проводимый им анализ может быть осознан в терминах относительно простой стандартной ситуации, подобной описанной мною. Каждая интерпретация с этой точки зрения — блестящий предмет, возбуждающий жадность пациента. …

Замечания к третьей стадии

Я разделил процесс наблюдения на три стадии довольно искусственно. Основная часть обсуждения касалась первой стадии, когда младенец проявляет нерешительность, свидетельствующую о наличии у него определенного конфликта. Вторая стадия также представляет большой интерес для рассмотрения. Здесь младенец чувствует, что лопатка находится в его власти, и он может теперь по своему желанию трясти ее или использовать как способ продолжения своей личности вовне. В данной статье я не разбирал эту тему. На третьей стадии младенец осуществляет избавление от лопатки, и я хочу прокомментировать значение этого. …

В этой фазе он становится достаточно храбрым, чтобы бросить лопатку и испытать удовольствие в связи с избавлением от нее. Я хочу показать, какое, на мой взгляд, это имеет отношение к описанной Фрейдом (1920) игре, в которой ребенок справлялся со своими чувствами в связи с отъездом матери. Много лет я наблюдал младенцев в стандартной ситуации, не замечая или не осознавая важность этой третьей стадии. Открытие ее важности имело для меня практическое значение. Если на предыдущей стадии младенец расстраивался от потери лопатки, то теперь его можно увести или он может оставить лопатку, и это не вызовет у него слез. …

Хотя я и раньше знал фрейдовское описание игры с катушкой ниток и оно всегда стимулировало меня производить тщательное наблюдение игры младенца, только в последние годы я увидел тесную связь между моей третьей фазой и замечаниями Фрейда. Мне теперь кажется, что на мои наблюдения можно смотреть как на расширение в обратном направлении этого конкретного наблюдения Фрейда. Я думаю, что катушка ниток, символизирующая для ребенка мать, отбрасывается, чтобы продемонстрировать его стремление избавиться от матери, поскольку подвластная ему катушка олицетворяет подвластнуюему мать. Изучив всю последовательность инкорпорации, удержания и избавления, я вижу теперь в отбрасывании катушки ниток часть игры, остальная часть которой подразумевалась или проигрывалась на более ранней стадии. Иными словами, когда мать уходит, для ребенка это означает не только потерю внешней реальной матери, но также и проверку отношений с его внутренней матерью. Эта внутренняя мать в большой степени отражает его собственные чувства, и может быть любящей или вселяющей страх, или быстро переходить от одной позиции к другой. Когда он чувствует, что может управлять отношениями со своей внутренней матерью, включая агрессивное избавление от нее (Фрейд ясно это показал), он может допустить исчезновение своей внешней матери и не очень сильно беспокоиться по поводу ее возвращения….

В частности, за последние годы я пришел (благодаря работе Мелани Кляйн) к пониманию роли, которую играет в психике даже младенцев, страх потери матери или обоих родителей, выступающих в качестве значительных внутренних обладаний. Когда мать оставляет ребенка, он чувствует, что потерял не только реального человека, но также и двойника в своих мыслях. Мать во внешнем мире и мать во внутреннем мире все еще очень тесно связаны друг с другом в мыслях младенца и в большей или меньшей степени взаимозависимы. Потеря внутренней матери, которая приобрела для младенца значение внутреннего источника любви и защиты и самой жизни, резко усиливает угрозу потери действительной матери. Более того, младенец, отбрасывающий лопатку (я думаю, то же приложимо и к мальчику с катушкой ниток), не только изгоняет внешнюю и внутреннюю мать, которая пробудила его агрессию, но и оставляет возможность ее возвращения; по моему мнению, он также экстернализирует внутреннюю мать, потеря которой страшна, как если бы он хотел продемонстрировать себе, что эта внутренняя мать, представленная теперь игрушкой на полу, не исчезла из его внутреннего мира, не разрушилась актом предшествующей инкорпорации, но по-прежнему дружественна и желанна для игры с нею. И благодаря всему этому ребенок исправляет свои отношения с вещами и людьми как внутри себя, так и вовне….

Таким образом, самое глубокое значение третьей фазы в стандартной ситуации состоит в том, что ребенок обретает новую уверенность по поводу судьбы его внутренней матери и ее отношения к нему; преодолевается чувство подавленности, сопровождающее тревогу, связанную с внутренней матерью, и возвращается ощущение счастья. Такой вывод, конечно, не может быть результатом только лишь наблюдения, но и к глубокому объяснению Фрейдом игры с катушкой ниток невозможно прийти без знаний, полученных собственно из анализа. Анализируя игры маленьких детей, мы можем видеть, что деструктивные тенденции, подвергающие опасности любимых ребенком людей во внешней действительности и в его внутреннем мире, приводят к страху, чувству вины и печали. Чего-то недостает до тех пор, пока ребенок не почувствует, что посредством игры он произвел репарацию и оживил людей, потерять которых боится. …

Выводы.

В этой статье я попытался описать способ объективного наблюдения младенцев, который дает возможность анализа пациентов в обстановке, приближенной к обычной, домашней. Я описал стандартную ситуацию и изложил свое представление о нормальной (т.е. характерной для здорового ребенка) последовательности событий в ней. В этой последовательности есть много моментов явной или подразумеваемой тревоги. Одному из них, названному мною «моментом сомнений», я уделил особое внимание, рассмотрев случай семимесячной девочки, у которой в стандартной ситуации на этой стадии дважды наблюдались приступы астмы. Я показал, что сомнения ребенка свидетельствуют о его тревоге и о существовании суперэго в психике ребенка, и предположил, что поведение младенца не может быть объяснено без предположения о существовании у него младенческих фантазий. …

Может быть легко придумана другая стандартная ситуация, позволяющая выявить другие интересы младенца и продемонстрировать другие его инфантильные тревоги. Для обстановки (setting), описанной мною, характерна, на мой взгляд, возможность использования ее любым врачом, благодаря чему мои наблюдения могут быть подтверждены или откорректированы. Она также дает практический метод, с помощью которого некоторые психологические принципы могут быть выявлены клинически, не вызывая дискомфорта у пациентов. …

СНОСКИ.

[1] Я скажу о важности этой фазы и о связи ее с фрейдовским описанием мальчика с катушкой ниток (1920) ближе к концу этой статьи.

[2] См. в разделе «Обсуждение теории».

[3] Но у матери вновь началась астма.

[4] Мать сообщила, что у нее самой, тем не менее, приступы астмы продолжались, как будто считала, что должна ее иметь сама, если от нее свободен ребенок…

[5] При виде чего-то прекрасного мы иногда говорим: «Перехватывает дыхание». Это и подобные выражения, содержащие идею изменения физиологии дыхания, должны быть объяснены в любой теории астмы, которая претендует на то, чтобы внушать уважение.

[6]Как показал Фрейд, для восемнадцатимесячного мальчика катушка ниток символизировала мать (см. об этом ниже)….

[7]Я наблюдал от начала до конца двухнедельную болезнь девятимесячной девочки. Боль в ухе и производные ее сопровождались психологическими нарушениями, характеризующимися не только недостаточным аппетитом, но также и полным прекращением контактов и жевания предметов в доме. В стандартной ситуации ребенку достаточно было лишь посмотреть на лопатку, чтобы развилось острое состояние дистресса. Она отталкивала лопатку, как если бы боялась ее. В течение нескольких дней стандартная ситуация, казалось, вызывала острую боль вместо нормальных колебаний, и надо было быть чудовищем, чтобы удерживать ребенка длительное время в таком состоянии. Боль в ухе вскоре прошла, но интерес к предметам нормализовался только через две недели после этого. Завершающая стадия выздоровления наступила неожиданно, когда ребенок был со мной. Девочка стала цепляться за лопатку и украдкой пытаться взять ее в рот. Она вдруг проявила храбрость, полностью взяла лопатку в рот и расслюнявилась. Ее вторичные психологические нарушения прекратились, и мне сообщили, что, вернувшись домой, она обнаружила способность взаимодействовать с предметами и брать их в рот, как это было до болезни….

Menschliches, allzumenschliches — о череде убийств громко прозвучавших в СМИ.

 
 
В свете последних трагических, безусловно, событий, я хотел бы высказать свою точку зрения на процессы как в СМИ, так и разделившееся мнение относительно первый. Назовем события, а их не одно, «психопат и его жертва». Существует три точки зрения по данной проблеме 1 трава зеленая, небо синее, в насилии виновен только насильник, в убийстве виновен только убийца 2 вторая точка зрения подразумевает вину жертвы как провокатора событий(обычно это касаемо насилия) 3 виноваты оба. На мой взгляд все три точки зрения не верны так, как оперируют виной, как критерием достижения истины. Во всех этих точках зрения есть оценочная и субъективная позиция, которая хоть и во многом
(«человеческое, слишком человеческое»), но все же тупиковая так как в итоге скатывается к обвинению, через которое мы получаем наказание как конечную истину и метод ее утверждения. Институт наказания же никогда по своей сути не ставил истину как некую ценность, он всего лишь воплощал некую иллюзорную социальную парадигму «зуб за зуб, глаз за глаз», в которой напряжение связанное с страхом безнаказанности требовало крови и воплощение справедливости. Исключая из суждения критерий вины, мы можем обнаружить лишь причинно-следственные связи и полное отсутствие агрессора и жертвы, а лишь свершившийся, хоть и ужасный факт. В этом месте, чтобы сохранить эту позицию следует понять аналитическую позицию психотерапевта — она расщепляется на две части. Первая часть сохраняя эмпатию следует за клиентом и регрессирую, сопереживает и контейнирует его эмоции(пристрастная часть), вторая же часть сохраняет позицию взрослого и анализирующего профессионала способного оценить и правильно разрешить ситуацию. Я призываю вас принять аналитическую позицию в ее двойственном состоянии и сопереживая участникам ее, сохранить аналитическое мышление и холодное суждение. Что мешает нам это сделать — примитивное расщепление. МЫ видим только две крайности, идеализирую одну сторону и обесценивая вторую, но если смотреть объективно — нет чисто черного и чисто белого, есть куча оттенков и сочетаний всех цветов. Отказавшись от примитивных защит, при этом не уйдя в чистую интеллектуализацию, для которой характерно отщепление чувств, мы сможем найти решение — что и есть ключевое и самое важное в данной ситуации.
 
 

Вячеслав Гриздак

Дмитрий Ковпак «Источник агрессии: почему подростки взялись за ножи и топоры»

Источник https://www.rbc.ru/spb_sz/22/01/2018/5a65f1f49a79471fa5f5cdb1?from=regional_newsfeed
За последние дни в российских школах произошло несколько случаев жестокого нападения школьников на учителей и одноклассников. Правоохранители и чиновники уже забили тревогу, по привычке предложив ужесточить контроль за интернетом и «реанимировать» инспекцию по делам несовершеннолетних.

Однако опрошенные РБК Петербург эксперты утверждают, что, несмотря на шокирующие новости в СМИ, подростковая преступность в последние годы серьезно снизилась — и говорить об ухудшении криминогенной обстановки в молодежной среде сегодня не приходится. Чего нельзя сказать об общем уровне агрессии, в борьбе с которой, по их словам, вряд ли поможет ужесточение законодательства и контроль за интернетом.

Яков Гилинский, криминолог, доктор юридических наук, профессор:

«Подростковая преступность сокращается уже много лет. Два-три громких случая, как бы они ни были страшны, на статистику в десятки тысяч преступлений не влияют. В России с 2001 года уровень убийств сократился в три раза, уровень разбойных нападений и грабежей — в пять-шесть раз, уровень краж — в два раза. Снижение уровня преступности — результат того, что подростки (основной субъект уличной преступности) перешли в интернет.

Сегодня власть хочет отрезать подростков от интернета — это катастрофа! Интернету надо сказать спасибо. Это благо, что, не имея возможности самоутвердиться в реальной жизни, у подростков есть эта возможность в интернете. У нас нет возможности проводить исследования — соответствующий отдел в Социологическом институте РАН был ликвидирован — но Университет Вилланова и Рутгерский университет (США) провели исследование и выяснили, что как только на рынок выходят новые игры, «стрелялки», уровень уличной преступности сокращается на 30%.

С другой стороны, в нашем обществе до сих пор достаточно высок уровень агрессии, и среди подростков в том числе. Молодые люди интуитивно понимают, что у них безвыходное положение, нет надежды на будущее, нет возможности легально продвинуться по социальной лестнице. Отличники самоутверждаются высокими оценками, другие дети, если их родители имеют возможность, самореализуются в высоко оплачиваемых кружках. А что делать остальным? Остальные самоутверждаются посредством топора и кулака. Даже в Советском союзе при всем его негативе у молодежи были перспективы — по комсомольской, пионерской, партийной линии, пусть и не для всех. Были, в конце концов, бесплатные кружки, где можно было заниматься творческой или технической самодеятельностью.

Предотвратить агрессию невозможно. Допустим, от топоров можно избавиться, установив во всех школах металлоискатели. Ну, тогда появятся стилеты, стулья, доски. А твердить подросткам, что нужно быть хорошими и послушными, всех любить и уважать — абсолютный бред. При всех этих мерах основа остается — у подростков нет реальных возможностей самоутверждения в чем-то творческом, позитивном. Нет социальных лифтов. Значит, будут ножи и топоры».

Дмитрий Ковпак, доцент кафедры общей, медицинской психологии и педагогики Северо-Западного государственного медицинского университета и
мени И.И.Мечникова, кандидат медицинских наук:
Фото: Личная страница «ВКонтакте»

«Наиболее подвержены агрессии люди в пограничном состоянии психики — когда внутренний экзистенциальный и межличностный кризис накладывается на внешний кризис в обществе. Обычно это подростки пубертатного периода с неустойчивой системой ценностей и приоритетов. На невротическую почву, когда молодому человеку «трудно найти себя», накладываются внешние социально-экономические или семейные проблемы — потеря родителем работы, алкоголизм членов семьи, непринятие сверстниками, пессимистичный взгляд на будущее. Когда у подростка утрачивается идея условного светлого будущего, в ситуации безысходности расшатываются нормативы поведения. Все это приводит к тому, что он старается решить проблему агрессией, направленной внутрь или вовне.

Роль интернета и телевидения вторична, но тем не менее она может быть индуцирующей. Узнавая о громких случаях агрессии, подростки могут приходить в состояние психоэмоционального возбуждения и воспринимать сказанное как руководство к действию — возникает волна подражательного поведения. Кстати, школьники в Перми состояли в соцсети в группе, посвященной истории массового убийства в американской школе «Колумбайн».

Сейчас мы столкнулись с комплексной проблемой выявления необходимости и предоставления психологической помощи подростку. В школах часто формализуется работа с детьми, когда им пытаются вбить в голову азбучные истины. Но должна вестись индивидуальная работа, которая учитывала бы систему ценностей ребенка. Дети не видят себя в коллективе, они не чувствуют себя понятыми и не видят будущего — а это прямая дорога к саморазрушающему или суицидальному поведению.

К тому же, в школах катастрофически не хватает квалифицированных специалистов именно для «душевного общения», выявления, коррекции, профилактики и превенции саморазрушающего поведения. К сожалению, мы наблюдаем динамику роста агрессии более двадцати лет, и формы ее проявления будут все более драматические, если не начать профессиональную превентивную работу».

Подробнее на РБК:
https://www.rbc.ru/spb_sz/22/01/2018/5a65f1f49a79471fa5f5cdb1?from=regional_newsfeed

Детский психоанализ. МЕЛАНИ КЛЯЙН Психоаналитическая игровая техника: ее история и значение.(1955)

То, что предлагаемая вашему вниманию статья в основном посвящена игровой техника, объясняется соображением, что моя работа с детьми и взрослыми и мой вклад в психоаналитическую теорию в целом в конечном счете основаны на игровой технике, созданной в результате работы с маленькими детьми. Это не означает, что вся моя дальнейшая работа была прямым приложением игровой техники, но достигнутое мной понимание раннего развития, бессознательных процессов и природы интерпретаций, которые могут дать доступ к бессознательному, оказало далеко идущее влияние на мою работу с более старшими детьми и взрослыми пациентами.

Я собираюсь, таким образом, кратко описать шаги, которыми развивалась моя работа из психоаналитической игровой техники, но не буду пытаться дать полный обзор моих открытий. В 1919 году, когда я начала работу над первым случаем, психоаналитическая работа с детьми уже велась, в частности, доктором Hug-Hellmuth (1921). Однако, она не проводила психоанализ детей до шести лет и, хотя она и использовала рисование и случайные игры в качестве материала, она не развила это в специальную технику.

В то время, когда я начала работу, установился принцип, согласно которому интерпретации следует делать очень бережно. За небольшими исключениями психоаналитики не исследовали более глубокие слои бессознательного — у детей такое исследование считалось потенциально опасным. Этот осторожны подход нашел свое отражение в том, что и тогда, и многие годы с тех пор, психоанализ считался применимым только к детям начиная с латентного периода.

