Истинное Я

Детский психоанализ. МЕЛАНИ КЛЯЙН Психоаналитическая игровая техника: ее история и значение.(1955)

То, что предлагаемая вашему вниманию статья в основном посвящена игровой техника, объясняется соображением, что моя работа с детьми и взрослыми и мой вклад в психоаналитическую теорию в целом в конечном счете основаны на игровой технике, созданной в результате работы с маленькими детьми. Это не означает, что вся моя дальнейшая работа была прямым приложением игровой техники, но достигнутое мной понимание раннего развития, бессознательных процессов и природы интерпретаций, которые могут дать доступ к бессознательному, оказало далеко идущее влияние на мою работу с более старшими детьми и взрослыми пациентами.

Я собираюсь, таким образом, кратко описать шаги, которыми развивалась моя работа из психоаналитической игровой техники, но не буду пытаться дать полный обзор моих открытий. В 1919 году, когда я начала работу над первым случаем, психоаналитическая работа с детьми уже велась, в частности, доктором Hug-Hellmuth (1921). Однако, она не проводила психоанализ детей до шести лет и, хотя она и использовала рисование и случайные игры в качестве материала, она не развила это в специальную технику.

В то время, когда я начала работу, установился принцип, согласно которому интерпретации следует делать очень бережно. За небольшими исключениями психоаналитики не исследовали более глубокие слои бессознательного — у детей такое исследование считалось потенциально опасным. Этот осторожны подход нашел свое отражение в том, что и тогда, и многие годы с тех пор, психоанализ считался применимым только к детям начиная с латентного периода.

Моим первым пациентом был пятилетний мальчик. Я называла его “Фриц” в моих самых ранних статьях. Вначале я думала, что будет достаточным повлиять на поведение матери. Я говорила, что ей следует поощрять ребенка обсуждать с ней более свободно многие невысказанные вопросы, которые, очевидно, были у него на уме и препятствовали его интеллектуальному развитию. Это дало хороший эффект, но удовлетворительного облегчения невротических симптомов не произошло, и вскоре было решено, что я буду анализировать его. Начав анализ, я отошла от некоторых установившихся правил, поскольку я интерпретировала то, что считала наиболее срочным в материале, представленном мне ребенком, и сконцентрировал свой интерес на его тревогах и защитах против них. При этом я столкнулась с серьезными проблемами. Тревоги во время анализа этого первого случая были очень сильные, и, хотя я черпала силы в вера, что я веду работу в правильном направлении, когда наблюдала облегчение тревоги вновь и вновь под действием моих интерпретаций, временами интенсивность свежей тревоги, которая обнаруживалась , приводила меня в смятение. В одном их таких случаев я обратилась за советом к доктору Карлу Абрахаму. Он ответил, что, т.к. мои интерпретации до сих пор часто давали облегчение, и анализ, очевидно, имел прогресс, он не видит оснований для изменения подхода. Я почувствовала себя ободренной его поддержкой, и так произошло, что в последующие несколько дней тревога ребенка, которая достигла критической стадии, значительно уменьшилась, приведя к дальнейшему улучшению. Убежденность, которой я достигла в этом анализе, сильно повлияла на весь ход моей аналитической работы.

Лечение проводилось в доме ребенка с его собственными игрушками. Этот анализ был началом психоаналитической игровой техники, поскольку с самого начала ребенок выражал свои фантазии и тревоги главным образом в игре, и я постоянно интерпретировала ему их значение, в результате чего в игре возникал дополнительный материал. Т.е., я с этим пациентом, по существу, уже использовала метод интерпретирования, который стал характерной чертой моей техники. Этот подход аналогичен фундаментальному принципу психоанализа — принципу свободных ассоциаций. Интерпретируя не только слова ребенка, но также его действия с игрушками, я применила этот базовый принцип к мышлению ребенка, чьи игры и разнообразная деятельность — фактически, его поведение в целом. — являются средством выражения того, что взрослые выражают преимущественно словами. Я также руководствовалась двумя другими принципами психоанализа, установленными Фрейдом, которые я с самого начала рассматривала как фундаментальные: что исследование бессознательного есть основная задача психоаналитической процедуры, и что анализ переноса есть средство достижения этой цели.