Моим первым пациентом был пятилетний мальчик. Я называла его “Фриц” в моих самых ранних статьях. Вначале я думала, что будет достаточным повлиять на поведение матери. Я говорила, что ей следует поощрять ребенка обсуждать с ней более свободно многие невысказанные вопросы, которые, очевидно, были у него на уме и препятствовали его интеллектуальному развитию. Это дало хороший эффект, но удовлетворительного облегчения невротических симптомов не произошло, и вскоре было решено, что я буду анализировать его. Начав анализ, я отошла от некоторых установившихся правил, поскольку я интерпретировала то, что считала наиболее срочным в материале, представленном мне ребенком, и сконцентрировал свой интерес на его тревогах и защитах против них. При этом я столкнулась с серьезными проблемами. Тревоги во время анализа этого первого случая были очень сильные, и, хотя я черпала силы в вера, что я веду работу в правильном направлении, когда наблюдала облегчение тревоги вновь и вновь под действием моих интерпретаций, временами интенсивность свежей тревоги, которая обнаруживалась , приводила меня в смятение. В одном их таких случаев я обратилась за советом к доктору Карлу Абрахаму. Он ответил, что, т.к. мои интерпретации до сих пор часто давали облегчение, и анализ, очевидно, имел прогресс, он не видит оснований для изменения подхода. Я почувствовала себя ободренной его поддержкой, и так произошло, что в последующие несколько дней тревога ребенка, которая достигла критической стадии, значительно уменьшилась, приведя к дальнейшему улучшению. Убежденность, которой я достигла в этом анализе, сильно повлияла на весь ход моей аналитической работы.

Лечение проводилось в доме ребенка с его собственными игрушками. Этот анализ был началом психоаналитической игровой техники, поскольку с самого начала ребенок выражал свои фантазии и тревоги главным образом в игре, и я постоянно интерпретировала ему их значение, в результате чего в игре возникал дополнительный материал. Т.е., я с этим пациентом, по существу, уже использовала метод интерпретирования, который стал характерной чертой моей техники. Этот подход аналогичен фундаментальному принципу психоанализа — принципу свободных ассоциаций. Интерпретируя не только слова ребенка, но также его действия с игрушками, я применила этот базовый принцип к мышлению ребенка, чьи игры и разнообразная деятельность — фактически, его поведение в целом. — являются средством выражения того, что взрослые выражают преимущественно словами. Я также руководствовалась двумя другими принципами психоанализа, установленными Фрейдом, которые я с самого начала рассматривала как фундаментальные: что исследование бессознательного есть основная задача психоаналитической процедуры, и что анализ переноса есть средство достижения этой цели.

Между 1920 и 1923 годами я приобрела дальнейший опыт анализа детей, но определенным шагом в развитии игровой техники стало лечение девочки в возрасте двух лет и девяти месяцев, которую я анализировала в 1923 году. Я проводили детали этого случая под именем “Рита” в моей книге “Детский психоанализ”. Рита страдала от ночных кошмаров и фобии животных, была очень амбивалентна по отношению к матери, в тоже время цеплялась за нее в такой степени, что ее с трудом можно было оставить одну. Она имела выраженный обсессивный невроз и временами впадала в депрессию. Ее игра была очень заторможенной и ее неспособность переносить фрустрации сделали ее воспитание исключительно сложным. У меня были сильные сомнения о том, как лучше взяться за этот случай, т.к. анализ столь маленького ребенка был совершенно новым делом. Первая сессия, казалось, подтвердила мои опасения. Рита, когда ее оставили со мной в ее детской, сразу же проявила признаки негативного переноса: она была тревожна и молчалива, и очень скоро попросила выйти в сад. Я согласилась и вышла вместе с ней — я могу добавить, под бдительным взором ее матери и тети, которые восприняли это как знак провала. Они были очень удивлены, когда увидели, что Рита настроена довольно дружелюбно ко мне, когда мы вернулись в детскую через десять или пятнадцать минут. Объяснение этого изменения состоит в следующем. Когда мы были в саду, я проинтерпретировала ее негативный перенос (что опять было против обычной практики). Из нескольких ее высказываний, и из факта, что она стала менее испуганной, когда мы вышли из детской, я сделала вывод, что она особенно боялась чего-то, что я могу сделать с ней, когда мы были одни в комнате. Я проинтерпретировала это, и, ссылаясь на ее ночные кошмары, связала ее подозрительность ко мне как враждебной незнакомке с ее страхом, что плохая женщина нападет на нее, когда она будет одна ночью. Когда через насколько минут после этой интерпретации я предложила вернуться в детскую, она с готовностью согласилась. Как я уже упоминала, у Риты были заметные задержки в игре, и вначале она почти ничего не делала, кроме как навязчиво одевали и раздевала ее куклу. Но вскоре я пришла к пониманию тревог, лежащих в основе ее навязчивости, и проинтерпретировала их. Этот случай усилил мою растущую убежденность, что необходимым предварительным условием психоанализа ребенка является понимание и интерпретация фантазий, чувств, тревог и переживаний, выражаемых в игре, или, если игровая активность заторможена, причин этих задержек.

Как и в случае Фрица, я вела этот анализ в доме ребенка и с ее собственными игрушками, но в ходе этого лечения я пришла к выводу, что психоанализ не следует проводить в доме ребенка. Я обнаружила, что, хотя она сильно нуждалась в помощи, и ее родители решили, что мне следует попытаться проанализировать ее, отношение ее матери ко мне было очень амбивалентно, и атмосфера в целом была враждебной по отношению к лечению. Еще более важным я нашла то, что ситуация переноса — главная опора психоаналитической процедуры — может установиться и поддерживаться, только если пациент будет способен почувствовать, что консультационная комната или комната для игр, а на самом деле весь анализ, есть нечто отдельное от его обычной домашней жизни. Только при этих условиях мы сможем преодолеть его сопротивления против переживания и выражения мыслей, чувств и желаний, которые несовместимы с общепринятыми, и, в случае детей, ощущаются противоположными тому, чему их учили.

Я сделала дальнейшие важные наблюдения при анализе девочки семи лет, также в 1923 году. ЕЕ невротические трудности, по-видимому, не были серьезными, но ее родители некоторое время беспокоились относительно ее интеллектуального развития. Хотя она была совершенно разумной, она не дружила со сверстниками, не любила школу и иногда прогуливала уроки. Ее отношение к матери, которое сначала было любящим и доверчивым, изменилось, как только она пошла в школу: она стала скрытной и молчаливой. Я провела с ней несколько сессий, не достигнув хорошего контакта. Было ясно, что она неохотно рассказывала об этом, равно как и из других замечаний, я имела возможность сделать несколько интерпретаций, которые дали некоторый материал. Но у меня было впечатление, что я не смогу далеко продвинуться таким образом. Во время следующей сессии, когда она опять была невосприимчивой и замкнутой, я оставила ее, сказав, сто вернусь через несколько минут. Я пошла в свою собственную детскую комнату, собрала несколько машинок, кубики и игрушечный поезд, положила все это в коробку и вернулась к пациентке. Девочка, которая не хотела рисовать или делать еще что-нибудь, заинтересовалась маленькими куклами и сразу начала играть. Из этой игры я сделала вывод, что две из игрушечных фигурок представляют собой ее и маленького мальчика, товарища по школе, о котором я уже слышала раньше. По-видимому, существовал какой-то секрет, связанный с поведением этих фигурок, и что остальные игрушечные люди, которые наблюдали за ними и докучали им, за это были помещены поодаль. Деятельность этих двух игрушечных человечков приводила к катастрофе, к падению или столкновению с машинками. Это сопровождалось знаками возрастающей тревоги. В этот момент я проинтерпретировала, со ссылкой на детали ее игры, что, возможно, между ней и ее товарищем произошли какие-то сексуальные действия, и что она испугалась, что это обнаружат, и поэтому стала относиться недоверчиво к другим людям. Я подчеркнула, что во время игры она стала тревожной и, казалось, была готова прекратить игру. Я напомнила ей, что она не любила школу , и что это может быть связано с ее страхом, что учитель может обнаружить ее отношения с ее школьным товарищем и накажет ее. Кроме того, она боялась и поэтому не доверяла своей матери, и сейчас, похоже, испытывает те же чувства ко мне. Эффект от этой интерпретации был потрясающим: ее тревога и недоверие сначала усилились, но очень скоро отступили и им на смену пришло заметное облегчение. Изменилось ее выражение лица, и, хотя она ни соглашалась, ни отрицала то, что я сказала, она проявила свое согласие тем, что стала продуцировать новый материал, и более свободным поведением в игре и разговоре; ее отношение ко мне также стало намного более дружелюбным и менее подозрительным. Конечно, негативный перенос, чередуясь с положительным переносом, возникал вновь и вновь, но, начиная с этой сессии, в анализе появился заметный прогресс. Одновременно произошли благоприятные изменения, как мне сообщили, в ее отношении к ее семье — частности, к ее матери. Ее нелюбовь к школе уменьшилась и она стала больше интересоваться уроками, но ее задержки в учебе, связанные с глубокими тревогами, разрешились только в ходе длительного лечения.

II

Я рассказала, как использование игрушек, которые я держала специально для маленьких пациентов в коробке, в которой я их сначала принесла, оказалось существенным для ее анализа. Этот опыт, как и другие, помог мне решить, какие игрушки лучше использовать для психоаналитической игровой техники. Я нашла существенным использование маленьких игрушек, потому что их число и разнообразие позволяют ребенку выражать широкий спектр фантазий и переживаний. Для этой цели важно, чтобы эти игрушки были немеханические, и человеческие фигурки, различаясь только по цвету и размеру, не обозначали бы специального занятия. Их простота позволяет ребенку использовать их в различных ситуациях, в соответствии с материалом, возникающим в его игре. Факт, что он может таким образом представить одновременно множество переживаний и фантазий или актуальных ситуаций, также делает возможным для нас достижение более ясной картины работы его мышления.

Вместе с простотой игрушек обстановка в игровой комнате должна быть тоже простой. Она не должна содержать ничего кроме того, что требуется для психоанализа. Игрушки каждого ребенка хранятся отдельно, и таким образом он знает, сто его игрушки и его игры и ними, которые эквивалентны ассоциациям взрослых, известны только аналитику и ему. Коробка, в которой я вначале принесла игрушки маленькой девочке, описанной выше, стала прототипом индивидуального хранилища, которое является частью интимных отношений между аналитиком и пациентом, характерных для психоаналитическое ситуации переноса.

Я не утверждаю, что психоаналитическая игровая техника зависит полностью от моего особого выбора игрового материала. В любом случае, дети часто спонтанно приносят свои собственные вещи и игра с ними входит, конечно, как материал, в аналитическую работу. Но я полагаю, что игрушки, предоставляемые аналитиком, должны быть в целом такого типа, как я сказала, т.е. простыми, маленькими и немеханическими.

Игрушки, однако, не единственный реквизит игрового анализа. Дети проводят много времени, занимаясь с чашкой для мытья рук, рядом с которой имеет несколько маленьких чашечек, стаканчики и ложечки. Они часто рисуют, пишут, вырезают, чинят игрушки, и так далее. Иногда они играют в игры, в которых они приписывают роли аналитику и себе, например, играя в магазин, доктора и пациента, школу, маму и ребенка. В этих играх ребенок часто берет себе роль взрослого, не только выражая свое желание поменяться ролями, но и чтобы продемонстрировать то, как он чувствует, как ведут себя по отношению к нему родители или другие взрослые — или как должны себя вести. Иногда он дает выход его агрессивности и чувству обиды, становясь, в роли родителя, садистическим к ребенку, представленному аналитиком. Принцип интерпретации остается тем же, независимо от того, представлены фантазии с помощью игрушек или драматизации, т.к., какой бы материал не использовался, существенно, чтобы применялись аналитические принципы, лежащие в основе техники.

Агрессивность выражается различными путями в детских играх, прямо либо косвенно. Часто ломаются игрушки, или, если ребенок агрессивен, он набрасывается с ножом или ножницами на стол или кусочки дерева; вода или краска разбрызгиваются, и комната начинает походить на поле боя. Важно позволять ребенку выражать его агрессивность, но еще более важно понимать, почему именно в этот момент в ситуации переноса возникли деструктивные импульсы и проследить их последствия в уме ребенка. Очень часто вскоре может возникать чувство вины вслед за тем, как ребенок, например, сломает игрушку. Эта вина относится не только к реальному причиненному вреду, но и к тому, что игрушка представляет собой в бессознательном ребенка, например, маленького брата или сестру, или родителей, поэтому интерпретации должны иметь дело также и м этими более глубокими уровнями. Иногда из поведения ребенка по отношению к аналитику мы можем сделать вывод, что не только вина, но и тревога преследования могут быть результатом его деструктивных импульсов и что он боится возмездия.

Как правила, я способна объяснить ребенка, что я не буду допускать физического нападения на меня. Такие отношение не только защищает психоаналитика, но важно для анализа в целом, поскольку такие нападения, если не придерживаться границ, способны возбудить у ребенка избыточную вину и тревогу преследования, и поэтому добавят трудностей в лечение. Меня иногда спрашивают, каким методом я предотвращаю физические нападения, и я думаю, ответ будет заключаться в том, что я стараюсь не подавлять агрессивные фантазии ребенка, фактически, он имеет возможность выражать их другими путями, включая словесные атаки в мой адрес. Чем больше я способна вовремя проинтерпретировать мотивы агрессивности ребенка, тем более вероятно, что ситуация не выйдет из-под контроля. Однако, с некоторыми детьми-психотиками иногда бывает очень трудно защитить себя от их агрессивности.

III

Я обнаружила, что отношения ребенка к игрушке, которую он сломал, очень показательно. Он часто откладывает эту игрушку, представляющую, например, брата или сестру, или родителей, и игнорирует ее некоторое время. Это означает нелюбовь к поврежденному объекту из-за страха преследования, страха, что атакованная персона (представленная игрушкой) станет опасной и требующей возмездия. Чувство преследования может быть столь сильным, что оно перекрывает чувство вины и депрессию, которые также часто возникают после нанесения вреда. Или вина и депрессия могут быть столь сильны, что они сами приводят к усилению чувства преследования. Однако, однажды ребенок станет искать сломанную игрушку и в своем ящичке. Это означает, что после того, как мы смогли проанализировать некоторые важные защиты, таким образом уменьшив чувство преследования и сделав возможным появление чувства вины, возникла потребность совершить репарации. Когда это случается, мы можем также заметить, что происходят изменения в отношении ребенка к конкретному лицу, которое представляла игрушка, или изменения в его отношениях в целом. Это изменение подтверждает наше впечатление, что тревога преследования уменьшилась и что вместе с чувством вины и желанием совершать репарации, чувство любви, которое сдерживалось избыточной тревогой, выступает на первый план. У других детей, или у этого же ребенка на более поздней стадии анализа, вина и желание совершать репарации может следовать сразу же за актом агрессии, и нежность к брату или сестре, которым, возможно, в фантазии причинен вред, становится явной. Важность этих изменений для формирования характера и объектных отношений, также как и для душевного равновесия, трудно переоценить.

Существенной частью интерпретативной работы является то, что она должна идти в ногу с колебаниями между любовью и ненавистью, между счастьем и удовлетворением с одной стороны и тревогой преследования и депрессией с другой. Это означает, что аналитик не должен проявлять неодобрение того, что ребенок сломал игрушку, он не должен, однако, поощрять ребенка выражать его агрессивность или внушать ему, что игрушку надо починить. Другими словами, ему следует позволять ребенку выражать его эмоции и фантазии так, как они возникают. Также всегда было частью моей техники отсутствие воспитательного или морального влияния, я всегда придерживалась только психоаналитической процедуры, которая, если изложить ее кратко, состоит в понимании мышления пациента и сообщении ему, что там происходит.

Множество эмоциональных ситуаций, которые можно выразить с помощью игры, безгранично: например, разочарование и отверженность, ревность одновременно к отцу и матери, или к братьям и сестрам, агрессивность в сочетании с такой ревностью, удовольствие от наличия друга по играм и союзника против родителей; чувства любви и ненависти к новорожденному или ожидаемому ребенку, равно как и вытекающие отсюда тревогу, вину и стремление совершать репарации. Мы также находим в играх детей повторение актуальных переживаний и деталей повседневной жизни, часто переплетенных с его фантазиями. Показательно, что иногда очень важные актуальные события в его жидни не отражаются в его игре или в его ассоциациях, и что все внимание временами обращено на кажущиеся незначительными события. Но эти назначительные события очень важны для него, потому что они возбуждают его эмоции и фантазии.