Между 1920 и 1923 годами я приобрела дальнейший опыт анализа детей, но определенным шагом в развитии игровой техники стало лечение девочки в возрасте двух лет и девяти месяцев, которую я анализировала в 1923 году. Я проводили детали этого случая под именем “Рита” в моей книге “Детский психоанализ”. Рита страдала от ночных кошмаров и фобии животных, была очень амбивалентна по отношению к матери, в тоже время цеплялась за нее в такой степени, что ее с трудом можно было оставить одну. Она имела выраженный обсессивный невроз и временами впадала в депрессию. Ее игра была очень заторможенной и ее неспособность переносить фрустрации сделали ее воспитание исключительно сложным. У меня были сильные сомнения о том, как лучше взяться за этот случай, т.к. анализ столь маленького ребенка был совершенно новым делом. Первая сессия, казалось, подтвердила мои опасения. Рита, когда ее оставили со мной в ее детской, сразу же проявила признаки негативного переноса: она была тревожна и молчалива, и очень скоро попросила выйти в сад. Я согласилась и вышла вместе с ней — я могу добавить, под бдительным взором ее матери и тети, которые восприняли это как знак провала. Они были очень удивлены, когда увидели, что Рита настроена довольно дружелюбно ко мне, когда мы вернулись в детскую через десять или пятнадцать минут. Объяснение этого изменения состоит в следующем. Когда мы были в саду, я проинтерпретировала ее негативный перенос (что опять было против обычной практики). Из нескольких ее высказываний, и из факта, что она стала менее испуганной, когда мы вышли из детской, я сделала вывод, что она особенно боялась чего-то, что я могу сделать с ней, когда мы были одни в комнате. Я проинтерпретировала это, и, ссылаясь на ее ночные кошмары, связала ее подозрительность ко мне как враждебной незнакомке с ее страхом, что плохая женщина нападет на нее, когда она будет одна ночью. Когда через насколько минут после этой интерпретации я предложила вернуться в детскую, она с готовностью согласилась. Как я уже упоминала, у Риты были заметные задержки в игре, и вначале она почти ничего не делала, кроме как навязчиво одевали и раздевала ее куклу. Но вскоре я пришла к пониманию тревог, лежащих в основе ее навязчивости, и проинтерпретировала их. Этот случай усилил мою растущую убежденность, что необходимым предварительным условием психоанализа ребенка является понимание и интерпретация фантазий, чувств, тревог и переживаний, выражаемых в игре, или, если игровая активность заторможена, причин этих задержек.

Как и в случае Фрица, я вела этот анализ в доме ребенка и с ее собственными игрушками, но в ходе этого лечения я пришла к выводу, что психоанализ не следует проводить в доме ребенка. Я обнаружила, что, хотя она сильно нуждалась в помощи, и ее родители решили, что мне следует попытаться проанализировать ее, отношение ее матери ко мне было очень амбивалентно, и атмосфера в целом была враждебной по отношению к лечению. Еще более важным я нашла то, что ситуация переноса — главная опора психоаналитической процедуры — может установиться и поддерживаться, только если пациент будет способен почувствовать, что консультационная комната или комната для игр, а на самом деле весь анализ, есть нечто отдельное от его обычной домашней жизни. Только при этих условиях мы сможем преодолеть его сопротивления против переживания и выражения мыслей, чувств и желаний, которые несовместимы с общепринятыми, и, в случае детей, ощущаются противоположными тому, чему их учили.

Я сделала дальнейшие важные наблюдения при анализе девочки семи лет, также в 1923 году. ЕЕ невротические трудности, по-видимому, не были серьезными, но ее родители некоторое время беспокоились относительно ее интеллектуального развития. Хотя она была совершенно разумной, она не дружила со сверстниками, не любила школу и иногда прогуливала уроки. Ее отношение к матери, которое сначала было любящим и доверчивым, изменилось, как только она пошла в школу: она стала скрытной и молчаливой. Я провела с ней несколько сессий, не достигнув хорошего контакта. Было ясно, что она неохотно рассказывала об этом, равно как и из других замечаний, я имела возможность сделать несколько интерпретаций, которые дали некоторый материал. Но у меня было впечатление, что я не смогу далеко продвинуться таким образом. Во время следующей сессии, когда она опять была невосприимчивой и замкнутой, я оставила ее, сказав, сто вернусь через несколько минут. Я пошла в свою собственную детскую комнату, собрала несколько машинок, кубики и игрушечный поезд, положила все это в коробку и вернулась к пациентке. Девочка, которая не хотела рисовать или делать еще что-нибудь, заинтересовалась маленькими куклами и сразу начала играть. Из этой игры я сделала вывод, что две из игрушечных фигурок представляют собой ее и маленького мальчика, товарища по школе, о котором я уже слышала раньше. По-видимому, существовал какой-то секрет, связанный с поведением этих фигурок, и что остальные игрушечные люди, которые наблюдали за ними и докучали им, за это были помещены поодаль. Деятельность этих двух игрушечных человечков приводила к катастрофе, к падению или столкновению с машинками. Это сопровождалось знаками возрастающей тревоги. В этот момент я проинтерпретировала, со ссылкой на детали ее игры, что, возможно, между ней и ее товарищем произошли какие-то сексуальные действия, и что она испугалась, что это обнаружат, и поэтому стала относиться недоверчиво к другим людям. Я подчеркнула, что во время игры она стала тревожной и, казалось, была готова прекратить игру. Я напомнила ей, что она не любила школу , и что это может быть связано с ее страхом, что учитель может обнаружить ее отношения с ее школьным товарищем и накажет ее. Кроме того, она боялась и поэтому не доверяла своей матери, и сейчас, похоже, испытывает те же чувства ко мне. Эффект от этой интерпретации был потрясающим: ее тревога и недоверие сначала усилились, но очень скоро отступили и им на смену пришло заметное облегчение. Изменилось ее выражение лица, и, хотя она ни соглашалась, ни отрицала то, что я сказала, она проявила свое согласие тем, что стала продуцировать новый материал, и более свободным поведением в игре и разговоре; ее отношение ко мне также стало намного более дружелюбным и менее подозрительным. Конечно, негативный перенос, чередуясь с положительным переносом, возникал вновь и вновь, но, начиная с этой сессии, в анализе появился заметный прогресс. Одновременно произошли благоприятные изменения, как мне сообщили, в ее отношении к ее семье — частности, к ее матери. Ее нелюбовь к школе уменьшилась и она стала больше интересоваться уроками, но ее задержки в учебе, связанные с глубокими тревогами, разрешились только в ходе длительного лечения.

II

Я рассказала, как использование игрушек, которые я держала специально для маленьких пациентов в коробке, в которой я их сначала принесла, оказалось существенным для ее анализа. Этот опыт, как и другие, помог мне решить, какие игрушки лучше использовать для психоаналитической игровой техники. Я нашла существенным использование маленьких игрушек, потому что их число и разнообразие позволяют ребенку выражать широкий спектр фантазий и переживаний. Для этой цели важно, чтобы эти игрушки были немеханические, и человеческие фигурки, различаясь только по цвету и размеру, не обозначали бы специального занятия. Их простота позволяет ребенку использовать их в различных ситуациях, в соответствии с материалом, возникающим в его игре. Факт, что он может таким образом представить одновременно множество переживаний и фантазий или актуальных ситуаций, также делает возможным для нас достижение более ясной картины работы его мышления.

Вместе с простотой игрушек обстановка в игровой комнате должна быть тоже простой. Она не должна содержать ничего кроме того, что требуется для психоанализа. Игрушки каждого ребенка хранятся отдельно, и таким образом он знает, сто его игрушки и его игры и ними, которые эквивалентны ассоциациям взрослых, известны только аналитику и ему. Коробка, в которой я вначале принесла игрушки маленькой девочке, описанной выше, стала прототипом индивидуального хранилища, которое является частью интимных отношений между аналитиком и пациентом, характерных для психоаналитическое ситуации переноса.

Я не утверждаю, что психоаналитическая игровая техника зависит полностью от моего особого выбора игрового материала. В любом случае, дети часто спонтанно приносят свои собственные вещи и игра с ними входит, конечно, как материал, в аналитическую работу. Но я полагаю, что игрушки, предоставляемые аналитиком, должны быть в целом такого типа, как я сказала, т.е. простыми, маленькими и немеханическими.

Игрушки, однако, не единственный реквизит игрового анализа. Дети проводят много времени, занимаясь с чашкой для мытья рук, рядом с которой имеет несколько маленьких чашечек, стаканчики и ложечки. Они часто рисуют, пишут, вырезают, чинят игрушки, и так далее. Иногда они играют в игры, в которых они приписывают роли аналитику и себе, например, играя в магазин, доктора и пациента, школу, маму и ребенка. В этих играх ребенок часто берет себе роль взрослого, не только выражая свое желание поменяться ролями, но и чтобы продемонстрировать то, как он чувствует, как ведут себя по отношению к нему родители или другие взрослые — или как должны себя вести. Иногда он дает выход его агрессивности и чувству обиды, становясь, в роли родителя, садистическим к ребенку, представленному аналитиком. Принцип интерпретации остается тем же, независимо от того, представлены фантазии с помощью игрушек или драматизации, т.к., какой бы материал не использовался, существенно, чтобы применялись аналитические принципы, лежащие в основе техники.