IV

У многих детей имеются задержки в игре. Такие задержки обычно не полностью препятствуют игре, но могут приводить к быстрому прерыванию игры. Приведу пример маленького мальчика, которого мне привели только на одно интервью (планировался его анализ в будущем, но в то время его родители вместе с ним уезжали за границу). У меня на столе было несколько игрушек, он сел и начал игру, в которой вскоре произошел несчастный случай, столкновение и падение игрушечных людей, которых он старался поставить вновь. Во всем этом он проявлял много тревоги, но, поскольку никакого лечения пока не имелось в виду, я воздержалась от интерпретаций. После того, как он несколько минут тихо проспал в своем кресле, он сказал: “Хватит играть”, — и вышел. Я знала по своему опыту, что если бы это было началом лечения и я бы проинтерпретировала тревогу, проявленную в его действиях с игрушками, и соответствующий негативный перенос ко мне, я уменьшила бы тревогу настолько, чтобы он смог продолжить игру.

Следующий пример поможет мне показать некоторые причины задержек в игре. Мальчик трех лет и девяти месяцев, которого я описала под именем “Питер” в книге “Детский психоанализ”, был очень невротичный. Упомяну некоторые из его трудностей: он был не способен играть, не мог переносить малейшие фрустрации, был робкий, жалобный и больше походил на девочку, хотя временами был агрессивный и властный, очень амбивалентный к своей семье и сильно фиксирован на своей матери. Она сказала мне, что Питер сильно изменился в худшую сторону после летнего отпуска, когда он в возрасте 18-ти месяцев спал в одной комнате с родителями и имел возможность наблюдать их половые сношения. В это лето он стал трудно управляемым, плохо спал по ночам и вновь ночью стал пачкать свою кровать, что он уже не делал несколько месяцев. До этого времени он играл достаточно свободно, но с этого времени он прекратил играть и стал очень деструктивным по отношению к своим игрушкам, но ничего не делал с ними другого, кроме как ломал их. Через некоторое время после этого родился его брат, и это усилило все его трудности.

В первой сессии Питер начал играть, вскоре он столкнул две лошадки вместе, и повторял это действие с другими игрушками. Он также упомянул, что у него есть маленький брат. Я проинтерпретировала ему, что лошадки и другие вещи, которые вталкивались вместе, представляли собой люде, интерпретация, которую он сначала отверг, а затем принял. Он вновь столкнул лошадок вместе, сказав, что они собираются спать, прикрыл их кубиками и добавил: “Сейчас они совсем умерли, я их похоронил” Он поставил машинки друг за другом в ряд, что, как стало ясно позднее из анализа, символизировало пенис его отца, и заставил их двигаться вперед, затем внезапно остановил движение и разбросал их по комнате, приговаривая: “Мы всегда немедленно уничтожаем наши рождественские подарки, мы нечего не хотим”. Уничтожение его игрушек таким образом в его бессознательном представляло уничтожение гениталий его отца. В течение этого первого часа он действительно сломал несколько игрушек.

Во время второй сессии Питер повторил некоторый материал первого часа, в частности, столкновения вместе машин, лошадок и т.п., вновь говорил о своем младшем брате, после чего я проинтерпретировала, что он показывает мне, как его мама и папа сталкивают их гениталии (конечно, используя его собственные слова для гениталий), и что их действия привели к рождению его брата. Эта интерпретация дала много нового материала и пролила свет на его очень амбивалентное отношение к его маленькому брату и к отцу. Он положил игрушечного мужчину на кубик, который он назвал постелью, сбросил его и сказал, что он умер и разорен. Затем он вновь разыграл эту сцену с двумя игрушечными мужчинами, выбрав фигурки, которые он сломал до этого. Я проинтерпретировала, что первый игрушечный мужчина представлял его отца, которого он хотел сбросить с постели матери и убить, и что один из двух игрушечных мужчин вновь представлял его отца, а другой представлял его самого, с кем отец должен был сделать то же самое. Причина, по которой он выбрал две сломанные фигурки, заключалась в том, что он чувствовал, что и его отцу, и ему будет причинен вред, если он нападет на отца.

Этот материал иллюстрирует ряд моментов, из которых я упомяну только один или два. Так как то, что Питер был свидетелем полового сношения его родителей, оказало на него заметное влияние, и привело к таким сильным эмоциям, как ревность, агрессивность и тревога, это было первым, что он выразил в своей игре. Без сомнения, у него в дальнейшем не сохранилось какое-либо сознательного воспоминания от этом переживании, оно выло вытеснено, и для него было возможно только его символическое выражение. Я имею основания полагать, что если бы я не проинтерпретировала, что игрушки, которые сталкивались, были людьми, он, возможно, не смог бы продуцировать материал, который появился во время второго часа. Более того, если бы я во второй час не смогла показать ему причины его задержки в игре, интерпретируя повреждения, причиненные игрушкам, он, вероятно, — как он это делал в обычной жизни, — прекратил бы игру после столкновения игрушек.

Есть дети, которые в начале лечения не могут играть даже так, как Питер, или как маленький мальчик, которого привели только не одно интервью. Однако, очень редко явление, чтобы ребенок полностью игнорировал игрушки, разложенные на столе. Даже если он отворачивается от них, он обычно дает аналитику возможность понять мотивы его нежелания играть. Детский аналитик также может получить материал для интерпретации другими путями. Любая деятельность, например, вырезание из бумаги или разрезание ее на куски, каждая деталь поведения, такая как изменение позы или выражения лица, могут дать ключ к тому, что происходит в голове ребенка, возможно, в связи с тем, что аналитик слышал о его трудностях от родителей.

Я достаточно много говорила о значении интерпретаций в игровой технике и проиллюстрировала рядом примеров их содержания. Это привело меня к вопросу, который мне очень часто задают: “Неужели маленькие дети могут понять такие интерпретации?” Мой опыт и опыт моих коллег говорит о том, что если интерпретации относятся к самым ярким моментам в материале, они полностью понимаются. Конечно, детский аналитик должен делать эти интерпретации по возможности более краткими и ясными, следует также использовать при этом выражения самого ребенка. Но, если он переводит в простые слова существенные моменты представленного материала, он соприкасается с эмоциями и тревогами, которые наиболее действенны в данный момент, обычно следом за этим происходит сознательное и интеллектуальное понимание ребенком. Одно из многих интересных и удивляющих переживаний начинающего детского аналитика состоит в том, что он обнаруживает даже у очень маленьких детей способность к инсайту, которая чаще даже больше, чес у взрослых. В некоторой степени это объясняется тем фактом, что связь между сознательным и бессознательным теснее у маленьких детей, чем у взрослых, и что инфантильные вытеснения менее мощные. Я также полагаю, что интеллектуальные способности белей часто недооцениваются и, фактически, они понимают больше, чем о них думают.

Сейчас я проиллюстрирую свои высказывания о реакции маленьких детей на интерпретации. Питер, из анализа которого я привела уже некоторые детали, сперва протестовал против моей интерпретации, что игрушечный мужчина, которого он сбросил с “постели” и который “умер и разорен”, представлял его отца. (Интерпретация желания смерти любимому человеку обычно вызывает сильное сопротивление и у детей, и у взрослых). Во время третьего часа Питер вновь принес похожий материал, но теперь принял мои интерпретации и сказал задумчиво: “И если бы я был папой, и кто-то хотел сбросить меня с постели, убить и разорить меня, что бы я подумал об этом?” Это показывает, что он не только переработал, понял и принял мою интерпретацию, но и что он осознал гораздо больше. Он понял, что его собственные агрессивные чувства к отцу усиливали его страх перед отцом, и что он также проецировал свои собственные импульсы на отца.

Одним из важнейших моментов игровой техники всегда был анализ переноса. Как мы знаем, в переносе на аналитика пациент повторяет ранние эмоции и конфликты. Мой опыт свидетельствует о том, что мы можем оказать фундаментальную помощь пациенту, прослеживая его фантазии и тревоги в наших интерпретациях переноса к тому моменту, когда они возникли, — а именно, к младенческому возрасту и к отношению к его первым объектам. Вновь переживая ранние эмоции и фантазии и понимая их в отношении к его первичным объектам, он может, как и случалось, пересмотреть эти отношения в их основе, и таким образом эффективно уменьшить его тревоги.

V

Оглядываясь назад не первые годы моей работы, я хочу выделить несколько фактов. В начале этой статьи я упоминала, что при анализе моего самого первого детского случая я обнаружила, что мой интерес сконцентрировался не его тревогах и защитах против них. Мой особый интерес к тревоге вел меня все глубже и глубже в бессознательное и в жизнь фантазий ребенка. Этот специфический интерес противоречил психоаналитической точке зрения, что интерпретации не должны идти слишком глубоко и не следует давать их слишком часто. Я настаивала не своем подходе, несмотря на то, что это влекло за собой радикальные изменения в технике. Этот подход привел меня на новую территорию, т.к. он дал понимание ранних инфантильных фантазий, тревог и защит, которые в то время все еще оставались мало изученными. Это стало ясно для меня, когда я приступила к теоретическому формулированию моих клинических наблюдений.

Одним из феноменов, поразивших меня в анализе Риты, была жестокость ее Супер-эго. Я уже рассказывала в книге “Детский психоанализ”, как Рита любила играть роль строгой и наказывающей матери, которая обращалась с ребенком (представленным куклой или мной) очень безжалостно. Более того, ее амбивалентность в отношении к ее матери, чрезмерная потребность в наказании, ее чувство вины и ее ночные кошмары привели меня к пониманию того, что у этого ребенка в возрасте друх лет и девяти месяцев — и достаточно легко можно проследить и до существенно более раннего возраста — действовало жестокое и неумолимое Супер-эго. Я нашла подтверждение этого открытия при анализе других маленьких детей и пришла к выводу, что Супер-эго возникает на более ранних стадиях, чем это предполагал Фрейд. Другими словами, мне стало ясно, что Супер-эго, как он и представлял себе, является конечным продуктом развития, продолжающегося несколько лет. В результате дальнейших наблюдений я поняла, что Супер-эго есть нечто, что ребенок чувствует действующим внутри него определенным образом; что оно состоит из множества фигур, созданных на основе его опыта и фантазий, и что оно возникает на стадиях, когда он интернализирует (интроецирует) своих родителей.

Эти наблюдения, в свою очередь, привели, при анализе маленьких девочек, к открытию ситуации ведущей феминной тревоги: мать ощущается как первичный преследователь, который, как внешний и интернализированный объект, атакует тело ребенка и забирает из него воображаемых детей. Эти тревоги возникают их фантазий девочек о нападении на тело матери, чтобы отнять у нее его содержимое, т.е. фекалии, пенис отца и детей, в результате чего возникает страх возмездия аналогичным образом. Я нашла, что такие тревоги преследования скомбинированы или чередуются с глубокими чувствами депрессии и вины, и эти наблюдения привели меня к открытия жизненно важной роли, которую тенденции совершать репарации играют в душевной жизни. В этом смысле репарация более широкое понятие, чем понятие Фрейда “восстановление сделанного в обсессивном неврозе” и “реактивное образование”, т.к. оно включает в себя множество процессов, в результате которых Эго чувствует, что оно уничтожает вред, причиненный в фантазии, восстанавливает, предохраняет и оживляет объекты. Значение этой тенденции, тесно связанной с чувством вины, определяется также ее существенным вкладом в процессы сублимации и, таким образом, в душевное здоровье.

При изучении фантазий о нападении на тело матери я вскоре натолкнулась на анально- и уретрально-садистические импульсы. Я уже упоминала выше, что я обнаружила жестокость Супер-эго у Риты (1923) и что ее анализ в значительной мере помог мне понять пути, которыми деструктивные импульсы, направленные на мать, становятся причиной чувства вины и преследования. Один из случаев, в результате которого мне стала ясна анально- и уретрально-садистическая природа этих деструктивных импульсов, был случай Труди, девочки трех лет и трех месяцев, которую я анализировала в 1924 году. Когда она пришла ко мне на лечение, она страдала от различных симптомов, таких как ночные кошмары и недержание мочи и кала. В начале анализа она сказала мне притвориться, будто я в постели и сплю. Затем она сказала, что собирается напасть на меня и заглянуть мне в попу, чтобы посмотреть на фекалии (которые, как я поняла, также представляли собой детей) и что она собирается вынуть их оттуда. После таких нападений она пряталась в углу, изучая, играя, будто она в постели, накрывала себя подушками (которые должны были защищать ее тело и также представляли собой детей), в то же время она действительно обмочилась и явно показывала, что боится, что я на нее нападу. Ее тревога, связанная с опасной интернализированной матерью, подтвердила выводы, которые я первоначально сделала при анализе Риты. Оба эти анализа были кратковременны, в частности из-за того, что родители сочли, что были достигнуты достаточные улучшения.

Вскоре после этого я пришла к убеждению, что такие деструктивные импульсы и фантазии всегда можно проследить до орально-садистических. Фактически, Рита уже показала это достаточно ясно. Однажды она испачкала лист бумаги, разорвала его, бросила кусочки в стакан с водой, поднесла его к губам, будто бы собираясь пить, и сказала шепотом: “Умершая женщина”. То, что она разорвала и утопила в воде кусочки бумаги, я поняла как выражение фантазий о нападении не мать и убийстве ее, что привело к страху возмездия. Я уже говорила, что именно с Труди я стала уверена в специфической анально- и уретрально-садистической природе таких атак. Но в других анализах, проведенных в 1924 и 1925 годах (Рут и Питер, оба случая приведены в книге “Детский психоанализ”), я также осознала фундаментальную роль, которую орально-садистические импульсы играют в деструктивных фантазиях и соответствующих тревогах, таким образом найдя в анализе маленьких детей полное подтверждений открытий Абрахама. Эти анализы, давшие мне дальнейшее поле для наблюдений, поскольку они продолжались дольше, чем анализ Риты и Труди, привели меня к более полному пониманию фундаментальной роли оральных желаний и тревог в душевном развитии, нормальном и патологическом.

Как я уже упоминала, я уже распознала у Риты и Труд интернализацию атакованной и, следовательно, пугающей матери — жестокое Супер-эго. Между 1934 и 1926 годами я анализировала девочку, которая действительно была очень больна. Из ее анализа я узнала много специфических деталей такой интернализации и о фантазиях и импульсах, лежащих в основе параноидной и маниакально-депрессивной тревог, т.к. я пришла к пониманию оральной и анальной природы ее процессов интроекции и ситуаций внутреннего преследования, которые они порождают. Я также стала лучше осознавать пути, которыми внутреннее преследование влияет, посредством проекции, на отношение к внешним объектам. Интенсивность ее зависти и ненависти безошибочно показывала их происхождение от орально-садистического отношения к груди ее матери и была связана с началом ее Эдипова комплекса. Случай Эрны существенно помог мне в подготовке обоснования для ряда выводов, которые я представила на 10-м Международном психоаналитическом конгрессе в 1925 году, в частности, точку зрения, что раннее Супер-эго, основанное в период самого разгара орально-садистических импульсов и фантазий, лежит в основе психозов — точка зрения, которую я двумя годами позже развила, подчеркнув значение орального садизма при шизофрении.

Одновременно с анализами, которые я только что описала, я смогла проделать интересные наблюдения, касающиеся ситуаций тревоги у мальчиков. Анализ мальчиков и взрослых мужчин полностью подтвердил точку зрения Фрейда, что у мужчин ведущим является страх кастрации, но я обнаружила, что вследствие ранней идентификации с матерью (феминная позиция, которая возвещает о начале Эдипова комплекса) тревога о нападении на тело изнутри имеет большое значение и у мужчин, и у женщин, и различными путями влияет на их кастрационные страхи.

Тревога, происходящая от фантазий о нападении на тело матери и отца, которого, как предполагается, она содержит, оказалась у обоих полов лежащей в основе клаустрофобии ( которая включает в себя страх быть заключенным в материнском теле или быть погребенным в нем). Связь этих тревог с кастрационным страхом можно увидеть, например, в фантазии о потере пениса или разрушении его внутри матери — фантазиях, которые могут привести к импотенции.

Я увидела, что страхи, связанные с нападением на материнское тело и страх нападения со стороны внешних и внутренних объектов имеет специфическое качество и интенсивность, говорящие об их психотической природе. При изучении отношения ребенка к интернализированным объектам становятся ясными различные ситуации внутреннего преследования и их психотическое содержание. Более того, обнаружение того, что страх возмездия имеет источником собственную агрессивность, привело меня к выводу, что первоначальные защиты Эго направлены против тревоги, возбуждаемой деструктивными импульсами и фантазиями. Снова и снова, когда эти психотические тревоги прослеживались до их источника, обнаруживалось, что они имеют происхождение в оральном садизме. Я обнаружила также, что орально-садистическое отношение к матери и интернализация поглощенной и, следовательно, поглощающей груди создает прототип всех внутренних преследователей; и более того, что интернализация повреждений и, следовательно, опасной груди с одной стороны, и удовлетворяющей и помогающей груди с другой, составляет ядро .супер-эго. Другой вывод заключался в том, что, хотя оральные тревоги возникают первыми, садистические фантазии и желания из всех источников действуют на очень ранней стадии развития и частично перекрывают оральные тревоги. [overlap]

Значение инфантильных тревог, которые я только что описала, также было продемонстрировано в анализе очень больных взрослых, некоторые их них были пограничными психотическими случаями.

Другой опыт помог сделать мне дальнейшие выводы, сравнение несомненно страдающей паранойей Эрны и фантазий и тревог, которые обнаружила у менее больных детей, которых можно было назвать только невротичными, убедила меня в том, что психотические (параноидные и депрессивные) тревоги лежат в основе инфантильного невроза. Я также проделала аналогичные наблюдения при анализе взрослых невротиков. Все эти различные линии исследования привели к гипотезе, что тревоги психотической природы в некоторой степени являются частью нормального инфантильного развития и выражаются и перерабатываются в ходе инфантильного невроза. Чтобы открыть эти инфантильные тревоги анализ должен, однако, доходить до глубоких слоев бессознательного, и это относится одновременно и ко взрослым, и к детям.

Во введении к этой статье я уже подчеркивала, что мое внимание с самого начала было сфокусировано на тревогах ребенка, и что именно интерпретация их содержания оказалась тем средством, с помощью которого я смогла уменьшить эти тревоги. Чтобы сделать это, требуется полностью использовать символический язык игры, который, как я обнаружила, составляет существенную часть детского способа выражения. Как мы уже видели, кубик, маленькая фигурка, машинка не только представляют собой вещи, интересующие ребенка сами по себе, но в его игре с ними они также всегда имеют множество символических значений, связанных с его фантазиями, желаниями и переживаниями. Этот архаический способ выражения есть также тот язык, с которым мы знакомы по сновидениям, и подходя к игре ребенка способом, аналогичным интерпретации сновидений Фрейда, я обнаружила, что могу получить доступ к бессознательному ребенка. Однако, мы должны каждый раз рассматривать использование ребенком символов в связи с его конкретными эмоциями и тревогами и в отношении ко всей ситуации, представленной в анализе, просто обобщенный перевод символов является бессмысленным.

Значение, которое я придавала символизму, привело меня — по прошествии некоторого времени — к теоретическим выводам о процессе формирования символов. Игровой анализ показал, что символизм позволяет ребенку переносить не только интерес, но также фантазии, тревоги и вину на объекты, отличные от людей. Таким образом, в игре ощущается большое облегчение, и это один из факторов, делающих ее столь важной для ребенка. Например, Питер, о котором я уже говорила ранее, подчеркнул мне, когда я проинтерпретировала разрушение им игрушечной фигурки как представляющее нападение на его брата, что он не стал бы это делать с его реальным братом, он делает это только с игрушечным братом. Моя интерпретация, конечно, сделала для него ясным, что в действительность это был его брат, на кого он хотел напасть; но этот пример показывает, что только символическими средствами он мог в анализе выразить свои деструктивные стремления.

Я также пришла к выводу, что у детей сильные задержки способности к формированию и использованию символов, и следовательно, развивать жизнь фантазий, служат знаком серьезных нарушений. Я считаю, что такие задержки, и являющиеся их результатом нарушения в отношении к внешнему миру и реальности, есть характерная черта шизофрении.

Я могу также сказать, что я нашла имеющим большое значение с клинической и теоретической точки зрения, что я анализировала и детей, и взрослых. Таким образом я имела возможность наблюдать, как детские фантазии и тревоги все еще действуют у взрослых, и оценить у маленького ребенка, каким может быть его будущее развитие. Сравнивая тяжело больных, невротиков и нормальных детей, я находя, что инфантильные тревоги психотической природы являются причиной заболевания у взрослых невротиков, я пришла к выводам, которые были описаны выше.

VI

Прослеживая в анализе взрослых и детей развитие импульсов, фантазий и тревог до их источника, т.е. до чувств к груди матери (даже если ребенка не кормили грудью), я нашла, что объектные отношения начинаются сразу при рождении и возникают с первым опытом кормления, более того, что все аспекты душевной жизни связаны с этими объектными отношениями. Также выяснилось, что восприятие ребенком внешнего мира, которое вскоре начинает включать в себя его амбивалентное отношение к его отцу и к другим членам семьи, постоянно подвергается влиянию создаваемого внутреннего мира, и в свою очередь влияет на него, — и что внешняя и внутренняя ситуации всегда взаимозависимы, т.к. интроекция и проекция действуют бок о бок с самого начала жизни.

Наблюдения, что в уме ребенка мать первоначально появляется как хорошая и плохая грудь, отщепленные друг от друга, и что в течение нескольких месяцев, с ростом интеграции Эго противоположные аспекты начинают синтезироваться, помогли мне понять значение процессов расщепления и отдельного восприятия хороших и плохих фигур, также как и влияние этих процессов на развитие Эго. Следующий из этого опыта вывод, что депрессивная тревога возникает как результат синтеза Эго хороших и плохих (любимых и ненавидимых) аспектов объекта, привел меня в свою очередь к концепции депрессивной позиции, которая достигает своей кульминации к середине первого года жизни. Ей предшествует параноидная позиция, которая охватывает первые три или четыре месяца жизни и характеризуется тревогой преследования и процессами расщепления. Позже, в 1946 году, когда переформулировала мои взгляды на первые три или четыре месяца жизни, я назвали эту стадию (пользуясь выражением Фэрбэрна) параноидно-шизоидной позицией, и, детально изучая ее значение, стремилась скоординировать полученные мной данные о расщеплении, проекции, преследовании и идеализации.

Моя работа с детьми и теоретические выводы, которые я делала при этом, в значительной степени влияли на мою технику работы со взрослыми. Всегда считалось важнейшим принципом психоанализа, что бессознательное, которое возникает в уме ребенка, следует исследовать у взрослого. Мой опыт работы с детьми позволил мне пройти намного глубже в этом направлении, чем это было до сих пор, что привело меня к технике, которая делает возможным доступ к этим более глубоким слоям. В частности, моя игровая техника помогла мне увидеть, кокой материал наиболее нуждается в интерпретации в данный момент и каким путем легче всего передать ее пациенту, часть тих знаний я смогла применить в анализе взрослых. Как уже подчеркивалось ранее, это не означает, что техника, используемая с детьми, идентична подходу ко взрослым. Хотя мы нашли путь к самым ранним стадиям, очень важно в анализе взрослых учитывать взрослое Эго, равно как с детьми мы имеем в виду инфантильное Эго, соответствующее стадии их развития.

Более полное понимание самых ранних стадий развития, поли фантазий, тревог и защит в эмоциональной жизни ребенка также пролило свет на точки фиксации психозов взрослых. В результате был открыт новый способ лечения психотических пациентов посредством психоанализа. Эта область, в особенности психоанализ шизофренических пациентов, требует дальнейшего исследования; но работа, проделанная в этом направлении рядом психоаналитиков кажется подтверждающей надежды на будущее.

Книга. Биркхойзер-Оэри С. — Мать. Архетипический образ в волшебной сказке

В этой книге глубинный смысл сказочных образов раскрывается методами юнгианской психологии. Автор сопоставляет бессознательные психические процессы с динамикой мифологических и сказочных образов, проясняя многое из того, что прежде было недоступно нашему сознанию. Темы сказок универсальны, а сказочный язык насыщен символами, типичными для бессознательного, поэтому анализ сказок – это один из подходов к работе с архетипическими идеями и персонажами коллективного бессознательного.
Книга предназначена для психологов, психотерапевтов и широкого круга читателей.
Оглавление
1. Введение
2. Архетип матери
3. Ужасная мать
4. Ревнивая мачеха
5. Превращения в животных
6. Огненная мать
7. Колдунья-тюремщица
8. Безразличная мать
9. Яд ужасной матери
10. Мать как судьба
11. Животворная Природа-Мать
12. Исцеляющая Природа-Мать
13. Самообновляющаяся мать
14. Трансформирующая мать
15. Великая Мать в наше время

СКАЧАТЬ КНИГУ

 

 

Книга. Винникот Д.В. — Пигля. Отчет о психоаналитическом лечении маленькой девочки

Эта книга является настольной для нескольких поколений психотерапевтов, работающих с детьми. Ей суждено остаться в истории психотерапии красноречивым примером редкой клинической проницательности и бесценной иллюстрацией теории и техники одного из выдающихся и творчески мыслящих мастеров психоаналитического лечения детей — Д.В.Винникотта. Клинические заметки и комментарии самого Винникотта, подробно описывающие его наблюдения, отрывки из писем родителей юной пациентки помогут читателю сформировать суждение о представленном материале и его эволюции.
Книга имеет особую ценность для тех, кто профессионально занимается детьми, однако она представляет интерес и для всех, кто связан с детьми и их развитием.

 

скачать книгу

Мужественность и женстенность — о факторах формирования идентичности (Кернберг)

БИОЛОГИЧЕСКИЕ КОРНИ СЕКСУАЛЬНОГО ОПЫТА И ПОВЕДЕНИЯ

Прослеживая развитие сексуального поведения человека и двигаясь вверх по биологической лестнице животного мира (особенно сравнивая низших млекопитающих с отрядом приматов и человеком), мы видим, что роль социально-психологических отношений между младенцем и его воспитателем в формировании сексуального поведения все возрастает, а влияние генетических и гормональных факторов, напротив, уменьшается. Основными источниками для моего обзора послужили новаторские работы в этой области Мани и Эрхардта (1972 г.), последующие исследования Колодны (1979 г.) и др., Банкрофта (1989 г.), и МакКонаги (1993 г.).

На ранних этапах своего развития эмбрион млекопитающего имеет черты как мужского, так и женского начала. Недифференцированные гонады видоизменяются либо в семенники, либо в яичники в зависимости от генетического кода, представленного набором 46 хромосом типа XY для мужских особей или набором 46 хромосом типа XX – для женских. Примитивные гонады в человеческом зародыше могут быть выявлены начиная с 6-й недели развития, когда под влиянием генетического кода у мужских особей вырабатываются тестикулярные гормоны: ингибирующий гормон Мюллерова протока (MIH), оказывающий дефеминизирующий эффект на структуру гонад, и тестостерон, способствующий развитию внутренних и внешних мужских половых органов, особенно двустороннего Вольфова протока. При наличии женского генетического кода на 12-й неделе созревания плода начинается развитие яичников.

Дифференциация всегда происходит в женском направлении, вне зависимости от генетической программы, но только в том случае, когда отсутствует адекватный уровень тестостерона. Другими словами, даже если генетическому коду присуща мужская структура, недостаточное количество тестостерона приведет к развитию женских половых характеристик. Сработает принцип преобладания феминизации над маскулинизацией. В процессе нормального развития женской особи примитивная проводящая система Мюллера преобразуется в матку, фаллопиевы трубы и влагалище. При развитии по мужскому типу проводящая система Мюллера регрессирует, а система Вольфова протока получает развитие, эволюционируя в vasa deferentia (семявыносящий сосуд), семенные пузырьки и семявыбрасывающие протоки.

При том, что существуют предтечи и для мужских, и для женских внутренних половых органов, предшественники внешних гениталий универсальны, то есть одни и те же “пред-органы” могут развиться либо в мужские, либо в женские внешние половые органы. Если во время критического периода дифференциации отсутствует адекватный уровень андрогенов (тестостерон и дегидротестостерон), то, начиная с 8-й недели развития плода, будут развиваться клитор, вульва и влагалище. При необходимом же количестве андрогенной стимуляции будет формироваться пенис с яичками и мошонкой, включая семенные канальца в брюшной полости. При нормальном развитии плода яички перемещаются в мошонку во время 8-го или 9-го месяца беременности.

Под влиянием циркуляции эмбриональных гормонов, вслед за дифференциацией внутренних и внешних половых органов, происходит диморфное развитие определенных отделов мозга. Мозг имеет амбитипичное строение, а в его развитии женские характеристики также превалируют, если не достигается адекватный уровень циркулирующих андрогенов. Специфические функции гипоталамуса и гипофиза в дальнейшем будут дифференцированы в циклические процессы у женщин и нециклические у мужчин. Формирование мозга по мужскому/женскому типу происходит только в третьем триместре после завершения формирования внешних половых органов и, вероятно, продолжается во время первого постнатального триместра. В случае млекопитающих неприматов, пренатальная гормональная дифференциация мозга определяет последующее брачное поведение. Однако если мы говорим о приматах, то здесь важнейшую роль в определении сексуального поведения играют опыт ранней социализации и обучение. Контроль брачного поведения в основном определяется ранними социальными интеракциями.

Развитие вторичных половых признаков, появляющихся в пубертатный период, – распределение жировых отложений, развитие волосяного покрова по женскому/мужскому типу, изменение голоса, развитие грудных желез и быстрый рост гениталий – запускается центральной нервной системой и контролируется значительно увеличенным количеством циркулирующих андрогенов или эстрогенов; наличие адекватного количества эстрогенов определяет такие специфические женские функции, как менструальный цикл, беременность и выделение молока.

Гормональный дисбаланс способен повлечь за собой изменение вторичных половых признаков, что, в свою очередь, может привести к гинекомастии (увеличению молочных желез у мужчин) при недостаточном количестве андрогенов; гирсутизму (избыточному оволосению у женщин), клиторальной гипертрофии, понижению голоса – при избытке андрогенов. Но влияние уровня гормонов противоположного пола на сексуальное влечение и поведение индивида гораздо менее очевидно.

До сих пор не совсем ясно, как центральная нервная система влияет на начало пубертата. Считается, что одним из механизмов является снижение чувствительности гипоталамуса к негативной обратной связи (Банкрофт, 1989 г.). У мужчин недостаточное количество циркулирующих андрогенов значительно снижает интенсивность сексуального желания, но при нормальном или слегка превышающем нормальный уровне андрогенных гормонов сексуальное желание и поведение совершенно независимы от таких колебаний. Препубертатная кастрация у мужчин, не получивших восполнения тестостерона, ведет к сексуальной апатии. У юношей с признаками первичной андрогенной недостаточности введение тестостерона в юношеском возрасте восстанавливает нормальное сексуальное желание и поведение. Однако в более позднем возрасте, когда половая апатия приобретает устойчивый характер, восстанавливающая терапия тестостероном менее успешна: похоже, в этом процессе существует временной рубеж, после которого отклонения уже не ликвидируются. Аналогично этому, несмотря на то, что исследования показывают возрастание сексуального желания у женщин непосредственно перед и после менструального цикла, выявленная зависимость сексуальных влечений от колебаний количества гормонов все же незначительна в сравнении с влиянием социально-психологических факторов. МакКонаги (1993), в частности, отмечает, что на женщин социально-психологические факторы оказывают большее влияние, нежели на мужчин.

Однако у приматов и низших млекопитающих сексуальная заинтересованность и поведение строго определяются гормональным уровнем. Так, брачное поведение при спаривании у грызунов целиком определяется гормональным статусом; и ранние постнатальные гормональные инъекции могут иметь значительные последствия. Постпубертатная кастрация ведет к снижению эрекции и сексуального влечения, которое может прогрессировать в течение недель и даже лет; инъекции же тестостерона способны практически незамедлительно восстановить половые функции. Андрогенные инъекции женщинам в постклимактерическом периоде усиливают сексуальное желание, не оказывая при этом влияния на их сексуальную ориентацию.

Подводя итоги, можно сказать, что андрогенные гормоны влияют на интенсивность полового желания у мужчин и женщин; однако преобладающая роль принадлежит все же психосоциальным факторам. Хотя у низших млекопитающих, таких как грызуны, сексуальное поведение по большей части регулируется гормональным уровнем; уже у приматов прослеживается рост влияния психосоциальной среды на половое поведение. Например, самцы макаки резус остро реагируют на запах влагалищного гормона, секретируемого во время овуляции. Самки макаки резус, проявляя наибольшую половую активность во время овуляции, также не теряют сексуального интереса и в другие периоды, проявляя при этом заметные сексуальные предпочтения. Здесь мы снова наблюдаем влияние уровня андрогенов на интенсивность возникновения сексуального репрезентативного поведения у самок. Введение тестостерона самцам крыс в преоптическую зону вызывает у них материнский инстинкт, но при этом продолжаются их копуляции с самками. Повышение уровня тестостерона, видимо, приводит в действие материнские инстинкты, которые в латентном состоянии присутствуют в головном мозге мужских особей, и доводит соответствующую информацию до центральной нервной системы, отвечающей за сексуальное поведение. Это открытие дает возможность предположить, что сексуальное поведение, характерное для одного пола, может в скрытом состоянии присутствовать у другого.

Сила сексуального возбуждения, сосредоточение на сексуальных стимулах, физиологические реакции на сексуальное возбуждение: увеличение притока крови, набухание и выделение смазки в половых органах – на все эти процессы оказывает влияние уровень гормонов.

ПСИХОСОЦИАЛЬНЫЕ ФАКТОРЫ

Выше мы рассмотрели аспекты, которые в той или иной степени принято относить к биологическим. Теперь перейдем к менее изученным и более противоречивым областям, в которых биологические аспекты тесно переплетаются и взаимодействуют с психологическими факторами. Одной из таких областей является ядерная половая (гендерная) идентичность и полоролевая идентичность. У людей ядерная половая идентичность (Столлер 1975b), то есть ощущение принадлежности к женскому или мужскому полу, определяется не биологической природой, а тем, как воспитывается ребенок до двух-четырех лет – как девочка или как мальчик. Мани (1980, 1986, 1988; Мани и Эрхардт, 1972) и Столлер (1985) в своих работах приводят в пользу этого убедительные данные. Точно так же полоролевая идентичность, то есть принятая в том или ином обществе норма поведения, типичная для женщин и мужчин, тесно связана с психосоциальными факторами. Более того, психоаналитические исследования доказывают, что выбор сексуального объекта – мишени сексуального желания – также в наибольшей степени зависит от социально-психологического опыта, приобретенного в раннем детстве. Ниже приводится мой обзор данных относительно наиболее явных корней этих составляющих сексуального опыта человека.

Ядерная половая идентичность: к какому полу он или она причисляют себя.

Полоролевая идентичность: специфические психологические установки и способы межличностного поведения – основные модели социальных интеракций и специфические сексуальные проявления – характеристики, присущие мужчинам или женщинам и таким образом разделяющие их.

Доминирующий выбор объекта: выбор сексуального объекта – гетеросексуального или гомосексуального – может характеризоваться широким спектром сексуальных взаимодействий с данным объектом влечения или ограничиваться определенной частью человеческого тела, а не человеческим существом и неодушевленным предметом.

Степень сексуального желания: находит выражение в сексуальных фантазиях, откликаемости на внешние сексуальные стимулы, желании сексуального поведения и физиологического возбуждения половых органов.

ЯДЕРНАЯ ПОЛОВАЯ ИДЕНТИЧНОСТЬ

Мани и Эрхардт (1972) в своих исследованиях приводят доказательства того, что, воспитывая мальчика или девочку, родители по-разному обращаются с детьми в зависимости от их пола, даже если считают, что ведут себя с ними одинаково. Хотя существует различие между младенцами мужского и женского пола, базирующееся на гормональной истории, это различие не приводит автоматически к различию в постнатальном поведении по женскому/ мужскому типу. Феминизирующая гормональная патология у мужчин и маскулинизирующая гормональная патология у женщин, за исключением случаев очень сильных гормональных нарушений, может больше сказаться на полоролевой идентичности, чем на ядерной половой идентичности.

Превышение уровня андрогенов у девочек в пренатальном периоде может привести, например, к мальчишескому поведению, повышенному выбросу энергии в играх, агрессии. Неадекватная пренатальная андрогенная стимуляция у мальчика может привести к некоторой пассивности и неагрессивности, не оказывая влияния на ядерную половую идентичность. Дети-гермафродиты развивают устойчивую женскую или мужскую идентичность в зависимости от того, воспитывали их как девочек или как мальчиков, и вне зависимости от того, какой у них генетический код, гормональный уровень и даже – до некоторой степени – внешний вид гениталий (Мани и Эрхардт, 1972 г.; Мэйер, 1980 г.).

Столлер (1975b), Персон и Овэзи (1983, 1984) провели ряд исследований по выявлению взаимосвязи между ранней патологией в детско-родительских отношениях и закреплением ядерной половой идентичности. Транссексуализм, т. е. идентификация индивида с полом, противоположным биологическому, не зависит от генетических, гормональных или физиологических генитальных отклонений. Хотя при изучении некоторых биологических вариаций, особенно женского транссексуализма, возникает вопрос о возможном влиянии гормонального уровня, все-таки больше оснований видеть причины этого явления в серьезных нарушениях ранних психосоциальных взаимодействий.

В этой связи очень интересны впервые описанные Столлером (1975b) психоаналитические исследования взрослых транссексуалов и детей с аномальной половой идентификацией, дающие информацию об основных паттернах родительско-детских взаимоотношений. Обнаружилось, что у мужчин-транссексуалов (мужчин по биологическим признакам, имеющих женскую ядерную идентичность) матери, как правило, имели ярко выраженные бисексуальные черты, а отцы либо отсутствовали, либо были пассивными и отстраненными. Мать видела в сыне как бы свое продолжение, неотъемлемую часть себя. Подобный блаженный симбиоз приводил к постепенному стиранию у ребенка мужских качеств, повышенной идентификации с матерью, а также отказу от мужской роли, неприемлемой для матери и неудачно сыгранной отцом. У женщин-транссексуалов мать обычно отвергающая, а отец либо отсутствует, либо недоступен для дочери, которая не чувствует, что ее поддерживают как девочку. Это стимулирует ее стать замещающей мужской фигурой для матери в ее одиночестве. Мускулинное поведение дочери одобряется матерью, ее депрессия уходит и возникает чувство полноценной семьи.

То, что в раннем детстве родительское поведение (особенно поведение матери) оказывает огромное влияние на ядерную половую идентичность ребенка и все его сексуальное поведение, характерно не только для людей. В классической работе Харлоу и Харлоу (1965) описывается исследование поведения приматов и приводятся доказательства того, что необходимым условием нормального развития сексуального поведения обезьян является наличие тесного физического контакта детеныша с матерью и связанное с этим чувство безопасности. При недостатке материнской заботы в раннем возрасте и малочисленных контактах со сверстниками во время критической фазы развития во взрослом состоянии отмечаются различные нарушения сексуального поведения. Такие особи в дальнейшем также страдают от социальной дезадаптации.

Хотя Фрейд (1905, 1933) полагал, что представители обоих полов обладают психологической бисексуальностью, он постулировал, что ранняя генитальная идентичность как у мальчиков, так и у девочек, носит маскулинный характер. Он считал, что девочки, первоначально сосредоточенные на клиторе как источнике удовольствия (по аналогии с пенисом), затем изменяют свою первичную генитальную идентичность (и скрытую гомосексуальную ориентацию) в позитивной эдиповой фазе. Эти перемены связаны, по мнению Фрейда, с реакцией разочарования по поводу отсутствия пениса, кастрационной тревогой и символическим стремлением восполнить отсутствие пениса с помощью ребенка от отца. Столлер (1975b, 1985), однако, придерживается иной точки зрения. Он считает, что, принимая во внимание сильную привязанность младенца к матери и симбиотические отношения с ней, ранняя идентификация младенцев обоих полов носит фемининный характер. В процессе сепарации-индивидуации мальчики постепенно переходят от женской к мужской идентичности. Персон и Овэзи (1983, 1984), однако, на основе своего исследования пациентов с гомосексуальной ориентацией, трансвеститов и транссексуалов постулируют врожденность половой идентичности – и мужской, и женской. Я полагаю, что точка зрения Персона и Овэзи соответствует данным Мани и Эрхардта (1972), а также Мэйера (1980), о формировании ядерной половой идентичности гермафродитов, а также их наблюдениям взаимодействия матери с младенцами мужского и женского пола с самого рождения и психоаналитическим наблюдением нормальных детей в сравнении с детьми, имеющими сексуальные отклонения, особенно исследованиям, в которых рассматриваются сознательная и бессознательная сексуальная ориентация родителей (Галенсон, 1980; Столлер, 1985).

Брауншвейг и Фейн (1971, 1975), соглашаясь с гипотезой Фрейда о врожденной бисексуальности обоих полов, приводят доводы в пользу того, что психологическая бисексуальность основывается на бессознательной идентификации младенцев с обоими родителями. Впоследствии бисексуальность корректируется в диаде “мать-ребенок”, в результате чего происходит определение ядерной половой идентичности и ее фиксация. Как утверждают Мани и Эрхардт (1972), неважно, что “папа готовит ужин, а мама управляет трактором”, – социально обусловленные половые роли родителей никак не скажутся на становлении ядерной сексуальной идентичности ребенка, если их собственные ядерные половые идентичности строго дифференцированы.

Задание и принятие ядерной половой идентичности определяет принятие либо мужской, либо женской половой роли. Поскольку бессознательная идентификация с обоими родителями (бессознательная бисексуальность, признанная в психоанализе) также подразумевает бессознательную идентификацию с ролями, приписываемыми тому или иному полу, существует четкая тенденция к бисексуальным паттернам поведения и отношений, а также к бисексуальной ориентации как всеобщему человеческому свойству. Возможно, что кроме строгих социальных и культурных требований четкой половой идентичности (“Ты или мальчик, или девочка”) последняя подкрепляется и определяется интрапсихической необходимостью в интегрированной и консолидированной идентичности личности в целом. То есть ядерная половая идентичность ложится в основу формирования идентичности Эго. Фактически, как предположил Лихтенштейн (1961), сексуальная идентичность является ядром эго-идентичности. Клинические исследования показывают, что недостаточная интеграция идентичности (синдром диффузии идентичности) обычно сосуществует с проблемами половой идентичности и, как подчеркивали Овэзи и Персон (1973, 1976), у транссексуалов обычно обнаруживаются серьезные нарушения и других аспектов идентичности.

ПОЛОРОЛЕВАЯ ИДЕНТИЧНОСТЬ

В классической работе Маккоби и Жаклин (1974) делается вывод о том, что существует целый ряд необоснованных представлений о полоролевых различиях: некоторые из них достаточно прочно укоренились, другие вызывают сомнения и вопросы. Одним из таких необоснованных представлений является то, что девочки более “социальны” и “управляемы” по сравнению с мальчиками, им легче дается механическое заучивание и решение повторяющихся задач; при этом они имеют более низкую самооценку и меньшую мотивацию к достижению успеха. Считается также, что мальчики лучше выполняют задания творческого характера, требующие отказа от ранее усвоенных стандартных подходов; что они более “аналитичны”. Считается, что на девочек большее влияние оказывают наследственные факторы, на мальчиков же – окружающая среда; у девочек определяющим является звуковое восприятие, у мальчиков – зрительное.

Среди укоренившихся половых различий можно назвать следующие: девочки превосходят мальчиков в вербальных способностях, мальчики – в зрительно-пространственной ориентации и математике. Кроме того, мальчики более агрессивны. Все еще нет единой точки зрения относительно различий в тактильной чувствительности, чувстве страха, застенчивости, тревожности, конкурентности, доминантности, а также в уровне активности, уступчивости, научения и “материнского” поведения.

Какие же из вышеперечисленных психологических различий генетически детерминированы, какие имеют социальную природу, а какие развиваются спонтанно через подражание? Маккоби и Жаклин утверждают (и имеется достаточно данных, подкрепляющих это утверждение), что очевидна связь между биологическими факторами и степенью агрессивности и способности к зрительно-пространственной ориентации. По имеющимся данным, мужчины и самцы человекообразных обезьян более агрессивны; по-видимому, вне зависимости от национально-культурной принадлежности уровень агрессии в значительной степени зависит от количества половых гормонов. Возможно, предрасположенность к агрессии находит свое выражение в таких чертах, как доминирование, активность, соперничество, но имеющиеся данные не свидетельствуют об этом с полной определенностью. Маккоби и Жаклин приходят к выводу, что генетически обусловленные характеристики могут принимать форму большей готовности к проявлению какого-либо конкретного вида поведения. Это относится к усвоенным формам поведения, но не ограничивается ими.

Фридман и Дауни (1993) пересмотрели данные о влиянии пренатальной гормональной патологии у девочек на постнатальное сексуальное поведение. Они изучили имеющиеся сведения о девочках с врожденной гипертрофией (гиперплазией) надпочечников и провели сравнительный анализ с девочками, мамы которых во время беременности принимали половые стероидные гормоны. Этих детей растили как девочек, и хотя их ядерная половая идентичность была женской, ставился вопрос о том, в какой степени избыточность мужских гормонов в пренатальном периоде влияет на их ядерную половую идентичность и полоролевую идентичность в детстве и отрочестве.

Несмотря на то, что была выявлена слабая связь избыточного количества андрогенов в пренатальном периоде с преобладанием гомосексуальности, более существенным явилось открытие, что вне зависимости от воспитания у девочек с врожденной гипертрофией надпочечников наблюдалась большая склонность к мальчишеской манере поведения. Они проявляли меньше интереса к куклам и украшениям, предпочитая им машины, пистолеты и т. д. по сравнению с контрольной группой. В качестве партнеров для игр они отдавали предпочтение мальчикам, проявляя при этом большую энергию и склонность к дракам. Данные этих исследований дают возможность предположить, что гормональный уровень в пренатальном периоде оказывает значительное влияние на полоролевое поведение ребенка в детском возрасте. Фридман (в личной беседе) соглашается с Маккоби и Жаклин (1974) в том, что большинство особенностей, отличающих мальчиков от девочек, по всей вероятности, культурно обусловлены.

Ричард Грин (1976) изучал воспитание мальчиков с фемининными чертами. Выяснилось, что основными факторами, влияющими на развитие фемининности у мальчиков, являются безразличие родителей к проявлению фемининного поведения или его поощрение; одевание мальчика в женскую одежду; чрезмерная материнская опека; отсутствие отца или неприятие им ребенка; физическая привлекательность ребенка; недостаток общения с мальчиками своего возраста. Критической общей чертой во всех этих случаях, похоже, является то, что в них отсутствует неодобрение фемининного поведения. Дальнейшие обследования этих детей обнаружили среди них высокий процент (до 75 %) бисексуальности и гомосексуальности (Грин, 1987).

Наличие бихевиоральных качеств другого пола – мальчишеского поведения у девочек и фемининного – у мальчиков часто связано с гомосексуальным выбором объекта. Фактически, можно считать, что полоролевая идентичность так же тесно связана с ядерной половой идентичностью, как и с выбором объекта: предпочтение собственного пола может повлиять на выбор роли, социально идентифицируемой с противоположным полом. И наоборот, вживание в роль противоположного пола может повлечь за собой предрасположенность к гомосексуализму. Здесь мы подходим к следующему слагаемому сексуальности – выбору объекта.

 

Малер. Стадии развития младенца: теория сепарации-индивидуации. (психотерапевт и психиатр Анастасия Полотнянко)

Полезная и доступная серия статей о доэдипальном развитии младенца психотерапевта и психиатра Анастасии Полотнянко

В этой и последующих статьях мы поговорим о самом раннем периоде жизни ребенка – возрасте от рождения до 3 лет. Мы будем рассматривать этот период с точки зрения современного психоанализа. С точки зрения классического психоанализа, речь пойдет о развитии детей в оральную, анальную и раннюю эдипальные фазы инфантильной сексуальности.

Ребенок появляется на свет достаточно автономным созданием, он может дышать, поглощать и переваривать пищу, обладает набором простейших рефлексов. Но его психологическое рождение, то есть способность элементарно различать себя и мир приходится на более поздний период. Исследования, проведенные в середине прошлого века Маргарет Малер с коллегами, позволили выявить несколько фаз раннего детского развития. Каждую фазу можно рассматривать как определенный промежуток времени, в который происходит качественный скачок в психологическом развитии ребенка. Границы фаз приблизительны и связаны с проявлением того или иного психологического феномена. Их границы отчасти перекрываются: когда на убыль начинает идти одна фаза, то нарастает влияние последующей. Каждая фаза является основанием для нормального протекания последующих фаз.

Фаза нормального аутизма охватывает период от рождения примерно до одного месяца. Младенец в этот период преимущественно находится в состоянии полусна-полубодрствования. Большую часть времени он спит, когда испытывает голод и дискомфорт, то просыпается. После получения желаемого, он вновь расслабляется и внешний мир исчезает. В этот короткий период новорожденного можно рассматривать не как психологическое, а скорее, как биологическое существо. И его непосредственная задача – адаптироваться к новому миру.

В этот период ясное сознание, по видимому отсутствует. Ребенок не различает, ни себя, ни мир вокруг. Его органы восприятия еще несовершенны. Кроме того присутствует так называемый стимульный барьер – новорожденные мало чувствительны к внешним сигналам. В этот период наиболее существенными для них являются сигналы, идущие изнутри тела. Голоду, кожному дискомфорту младенец придает гораздо больше значения, чем громким голосам снаружи. Из предшественников эмоций у новорожденного можно обнаружить аффект удовольствия и аффект неудовольствия. Все реакции ребенка носят глобальный характер – не смотря на степень дискомфорта, младенцы реагируют одинаковыми криками и движениями. Из удовольствия в последующем разовьются радость, счастье, оргазм и любовь. Из неудовольствия – гнев, печаль, страх и ненависть.

Этот период называется аутистическим, потому что ребенок в это время замкнут на себе. Он пока не узнает мать, и внешний мир с его социальными связями для ребенка еще не существует. Задача аутистической фазы – адаптация организма новорожденного к миру, проверка и отладка воспринимающих и двигательных систем.

До конца первого месяца ребенок не может отличить материнскую заботу от собственных усилий по избавлению от телесного дискомфорта в виде кашля, чихания, срыгивания и проч. Но затем начинает появляться смутное чувство чего-то внешнего, которое помогает удовлетворять потребности и достигать комфортного состояния. Этот факт знаменует собой переход в следующую фазу психологического развития.

Симбиотическая фаза начинается по достижении месячного возраста и постепенно идет на убыль, начиная с возраста 4-5 месяцев. В это время формируется диада мать-дитя, которая будет существовать еще длительное время. В возрасте 3-4 недель начинает убывать физиологический барьер к внешним стимулам, и ребенок рискует быть затоплен интенсивными внешними впечатлениями. Но происходит важный психологический момент – ребенок сливается с внутренним образом матери. Для младенца он и его мать в это время представляют одно целое, у них общая граница, они вместе перемещаются, мать удовлетворяет его потребности. Мать становится дополнительным Я ребенка. Вокруг диады как бы образуется панцирь, который предохраняет психику ребенка от внешней перегрузки. Теперь от реакции матери зависит, как ребенок отреагирует на внешний стимул – громкий звук или яркий свет – плачем или спокойным любопытством.

На внешнем уровне этот этап знаменуется появлением неспецифической или социальной улыбки. Ребенок начинает улыбаться всем без разбору взрослым. Оказалось, что взгляд глаза в глаза, которые движутся в вертикальной плоскости, является пусковым моментом для возникновения неспецифической детской улыбки. Если ребенок смотрит в глаза, которые двигаются вверх- вниз, при этом лицо даже может быть закрыто маской, то он начинает улыбаться. Эта реакция неспецифической детской улыбки очень важна для формирования симбиоза. Мать, видя улыбающегося ребенка. испытывает совершенно особые чувства. Этот ребенок становится «ее ребенком».

Маленькому человеческому существу для своего самосохранения очень важно вызвать это чувство любви и умиления. Иначе его выживание и адекватное функционирование находятся под большим вопросом. Можно постулировать, что существуют врожденные нейронные системы, ответственные за возникновение этой социальной улыбки. Аутичные дети не улыбаются матерям, поэтому затрудняется формирование симбиоза и дальнейшее развитие еще более осложняется по принципу порочного круга.

На основании этой матрицы физиологической и психологической зависимости от матери в дальнейшем будут структурироваться части внутреннего мира ребенка: Я, Другие, Внутренний Родитель, Ребенок и проч. Но пока это различие еще не осознается, поэтому эту фазу называют также фазой галлюцинаторного всемогущества. Ребенок имеет иллюзию, что он все может, ему все доступно. Я ребенка еще не способно к независимому существованию, оно существует, пока мать его любит. Ребенок нуждается в постоянной эмоциональной подпитке от матери. Образно можно представить, что ребенок воспринимает не Себя-из-Себя, а Себя-из-матери.

Для оптимального перехода в фазу симбиоза ребенку необходимо переживание чувственного контакта всем телом, сильные и крепкие материнские объятия. Первое Я телесно и, по-существу, отражает осязательные ощущения с поверхности тела. Вокруг ощущений, исходящих из тела, постепенно будет формироваться чувство собственного Я. Но во время симбиотической фазы происходит постепенный сдвиг внимания от своих телесных ощущений к ощущениям внешнего мира. Начинают формироваться «островки памяти», то есть младенец начинает сличать новый опыт с предыдущим.

Другим важным фактором в развитии качественного симбиоза является контакт глаза-в-глаза, особенно во время кормления. В этот период «первичная материнская поглощенность» ребенком является решающим фактором в его дальнейшем развитии. Большое значение имеет стереотип кормления грудью и вообще способы, которыми мать держит ребенка на руках. Ребенок жаждет прижаться к матери всем телом, в этот момент у него возникает первичное ощущение Себя. Если мать отгорожена или механически относится к кормлению, то это затрудняет психологическое развитие младенца в дальнейшем.

Крайне важным в симбиотической фазе является то, что в психоанализе называют «либидинозной загруженностью тела младенца со стороны матери». Это значит, что мать испытывает чувство умиления, нежности, восторга, желание прикоснуться, приласкать, когда смотрит на своего ребенка. Ребенок при этом гулит, улыбается, машет ножками и ручками. В этот момент пробуждается его Я, его ощущение себя как такового. Если мать смотрит холодно, или зло, или тревожится, все ли правильно в его анатомии и физиологии, то это чувство собственного Я у ребенка исчезает. Поэтому симбиотическая фаза – ключевой момент для развития чувства Я и доверия к миру. Эта та матрица, на основании которой будут складываться все его дальнейшие человеческие отношения. В общем виде, симбиоз протекает наиболее успешно, если мать испытывает искренее удовольствие от этой фазы и материнство не причиняет ей значительных трудностей.

В некоторых случаях не вполне правильное прохождение фазы симбиоза связано с психологическими особенностями ребенка. Если у ребенка есть гиперчувствительность какой-нибудь функции восприятия, например, повышенная чувствительность к свету или к звукам, то ощущения внешнего мира раньше времени проникают через симбиотическую мембрану, окружающую мать и дитя. Проникающие впечатления могут оказаться травматичными для незрелой психики. В дальнейшем у таких детей часто возникают проблемы с установлением внутренних объектов( в первую очередь образов родителей).Они наделяются агрессивными и опасными чертами Карающего Родителя, хотя воспитательные меры реальных родителей вряд ли можно описать как жесткие или холодные. Поэтому гиперсенситивные дети нуждаются в особом подходе и пристальном наблюдении за своим развитием.

В возрасте 3-4 месяцев внешний мир для ребенка изменяется, но еще не принял более менее четких очертаний. Эти изменения служат предпосылкой для постепенного перехода в следующую фазу детского развития. Это очень важная фаза сепарации-индивидуации, о которой мы поговорим в следующий раз.

В предыдущей статье мы обсудили самые ранние фазы развития ребенка. Первоначальная аутистическая фаза первого месяца внеутробной жизни связана с наличием барьера от внешних стимулов, и ее основной целью является приспособление новорожденного к новым для него условиям внешнего мира. Во второй фазе симбиоза формируется диада мать-дитя, которая имеет общую границу и общее Я. Мать становится дополнительным Я ребенка, его симбиотической частью, которая удовлетворяет его потребности. Этот процесс проявляется появлением неспецифической улыбки. Человеческое лицо анфас является первым значимым объектом восприятия и первым следом памяти, который и вызывает эту улыбку. Можно сказать, что в этот период младенец улыбается не внешним людям, а себе, той своей части, которая приносит комфорт и удовольствие.

В возрасте 4-5 месяцев, когда симбиотическая связь еще сильная, начинается следующая фаза развития детской психологии – фаза сепарации-индивидуации.Сепарация означает отделение, и с этого момента симбиоз начинает постепенно идти на убыль. Индивидуация означает становление собственного Я ребенка. Маргарет Малер с коллегами выделяют в этом периоде четыре субфазы. Это субфаза дифференциации и формирования образа тела, субфаза практикования, субфаза воссоединения и заключительная субфаза консолидации индивидуальности и формирования эмоционального постоянства объекта.

Первая субфаза дифференциации и формирования образа тела проявляется тем, что постепенно неспецифическая улыбка постепенно переходит в специфическую предпочтительную реакцию улыбки на мать. Это происходит в возрасте около 4-5 месяцев. Ребенок постепенно начинает различать Себя и Другого. Способность различать объекты развивается раньше, чем способность отделять Я от объектов. В этот момент можно заметить, что ребенок то льнет к материнскому телу, то отстраняется от него. Он начинает по-разному ощущать свое и ее тело. Постепенно формируются телесные границы, и одновременно начинает формироваться предшественник Я маленького ребенка. Считается, что первое Я телесно, то есть первые представления о себе строятся на ощущении своего тела и его границ. В этом отношении снова очень важен телесный контакт с материнским телом. Ощущение теплого, мягкого тела матери приближает ребенка к чувству собственной целостности. В этот момент младенец впервые начинает изменять свое поведение в ответ на взгляд, улыбку и гуление матери.

Если ребенок безопасно укоренен внутри симбиотической орбиты, ощущает удовольствие от симбиоза с матерью, то дальше он начинает с удовольствием воспринимать внешние стимулы. Его сенсорные органы дозревают, он начинает смотреть и прислушиваться. Его внимание становится направленным не только внутрь симбиоза, но и вовне, во внешний мир. Эти направления внимания то внутрь, то вне симбиотического пространства постоянно чередуются, и создают предпосылки для постепенного различения себя и мира и выхода за пределы диады мать и дитя.

В возрасте 6 месяцев происходит, то, что в психоанализе называется «вылуплением»человеческого существа. К этому времени дозревают чувствительные центры в детском мозгу и его поведение во время бодрствования заметно меняется. Ребенок перестает дрейфовать между состояниями включенности-выключенности. Во время бодрствования он становится стабильно активен, теперь его внимание способно устойчиво поддерживать интересующую цель. Образно говоря, ребенок начинает больше присутствовать во внешней реальности.

В это же время начинаются первые эксперименты с отделением от матери. Изменяется поведение ребенка, он начинает хватать мать за нос, уши, волосы, пытается засунуть ей еду в рот, отстраняется от нее всем телом, старается лучше разглядеть ее и происходящее вокруг. Это отличается от его предыдущей манеры прижиматься к матери, когда она держит его на руках. Мать становится все более различимой.

На возраст 6-7 месяцев приходится пик зрительного и мануального исследования материнского лица и тела. Дети рассматривают мать, прикасаются к ее лицу, телу, одежде, могут достаточно долго исследовать очки или заколку, которые носит мать. С этого возраста дети начинают играть в ку-ку, но пока только пассивно. Мать закрывает лицо и либидинозный ток, восхищение ее взгляда исчезает. Исчезает отражение ребенка из глаз матери. Ребенок учится существовать без непрерывной подпитки материнской любви.Это служит подготовкой к дальнейшему выходу из симбиотического единства. Все дети этого периода демонстрируют попытки освободиться от пассивного младенчества на руках у матери. Они стараются соскользнуть с материнских коленей и немного побыть вдали от нее, но очень скоро стремятся приползти обратно и играть у ее ног.

В возрасте 7-8 месяцев у детей обнаруживается зрительный стереотип, т.н. «перепроверки на матери». Это очень важный признак нормального психологического развития.Этот стереотип является стабильным признаком начала соматопсихической дифференциации, то есть осознавания себя и своего тела. Ребенок проводит сравнительное рассматривание. Он как бы знакомится с матерью более тщательно, черта за чертой, проводит различие между матерью и не матерью. Он знакомится со всем, что имеет вкус, запах или ассоциацию с матерью, выясняет, что относится, что не относится к материнскому телу – очки, заколка, платок.

В этом же возрасте ребенок начинает предпочитать т.н. переходные объекты. Это вещи или игрушки, которые должны быть прочными, мягкими, податливыми, теплыми на ощупь. Но главное, они должны пахнуть телом матери. Эти объекты ребенок прижимает к лицу и телу с явным удовольствием. Переходные объекты являются временными заменителями материнского тела. Этот феномен показывает, насколько для маленького ребенка важен телесный контакт с матерью.

Маленькие дети по-особому относятся к незнакомым. Когда незнакомец отводит взгляд, ребенок начинает его с любопытством разглядывать, сверяя черту за чертой с лицом матери или со своим внутренним образом матери. Как только ребенок зрительно и тактильно хорошо познакомился с матерью, научился понимать ее эмоциональный фон, он переходит к такому же тщательному изучению других лиц.

В это же время появляется «тревога на незнакомцев». Некоторые дети реагируют на незнакомца достаточно спокойно, другие испытывают сильную тревогу и плачут. С точки зрения психоанализа «страх незнакомцев» объясняется таким образом. К этому периоду у ребенка есть достаточный опыт взаимодействия с матерью. В этом опыте есть «хорошие» части, когда мать воспринимается, как объект приносящий удовлетворение, и «плохие» части, когда мать не приносила желанного удовольствия. Скорее всего, у младенца обнаруживаются два «Я-состояния»: «Я, когда мать меня любит» и «Я, когда мать меня не любит».Если есть два внешних объекта, два человека,которые как то взаимодействуют с ребенком, то один из них становится в психике ребенка «хорошей матерью», это, как правило «мать, которая уходит». А незнакомец становится «матерью, которая не дает удовольствия, плохой». Ребенок впадает в состояния «Я, когда мать не любит», пугается и плачет.

Оказалось, что если ребенок получал удовольствие от симбиотической фазы, его отношения с матерью в этот период протекали наиболее гармонично, то в его отношении с незнакомцем наблюдается спокойное исследовательское любопытство. Можно сказать, что внутренний образ «хорошей» матери, зрительный и телесный, уже достаточно стабильно укоренен в его психике. У него закреплены доверительные ожидания к миру. Те дети, чей симбиоз протекал не очень хорошо, легко теряют внутренний образ матери. Их «внутренняя хорошая мать» исчезает и они пугаются.

В тех случаях, когда создание симбиоза произошло с задержкой или было еще как-то нарушено, стадия дифференциации и формирования образа тела происходит либо преждевременно, либо с опозданием. Здесь так же главную роль отношения матери и ребенка. Если мать получала удовольствие от симбиоза, не испытывала особых проблем и конфликтов, то ребенок в возрасте около 6 месяцев начинает постепенно отстранятся от ее тела. Если симбиоз был слишком удушающим, обволакивающим и мать мало понимала нужды ребенка, то фаза дифференциации начинается раньше и протекает бурно. Ребенок уже в 4-5 месяцев отталкивает мать, стремится свести к минимуму контакт с ее телом, явно предпочитает находиться на руках у других взрослых. Он явно воспринимает ее как другого человека, но это восприятие носит негативный оттенок. В случае запаздывающего и отстраненного симбиоза, дети, наоборот, стремятся дольше положенного сохранить состояние пассивного младенчества и с опозданием входят в фазу дифференциации

У некоторых детей слишком рано созревает фрагмент предшественника Я. Такие дети проявляют сверхчувствительность в определенной области восприятия. Они могут проявлять повышенную чувствительность к свету, либо вздрагивают при каждом шуме, либо рано проявляют гиперчувствительность к вкусу, запаху или прикосновением. Такая асинхронность скорее мешает, чем благоприятствует правильному психологическому развитию.

Если ребенок внезапно и преждевременно осознает мир за пределами симбиотической орбиты посредством своего фрагмента Я, то у него возникает сильная тревога, которую в психоанализе понимают как тревогу потери симбиотического объекта. У таких детей очень рано появляется специфическая улыбка на мать и страх незнакомцев. Для того, чтобы сознание своей отдельности не было слишком травматичным для такого ребенка, матери крайне важно проявлять свою эмпатию и быть хорошо настроенной на его потребности и эмоции . Это поможет сгладить не слишком правильное начало психического развития. Она должна создать для ребенка свонго рода «чувствительный и защищающий панцирь». Но действие этого панциря постепенно должно сходить на нет, чтобы не затруднять постепенное развитие самости ребенка.

Первая субфаза дифференциации и формирования образа тела перекрывается со следующим этапом детского развития — субфазой практикования, которая охватывает период с 7 до 18 месяцев. О ней мы поговорим в следующий раз.

Мы продолжаем разговор о самом раннем развитии ребенка, на котором закладывается фундамент всей его будущей эмоциональной жизни. Речь идет о следующем периоде развития , который называется субфаза практикования, которая охватывает возраст с 7 по 18 месяцы жизни. Из практических соображений эту субфазу разделяют на два этапа:

· -период раннего практикования, который связан с появлением у ребенка зачаточных способностей удаляться от матери в виде ползанья, карабканья, выпрямления, ходьбы с поддержкой,

· -период собственно практикования, который начинается с появлением способности ходить без поддержки.

Период раннего практикования охватывает время приблизительно с 7 по 10 месяц жизни. В это время ребенок начинает постепенно понимать свою отдельность от матери и ощущать себя индивидуальным существом. Происходит три важных процесса в его психологическом становлении:

· 1)быстро продвигающаяся телесная дифференциация от матери. Ребенок достаточно четко начинает различать свое и ее тело.

· 2)установление особой взаимосвязи с матерью. Пока мать и дитя были, по сути, слитным созданием в психологии ребенка, ему не было нужды устанавливать какую-либо связь с объектом. Он был ей, она была им.

· 3)развитие автономного, отдельного Я ребенка. Оказалось, что это может происходить только в непосредственной близости от матери.

В период практикования интерес ребенка постепенно перераспределяется еще дальше вовне симбиотческой орбиты. Ребенок уже понимает не только то, что у него есть ноги и руки, но и то, что он может управлять ими.Он начинает интересоваться неодушевленными предметами. Сначала это те предметы, которыми окружает его мать – подгузник, пеленки, игрушки. Он занимается активной исследовательской деятельностью, определяет их вкус, запах, текстуру. Любой из этих объектов может стать переходным, т.е. заменяющим мать на время ее отсутствия. Переходный объект должен быть крепким, плотным, мягким и пахнуть телом. Переходный объект узнается по обращению с ним ребенка. Эти объекты дети прижимают к себе или утыкаются в них лицом с видимым расслаблением и удовольствием.

Но на этапе раннего практикования интерес к матери все таки преобладает на исследовательской деятельностью. Ребенок может увлечься и на время забыть о матери, но время от времени возвращается к ней, чтобы прикоснуться к ее колену, поймать ее улыбку и взгляд. Он хочет удостовериться в ее физической доступности. Этот феномен называют «эмоциональной подзарядкой» ребенка от матери. Можно видеть, как уставший, поникший ребенок после такого короткого взаимодействия с матерью вновь становится активным, он снова отдаляется от матери и погружается в свою деятельность. Зачастую мать не понимает этой эмоциональной потребности ребенка «подзарядиться» от ее присутствия. Она пытается его накормить или проверить подгузник, но младенец в этот момент нуждается лишь в ее присутствии и эмоциональном резонансе.

В это время формируется оптимальная дистанция на которой ребенок может спокойно находится вдали от матери. Дети учатся подзаряжаться от матери посредством зрения и слуха. Вообще маленькие дети не любят выпускать мать из вида, они подолгу печально смотрят на то место, где она до этого была. В этот момент ласковый голос матери из соседней комнаты способен придать ребенку уверенности.

Созревание моторных функций, обучение ползанью и ходьбе оказывает положительное влияние на тех детей, у которых были дискомфортные симбиотические отношения. Эти матери и дети получали мало удовольствия от тесного физического контакта. Возможно, мать была тревожна и переживала, что не может удовлетворить все потребности ребенка. Когда ребенок становится менее ранимым и более самостоятельным, она испытывает облегчение. В этих случаях некоторая дистанция приносит удовольствие и матери, и ребенку. Мать чувствует себя увереннее, ребенок также становится более спокойным и лучше использует свою мать для «эмоциональной подзарядки».

Если матерям слишком нравился телесный контакт с ребенком на симбиотической фазе, то период раннего практикования наоборот приносит детям стресс. Они активно стремятся находиться около ее тела, не испытывают удовольствия от удаления от нее и своих исследований. Им трудно «повзрослеть», и необходим более плавный выход в субфазу практикования.

В период собственно практикования (10-18 месяцев) ребенок делает громадный скачок в сторону индивидуации, становления своего Я. Теперь он может ходить и сохранять вертикальное положение. Его зрительное восприятие начинает функционировать на новом уровне, ребенок начинает видеть мир с другой точки зрения и в другой перспективе.

Наступает то, что некоторые психологи называют «роман с миром».В этот период, как говорит Маргарет Малер «ребенок кажется опьяненным своими возможностями и величием открывающегося ему мира». Вся психическая энергия ребенка идет на формирования собственного Я. Это пик детского нарциссизма. Ребенок этого периода «влюблен» в себя и в свое тело. Объекты внешней реальности также все больше и больше завладевают его интересами. У ребенка появляются цели, в которые он вкладывает всю свою энергию.

Для этого периода характерна низкая чувствительность к падениям, ушибами и мелким неприятностям типа отобранной игрушки. Его мало беспокоят находящиеся рядом чужие взрослые. Он становится способен самостоятельно себя развлекать и находится в восторге от своих открытий. С появлением ходьбы происходит то, что называется «подъемом общей энергизации тела». Ребенок становится более активным, энергичным, веселым и деятельным. У тех детей, которые начинают ходить позже, этот энергетический подъем так же запаздывает. Вертикальная поза оказывает сильное стимулирующее влияние на ребенка. А частые ушибы помогают в формировании образа тела. В первый же месяц после начала ходьбы происходит заметное развитие детской индивидуальности. Ребенок начинает осознавать власть над своим телом и сопротивляется тому, чтобы с ним обращались как с пассивным существом, например, клали горизонтально.

Отказ матери от полного владения телом ребенка происходит как бы автоматически. Хотя мать и может сожалеть, что ребенок «уже не такой маленький», она все-таки учит его ходить. Характерно, что первые шаги ребенок делает не по направлению к матери, а от матери. Во многих случаях матери подталкивают и подбодряют его в этом удалении.

Изменяется игра в ку-ку, она становится активной. Теперь ребенок сам играет в потерю и обретение любимого объекта. Закрыл глаз – мать исчезла, открыл – появилась. В этой игре ребенок тренируется равномерно воспринимать присутствие и отсутствие матери. Это своего рода предпосылка для образования постоянного внутреннего объекта, Внутренней матери, которая способна постоянно подкреплять самоуважение ребенка. Но это произойдет несколько позже.

Другим интересным феноменом этого возраста являются постоянные убегания от матери, пока мать его не поймает. С одной стороны, эти побеги вызывает страх быть поглощенным матерью и лишиться своей зачаточной индивидуальности. С другой стороны, убегая, ребенок хочет убедиться, что мать захочет его догнать и заключить в свои любящие объятия. Происходит дальнейшая разработка «хороших» и «плохих» образов матери в детской психике. Убегает он от «плохой» матери, а обнимает его «хорошая» мать.

На субфазе практикования ребенок большую часть времени весел, энергичен и нечувствителен к ушибам. Он демонстрирует сниженную тональность настроениятолько если обнаруживает, что матери нет рядом, она вышла из комнаты и ему не видна. В такте моменты их жесты и движения замедляются, и внимание становится направленным внутрь, на себя. В этот момент ребенок занимается «созданием образов» матери. Если кто либо кроме матери хочет активно утешить ребенка, то он теряет душевное равновесие и плачет. Потому что, вместо тщательно создаваемого образа «хорошей» внутренней матери к нему приходит «не-мать» или «плохая мать». Этот период сниженного настроения оканчивается сразу, когда мать возвращается. Ребенок приходит в хорошее расположение духа, но может и недолго поплакать, чтобы высвободить накопившееся напряжение.

Некоторые дети этого периода испытывают кратковременные приступы страха потери объекта, если не обнаруживают матери рядом. Тогда они разражаются рыданиями. Ребенок может заплакать, обнаружив, что матери нет рядом, хотя это он сам и отдалялся от нее. Так проявляется зарождающееся ощущение своей отдельности. Рыдающему ребенку в этот момент не хватает материнской симбиотической части, с который он ранее ощущал себя слитным. Что-то исчезает из внутреннего мира маленького ребенка, он все лучше понимает, что он отделен и одинок. И его симбиотической рай уже остался в прошлом. Чуть позже этот страх перейдет в сепарационную тревогу, которая является важной особенностью следующего периода детского развития – субфазы воссоединения, которая будет описана в следующей статье.

Человеческий младенец при появлении на свет еще не может отличить себя от внешнего мира. Постепенно он выделяет Я и других, и это различение происходит на матрице непрерывного симбиоза мать и дитя. Затем ребенок начинает ходить и становится все более независимым от матери. На этом этапе понимание матери как отдельного существа все еще довольно смутное, ребенок использует мать скорее как часть себя, базу для эмоциональной подзарядки. И наконец, к возрасту полутора лет, ребенок начинает осознавать свою отдельность от матери. Начинается крайне важная субфаза воссоединения. Это фаза сопровождается характерными особенностями детского поведения. Считается, что неправильное прохождение этой фазы ведет к формированию пограничных расстройств и некоторых неврозов.

Субфаза воссоединения, или рапрошман, продолжается примерно с 18 месяцев до 2 лет. В предыдущей фазе практикования мы видели, что ребенок был увлечен своей исследовательской деятельностью и его интерес к матери был снижен. На фазе воссоединения потребность в эмоциональной вовлеченности матери резко возрастает. Ребенок становится очень чувствительным к разочарованиям и усиливает свое внимание к присутствию матери. Относительно безразличное отношение к матери сменяется постоянной озабоченностью тем, где она сейчас находится, частыми просьбами и обращениями с ней. Ощущение своей отдельности и беспомощности в этом огромном мире наносят ущерб детскому чувству всемогущества. Это вызывает сепарационную тревогу и страх потери любви объекта.

Субфазу воссоединения разделяют на три части:

1)начало воссоединения,

2)кризис воссоединения,

3) решения кризиса и формирования оптимальной дистанции.

Начало воссоединения перекрывается с субфазой практикования и приходится примерно на 15 месяц. Происходит качественный скачок в отношении ребенка к матери. Если раньше он обращался к матери для кормления или эмоциональной подзарядки, то теперь ребенок начинает приносить и показывать матери все заинтересовавшие его предметы. Он хочет заинтересовать мать своей деятельностью и разделить с ней свою радость. Для ребенка этого возраста крайне важно то, что он может приносить своей матери удовольствие.

Ребенок начинает осознавать мать как отдельное существо. В этот момент ребенок переключается от исследований внешнего мира и своего тела, к более социальным взаимодействиям. Любимыми играми становятся игра в «ку-ку» и игры с подражанием. Ребенок все больше требует телесной автономности, он сопротивляется, когда его прижимают, кладут или усаживают.

Происходит осознавание других детей, чем они похожи и чем отличны. Они начинают хотеть игрушку или печенье как у другого ребенка. Так проявляются попытки идентифицировать себя с другими детьми или «ребенком вообще». Дети становятся настойчивыми, проявляют агрессию, злятся, если цель недоступна. Это связывают с тем, что начало воссоединения приходится на анальную фазу с ее ревностью, жадностью и завистью.

Повышается социальная активность ребенка и возрастает роль отца. Это связано с желанием все большей автономии. Объятия матери становятся тесными. Дети начинают все больше времени проводить в комнате без матери. Они активно развивают отношения с отцом и другими взрослыми. Для этого возраста очень важно удовольствие от совместной деятельности с родителями. Если приятных было моментов много, то к 18 месяцев ребенок более менее спокойно относится к факту своей отдельности. Он начинает справляться с отсутствием матери с помощью символической игры. Очень часто эти игры включают моменты ухода и прихода героев, появления и исчезновения различных вещей. В этих играх бывают видны идентификации с родителями в том, как ребенок держит игрушку, или «говорит по телефону».

Но уже на этом этапе заметны предвестники будущего кризиса воссоединения. Практически у всех детей наблюдаются приступы гневливости, как выражение бессильной ярости, возросшей ранимости и чувства беспомощности. У некоторых детей вновь появляется страх незнакомцев, теперь он выражается в активном избегании постороннего человека, как будто он мешает создать иллюзию объединения с матерью. Но в целом начало воссоединения проходит на благополучной ноте. Ребенку приносит радость первоначальное открытие своей отдельности, социальных взаимодействий, возможностей слов и жестов.

Кризис воссоединения начинается в 18-20 месяцев и продолжается до 21-22 месяцев. На этом этапе ребенок начинает осознавать, что другие люди являются независимыми от него, и у них есть свои интересы, не всегда совпадающие с интересами ребенка. Ребенок хочет продолжать использовать мать для достижения своих целей, но сталкивается с разочарованиями. На этой стадии он должен отказаться от иллюзии своего всемогущества и начать более реалистично оценивать свои возможности.

Для наилучшего прохождения кризиса необходима длительная эмоциональная доступность матери, ее вовлеченность и постоянная готовность взаимодействовать. Предсказуемый положительный эмоциональный отклик способствует развитию мышления ребенка, тестированию реальности и формированию адекватного поведения. В общении с матерью все большее значение приобретает речь, довербальной эмпатии становится недостаточно.

Изменяется эмоциональный фон ребенка. Дети ведут себя достаточно активно, но очень резко реагируют на напоминание о своем неполном «всемогуществе». Настроение становится изменчивым с частыми вспышками гнева или оттенком общей неудовлетворенности. Происходит быстрое чередование желания прильнуть к матери и оттолкнуть ее. Это проявляется в характерных особенностях поведения. Появляются стереотипы «убегания» и «следования тенью».

Осознание своей отдельности вызывает сепарационную тревогу и страх потери любви объекта. Это заставляет ребенка использовать различные механизмы для защиты от нее. Паттерн «убегания» вызывается страхом быть поглощенным матерью и потерять свою автономность. Но одновременно это поиск доказательства материнской любви. Если этот стереотип выражен чрезмерно, это говорит о том, что ребенку «тесно», ему не хватает ощущения своей автономии. Паттерн «следования тенью», наоборот, говорит о том, что ребенку не хватает эмоциональной поддержки от матери. Некоторые матери не могут понять, почему их «вполне самостоятельный» малыш вдруг становится капризным и требует ее постоянного участия. В этот момент он осознает свою отдельность и беспомощность и испытывает страх. Это показатель того, что субфаза воссоединения проходит не совсем гладко, и осознание своей отдельности вызывает у ребенка сильную тревогу.
Дети этого периода часто используют мать как инструмент для выполнения своих желаний, например, тянут ее за руку, чтобы что-то достать. Они бывают разочарованы, злятся или плачут, если мать не может угадать их желание. Они стремятся использовать мать как свое продолжение. Это служит защитой от болезненного осознавания своей отдельности. Появляется странный феномен – внезапный страх, что мать ушла, хотя она сидит на месте. Возможно, так проявляется проекция негативных чувств к матери, «которая не выполняет желаний». Дети становятся нерешительными, могут стоять у порога, не зная зайти им, или выйти. Психоанализ интерпретирует это конфликт между желанием выйти в мир или остаться рядом с матерью.

Усложняется эмоциональная жизнь ребенка, расширяется спектр чувств. Появляются аффекты печали и злости, ребенок начинает бороться со слезами и может подавлять желание заплакать. Так проявляется новый уровень идентификации с родителями. Ребенок уже не просто «отзеркаливает» взрослых, он воспроизводит все более сложные способы их поведения: интонации, манеру держать телефон или подавлять злость.
Все дети периода кризиса воссоединения становятся очень чувствительны к тому, где находится мать. Они остро осознают ее отсутствие. Начинаются трудности, связанные с уходами матери. Они становятся «прилипчивыми», после ее ухода настроение становится сниженным, на какое- то время дети неспособны заинтересоваться игрой. Выявляются несколько типов психологической защиты у маленьких детей, но все они основаны на расщеплении образов «плохой и хорошей» матери в психике ребенка.
В отсутствие матери некоторые дети стремятся установить тесную связь с кем-то из взрослых, сидеть на коленях, есть печенье. Этот взрослый представляет в психике ребенка не отдельного человека, а скорее симбиотическую защиту, «расширение Я». Заместитель становится «хорошей матерью». На возвращение реальной матери ребенок реагирует импульсом подскочить к ней и одновременно держаться подальше.
Для других детей заместитель становится «плохой матерью», тогда, что бы он не делал, все сопровождается капризами и вспышками агрессии. Ребенок явно стремится к ушедшей матери. Когда же возвращается реальная мать, он может реагировать нейтрально, спросить, что она ему принесла или проявить реакцию гнева и разочарования. Уходит «хорошая» мать, а приходит «плохая мать». Дети в этом периоде очень чувствительны к разлуке с матерью. Они защищаются от сепарационной тревоги с помощью особенных игр и поведения. Некоторые занимают место матери, как бы идентифицируясь с ней. Другие кушают больше сладостей, носят с собой бутылочки и проч. Особую роль в борьбе с чувством одиночества играет совместное со взрослым чтение книжек. Оно обеспечивает тесную телесную близость и помогает переключиться в мир защитных фантазий. Несмотря на то, что ребенку очень важна эмоциональная доступность матери, в этот период он сам стремится ее покинуть. Он учится стоить отношения с воспитателем и получать от него эмоциональную подзарядку.

Примерно к 21 месяцу кризис воссоединения идет на убыль. Наступает период решения кризиса и формирования оптимальной дистанции. Уменьшается количество вспышек ярости и тревоги, чередования то близости, то отдаленности. Ребенок постепенно находит новую оптимальную дистанцию с матерью. В нормальном случае – это расположенная неподалеку отдельная комната, где есть все для игр и развития.

Ребенок становится способным функционировать на большем расстоянии от матери, без ее физического присутствия. Его индивидуальное развитие делает очередной скачок. Развивается речь, что дает ребенку чувство определенного контроля над миром Его самосознание становится более стабильным. В его психике начинает формироваться зачатки Супер-эго, он понемногу усваивает запреты и правила. Дети идентифицируются со своими «внутренними матерями». Если преобладает опыт «хорошей матери», то ребенок бессознательно идентифицируется с «хорошей» матерью. Если преобладают негативные части опыта с матерью, то ребенок идентифицируется с агрессором, «плохой» матерью, что в будущем чревато агрессивным и саморазрушительным поведением. К 23-24 месяцам ребенок вырабатывает свой особый способ совладания с сепарационной тревогой и страхом потери любви объекта. Этот способ индивидуален и зависит от многих особенностей, как матери, так и ребенка. Ребенок учится взаимодействовать с матерью так, чтобы, с одной стороны, получать желаемое. А с другой стороны он учится переносить разочарование, если мать не выполняет желание. Он может получать эмоциональную подпитку от матери, даже если она не выполнила требование. Расщепление постепенно сглаживается. За «плохой» матерью начинает проглядывать «хорошая» мать. Мать может оставаться любимой, даже если вызывает сюиминутную злость. Но это происходит несколько позже. А пока хрупкий механизм может быть нарушен как усиленной требовательностью и давлением матери, так и ее равнодушным попустительством.

 

Если кризис воссоединения слишком длителен или усилен, то это сигнализирует о том, что ребенок раньше времени интернализировал объект. То есть раньше времени создал себе Внутреннего Родителя. И этот ранний Родитель расщеплен на «хорошего и плохого» родителя. Это расщепление может привести к хроническому неврозу или пограничному расстройству в будущем.

Сначала ребенок отыгрывает свой внутренний конфликт – нежность и любовь к матери, когда она удовлетворяет потребности и ненависть и злость, когда она не выполняет всех требований ребенка. Это появляется требовательным поведением, попыткой заставить мать функционировать как продолжение ребенка, эти попытки сменяются эпизодами прилипчивости к матери, которая выражает страх потери матери и ее любви в наказание за предыдущие агрессивные тенденции. Это говорит о неблагоприятном развитии и происходит, чаще всего, если более ранние стадии взаимодействия между матерью и ребенком уже были нарушены.В дальнейшем этот конфликт становится внутрипсихическим и ведет к эмоциональным проблемам. В норме «внутренная мать» формируется чуть позже, в субфазе консолидации индивидуальности. Тогда он имеет менее контрастную природу. Последний этап фазы сепарации-индивидуации мы обсудим в следующей статье.

Последняя субфаза сепарации-индивидуации продолжается приблизительно с 21-22 по 36 месяц жизни. Она носит название субфазы консолидации индивидуальности и начала формирования эмоционального постоянства объекта (по М.Малер).Как следует из названия, в этот период происходит два крайне важных внутрипсихических процесса:

1)приобретение стабильного образа Я,

2) формирование стабильного образа «внутренней матери».

Эти процессы идут параллельно и зависят от многих факторов предшествующего развития. В фазе симбиоза по существу еще не существует собственного Я. Зачаточное «симбиотическое Я» является результатом слияния смутного материнского образа и такого же смутного ощущения себя. Считается, что поначалу это «общее Я» является «хорошим». Возможно, здесь играет роль врожденный, несколько повышенный эмоциональный настрой совсем маленького ребенка. Это то, что в психоанализе называют первичным нарциссизмом. Это своего рода самолюбование и удовольствие от своего функционирования. Младенец изначально чувствует себя «хорошим» и это чувство он распространяет на свою симбиотическую мать.

Затем происходит осознавание своей отдельности. Если объект из внешнего мира, т.е. мать, будет непредсказуемым, вторгающимся или отчужденным, то он превращается «плохую» часть внутрипсихической жизни ребенка. Этот негативный образ матери становится «плохим», чужеродным объектом в его психологии. Чтобы как то ассимилировать, включить эту часть в свою психическую жизнь ребенок идентифицируется с «плохой» частью или смешивается с ней. Ребенок, говоря образно, становится «плохим» по своим внутренним ощущениям, чтобы мать оставалась «хорошей». Если тот же стереотип взаимоотношений продолжается, то на фазе воссоединения происходит прорыв агрессии и образ «хорошей» матери навсегда смывается и заменяется образом «плохой», не удовлетворяющей потребностей матери. Вместе с ним уничтожается образ «хорошего Я», потому что мать и дитя первоначально представляют единство. На это указывают повторяющиеся вспышки гнева и настойчивые попытки заставить родителей действовать, как продолжение ребенка. Главным условием нормальной психической жизни является возможность сохранять и восстанавливать свое самоуважение за счет внутренней материнской репрезентации. Если же «внутренняя мать» ощущается «плохой», то это не позволяет использовать эту часть психики для подпитки собственных эмоциональных ресурсов.

Все эти обстоятельства затрудняют правильное прохождение четвертой субфазы, на которой должно произойти объединение «хорошего» и «плохого» объекта в единый образ. Если это происходит, то объект любви становится постоянным. Любовь к матери не исчезает, если мать не может выполнить все потребности ребенка. Он продолжает стремиться к матери, вместо того, чтобы отвергать ее или ненавидеть, когда она просто отсутствует.

Этот процесс объединения «плохой» и «хорошей» матери,зависит от двух главных факторов:

1) доверие ребенка к матери и уверенность в том, что она удовлетворит его потребности, облегчит напряжение,

2)мыслительный процесс, приводящий к пониманию матери, как уникальной любимой ребенком мамы.

Только после того, как начинает формироваться постоянство «внутренней матери», мать может быть замещена во время своего отсутствия надежным внутренним образом. Это происходит не ранее третьего года жизни. В этом возрасте ребенок может дольше и легче, без заметного дискомфорта переносить отсутствие матери. К трем годам в норме у ребенка должна быть достаточно стабильная внутренняя мать, способная поддерживать его эмоциональную стабильность. С этого возраста дети начинают ходить в детский сад.

Ребенок становится более независимым от матери, иногда он предпочитает играть со сверстниками или другими взрослыми. Игра становится более конструктивной, появляются ролевые игры и игры с воображением. Начинает развиваться чувство времени и способность терпеливо переносить разлуку или отсрочку удовлетворения своих желаний. Дети начинают понимать и использовать слова «завтра», «позже». Дети этого возраста часто сопротивляются требованиям взрослых и настаивают на своем. Это мягкое или умеренное «упрямство» весьма полезно для развития идентичности ребенка. Бурно развиваются мыслительные и речевые функции, способности к общению и фантазированию. В норме в этом возрасте ребенок начинает становиться «сам-себе-хорошей матерью». К трем годам каждый ребенок приобретает определенную психическую структуру, которая является его реакцией на суммарное восприятие матери как эмпатичной или холодной, способной или не способной давать чувство психического комфорта и самоуважения. В дальнейшем этот способ восприятия распространяется на отца, семью и даже весь мир. Большую роль в формировании этого способа реагирования на внешний мир играют разные случайные события( болезни, операции, ситуации разлуки). Кроме того, конфликты вокруг приучения к туалету и тревога по поводу осознавания половых различий приводят к поддержанию «расщепления» и мешают формированию стабильного Я ребенка.

Чувство собственного Я – это глубоко личный внутренний опыт, который невозможно проследить в исследованиях, наблюдениях и высказываниях. Вот как пишет об этом известный психоаналитик Винникот: «В норме имеется ядро личности, которое соответствует подлинному Я. Я предполагаю, что это ядро никогда не вступает в связь с миром воспринимаемых объектов, и что каждый индивид знает, что оно никогда не должно находиться в контакте или под влиянием внешней реальности. Несмотря на то, что здоровые люди общаются и наслаждаются общением, настолько же правдивым является факт, что каждый индивид остается изолированной сущностью, постоянно не общающейся, постоянно неизвестной и фактически закрытой. Травматический опыт является частью угрозы изолированному ядру, угрозы быть обнаруженным, видоизмененным, соединенным с чем-то. Защита состоит в дальнейшем сокрытии потайной самости…».Защищаясь от травмы, ребенок формирует свой хаактер, который может оказаться патологическим.

Этот травматический опыт берет свое начало в субфазе воссоединения и продолжается в субфазе консолидации индивидуальности и даже позже. Существуют три главных причины, вызывающие травматическую тревогу у ребенка. 1)Страх потери любви объекта, который осложняется усвоением и интроекцией родительских требований. Дети боятся потерять любовь родителей и думают, что могут ее потерять, так как не выполняют всех их указаний.

2)Тревога от осознаваний телесных побуждений, прежде всего позывов к дефекации и мочеиспусканию и требований контроля над этими функциями со стороны родителей.

3)Тревога от осознавания анатомических различий между полами, которая начинается гораздо раньше эдиповой фазы. У девочек эта тревога проявляется гневными нападками на мать. Мальчики реагируют мягче и скорее испытывают страх «обратного поглощения матерью».

У ранних детских неврозов обязательно есть предшественники в третью и четвертую субфазу сепарации-индивидуации. Хотя сами симптомы проявляются позже – в эдипальный период или в подростковом возрасте. В таких случаях мир продолжает представляться человеку расщепленным на «хороший и плохой», что вызывает невротические и пограничные симптомы в будущем.

Фиксация на фазе сепарации-индивидуации, то есть неправильное или неполное прохождение этой фазы наблюдается у большого количества пациентов с неврозами. Для них характерна высокая тревожность, аффекты ярости и гнева, если мир не выполняет их требования. Такие вспышки часто сменяются чувством смирения и зависимости. Главный конфликт этих неврозов вращается вокруг основной проблемы субфазы воссоединения – борьбы между желанием иллюзорного всемогущества и исполнения желаний, и ощущением своей беспомощности. Такие люди не могут найти оптимальную дистанцию между собой и другими. С одной стороны они жаждут слияния с любимым объектом, а с другой стороны, боятся быть поглощенным им.

Закончить мне хочется словами Вильгельма Райха, который почти сто лет назад отметил, что психотерапевты и психологи 98% своей деятельности отводят лечению неврозов и лишь 2% — оптимальному и гармоничному воспитанию. Как мы сейчас понимаем, все психологические проблемы – это «болезни развития», обусловленные сложностями ранних детско-родительских отношений. И при правильном подходе многих проблем можно избежать.

Ирония и трагедия современного счастья.

Ирония и трагедия современного счастья.

Расщепление.
Одиночество и пустота — привычные спутники современной души, как дюреровская смерть вечный спутник всадника и зодчий его Рока. Но является Дюрер предсказателем нашего бытия? В чем истоки этого состояния? Каждое наше действие, каждый жест, каждое слово — это сознательный и бессознательный акт внутренних объектных отношений между Я и впитанным образом значимого лица из прошлого и каждый этот жест и Слово обернуто эмоций и активировано влечением. Но мы расщепляем эти отношение, эти важные и уникальные моменты нашей жизни от того, что определяет их и заставляет ценить и главное — переживать — от эмоций. Мы облекаем их на автоматизм, бессмысленность и обесцвеченность. Все сливает в поток однотипных серый отношений, которые не запоминаются, вся жизнь становится пресной, лишаясь красок истинных спонтанных жестов и эмоций. Мы подавляем свою жизнь. Что же заставляет нас это делать? Что заставляет расщеплять действие и аффект?
Идеализация.
Это примитиваная защита ребенка в начале жизни, в процессе которой ребенок идеализирует образ родителя чтоб сохранить чувство безопасности и контакта с ним. Однако наше общество поощряет идеализацию 1 Необходимость соответствовать определенному уровню во всех сферах 2 необходимость ориентироваться на лучших, а порой недостижимо идеализированных представителей массмедиа 3 защищаясь идеализацией от границ внешнего мира и уходя в мир предложенных фантазий. Идеализация рождает фрустрацию: ожидания от жизни, от творчества, от работы….идеализированный образ недостижим, пугающий своим совершенством и потому легче забыться, отрицать свою фрустрацию, боль, ущербность, как и иные чувства, сводя свою жизнь к бесконечной череде ложных(от ложногоЯ), серых и однотонных событий, живя в постоянном напряжении, превращая бытие в громадный сизифов валун , который надо поднимать в гору в знак наказания за сам факт рождения. Всадник склонил голову перед своим спутником, признавая свой Рок, но я уверен, что в отличии от него, мы всегда в силах изменить свою судьбы, осознав ее, став тем предсказателем, который в силах преодолеть волю богов и снять проклятие, отбросив в сторону валун, осознать радость каждого жеста, спонтанность и уникальность себя и своей жизни, создав из своей жизни внутренний не идеализированный и не плохой, от которого бежал, а хороший образ Матери-жизни.

В.Гриздак (психоаналитическая психотерапия)

Детский сад/школа/институт как инвалидирующее окружение.

Друзья, напишу несколько однобоко — свое мнение на вопрос с одной позиции, поскольку иных ракурсов на проблему множество и они не вместятся в рамках маленького поста. Задача поста не найти виноватых, но очертить проблему.

Детский сад/школа/институт как инвалидирующее окружение.

Впервую очередь определение этого понятия.
«Инвалидирующее окружение – это такое окружение, в котором выражение индивидом своих эмоциональных переживаний сталкивается с переменчивыми, неадекватными и обостренными реакциями. Другими словами, чувства индивида не признаются или игнорируются его окружением; за ними часто следует наказание. »

Детский сад.
Ребенок на определенном этапе своего взросления сталкивается с тем, что его отрывают от значимого лица и направляют в общественное заведение — детский сад, наиболее значимыми из всех причин подобной ситуации — необходимость родителей иметь свободное время для реализации иных социальных нужд. При этом в рамках социальной группы ребенок сталкивается с необходимостью регулировать свой социальный статус в конкурирующей среде, соответсвовать требованиям воспитателей и значимых в этом социуме лиц, учится правильно реагировать в рамках группы на угрозы. Степень успешности адаптации в данный конкурентных условиях будет зависить от множество как врожденных факторов, так и факторов раннего взаимодейтвия с родителями и формирования защит и специфики объектных отношений. Конфронтация с окружением заставляет ребенка адаптироваться теми привычными методами, которые соответсвуют его уровню развития психики. Инвалидирующий фактор состоит в том, что если уровень стресса превышает возможности адаптации ребенок оказывается под угрозой развития психических заболеваний. Поэтому изначально необходимо уделить максимальное внимание профилактики этой проблемы как со стороны родителей, так и со стороны учреждений.

Школа.
«Неудача или любое отклонение от норм социального успеха приписывается недостатку мотивации или дисциплины, недостаточным усилиям и т. п. Позитивные убеждения и планы действий, выражение положительных эмоций могут подобным образом не признаваться окружением или приписываться недостаточной проницательности, наивности, идеалистичности и инфантильности индивида. В любом случае личные переживания и эмоции индивида не считаются адекватными реакциями на события.»

Школа на данный момент формулирует задачу не привить любовь к знаниям, а все таки директивно внедрить средний уровень знаний в ребенка. Помимо давления со стороны образовательной системы с ее требованиями, ребенок сталкивается с отношениями с учителями, которые могут как помогать ему, так, и в силу своих проблем, быть причиной инвалидизации, так же главным инвалидизирующим фактором становится возрастающая конкуренция среди сверстников в группе, борьба за социальный статус обретает более жесткие формы, большенство же преподавателей считают, что это не относится к их компетенции. Один из важный инвалидизирующих факторов — обязанности родителей по домашней подготовке к школе. Значимое лицо, которое может контейнировать и успокоить ребенка после стресса в школе, обязывают директивно требовать выполнения стрессующих действий.
Подведя итог:
«недостаточное соответствие имеет место, если возникают несообразности и дисгармония между возможностями и требованиями окружения, с одной стороны, и возможностями и характеристиками ребенка – с другой. В этих случаях возникают неадаптивные функции и искаженное развитие»

Оценочное суждение о способностях ребенка и в целом о нем, на основании строгих усредненных критериев, целью которых создание максимально продуктивного и удобного социального элемента, противопоставляет индивидуальное творческое Я и социальное Я, что вызывает внутреннее напряжение и фрустрацию ожиданий ребенка, заставляя его смериться с необходимостью подчинения и развитию Ложного Я(Винникот). Такая ситуация может привести к доминировованию примитивных защит как изоляция — уход в себя, фантазии, дихотомическому мышлению из за расщепления, доминированию садистических импульсов и эмоциональной нестабильности.

Факторы провоцирующие инвалидизацию:
1 несоотвествия требованием социальной группы
2 отсутствие поддержки значимых лиц
3 врожденная гиперчувствительность к инвалидизирующим факторам, низкая стрессоустойчивость
4 приобретенная вследствии развития гиперчувствительность и низкая стрессоустойчивость

Факторы помогающие преодолеть или избежать:
1 требование группы не травмируют психику ребенка из за соотвествия ожиданиям ребенка или способности ребенка адаптироваться к ним не подавляя свои.
2 значимые люди способны поддержать и снизить стресс от взаимодействия с инвалидирующей средой

Вывод о некоторых возможный последствиях инвалидирующего окружения со слов Лайнен:
«Я полагаю, что инвалидирующее окружение с высокой вероятностью приведет к развитию у последнего ПРЛ.»

Цитаты взяты из книги Когнитивно-поведенческая терапия пограничного расстройства личности. Лайнен (DBT)

 

Гриздак В.С.