Агрессивность выражается различными путями в детских играх, прямо либо косвенно. Часто ломаются игрушки, или, если ребенок агрессивен, он набрасывается с ножом или ножницами на стол или кусочки дерева; вода или краска разбрызгиваются, и комната начинает походить на поле боя. Важно позволять ребенку выражать его агрессивность, но еще более важно понимать, почему именно в этот момент в ситуации переноса возникли деструктивные импульсы и проследить их последствия в уме ребенка. Очень часто вскоре может возникать чувство вины вслед за тем, как ребенок, например, сломает игрушку. Эта вина относится не только к реальному причиненному вреду, но и к тому, что игрушка представляет собой в бессознательном ребенка, например, маленького брата или сестру, или родителей, поэтому интерпретации должны иметь дело также и м этими более глубокими уровнями. Иногда из поведения ребенка по отношению к аналитику мы можем сделать вывод, что не только вина, но и тревога преследования могут быть результатом его деструктивных импульсов и что он боится возмездия.

Как правила, я способна объяснить ребенка, что я не буду допускать физического нападения на меня. Такие отношение не только защищает психоаналитика, но важно для анализа в целом, поскольку такие нападения, если не придерживаться границ, способны возбудить у ребенка избыточную вину и тревогу преследования, и поэтому добавят трудностей в лечение. Меня иногда спрашивают, каким методом я предотвращаю физические нападения, и я думаю, ответ будет заключаться в том, что я стараюсь не подавлять агрессивные фантазии ребенка, фактически, он имеет возможность выражать их другими путями, включая словесные атаки в мой адрес. Чем больше я способна вовремя проинтерпретировать мотивы агрессивности ребенка, тем более вероятно, что ситуация не выйдет из-под контроля. Однако, с некоторыми детьми-психотиками иногда бывает очень трудно защитить себя от их агрессивности.

III

Я обнаружила, что отношения ребенка к игрушке, которую он сломал, очень показательно. Он часто откладывает эту игрушку, представляющую, например, брата или сестру, или родителей, и игнорирует ее некоторое время. Это означает нелюбовь к поврежденному объекту из-за страха преследования, страха, что атакованная персона (представленная игрушкой) станет опасной и требующей возмездия. Чувство преследования может быть столь сильным, что оно перекрывает чувство вины и депрессию, которые также часто возникают после нанесения вреда. Или вина и депрессия могут быть столь сильны, что они сами приводят к усилению чувства преследования. Однако, однажды ребенок станет искать сломанную игрушку и в своем ящичке. Это означает, что после того, как мы смогли проанализировать некоторые важные защиты, таким образом уменьшив чувство преследования и сделав возможным появление чувства вины, возникла потребность совершить репарации. Когда это случается, мы можем также заметить, что происходят изменения в отношении ребенка к конкретному лицу, которое представляла игрушка, или изменения в его отношениях в целом. Это изменение подтверждает наше впечатление, что тревога преследования уменьшилась и что вместе с чувством вины и желанием совершать репарации, чувство любви, которое сдерживалось избыточной тревогой, выступает на первый план. У других детей, или у этого же ребенка на более поздней стадии анализа, вина и желание совершать репарации может следовать сразу же за актом агрессии, и нежность к брату или сестре, которым, возможно, в фантазии причинен вред, становится явной. Важность этих изменений для формирования характера и объектных отношений, также как и для душевного равновесия, трудно переоценить.

Существенной частью интерпретативной работы является то, что она должна идти в ногу с колебаниями между любовью и ненавистью, между счастьем и удовлетворением с одной стороны и тревогой преследования и депрессией с другой. Это означает, что аналитик не должен проявлять неодобрение того, что ребенок сломал игрушку, он не должен, однако, поощрять ребенка выражать его агрессивность или внушать ему, что игрушку надо починить. Другими словами, ему следует позволять ребенку выражать его эмоции и фантазии так, как они возникают. Также всегда было частью моей техники отсутствие воспитательного или морального влияния, я всегда придерживалась только психоаналитической процедуры, которая, если изложить ее кратко, состоит в понимании мышления пациента и сообщении ему, что там происходит.

Множество эмоциональных ситуаций, которые можно выразить с помощью игры, безгранично: например, разочарование и отверженность, ревность одновременно к отцу и матери, или к братьям и сестрам, агрессивность в сочетании с такой ревностью, удовольствие от наличия друга по играм и союзника против родителей; чувства любви и ненависти к новорожденному или ожидаемому ребенку, равно как и вытекающие отсюда тревогу, вину и стремление совершать репарации. Мы также находим в играх детей повторение актуальных переживаний и деталей повседневной жизни, часто переплетенных с его фантазиями. Показательно, что иногда очень важные актуальные события в его жидни не отражаются в его игре или в его ассоциациях, и что все внимание временами обращено на кажущиеся незначительными события. Но эти назначительные события очень важны для него, потому что они возбуждают его эмоции и фантазии.

IV

У многих детей имеются задержки в игре. Такие задержки обычно не полностью препятствуют игре, но могут приводить к быстрому прерыванию игры. Приведу пример маленького мальчика, которого мне привели только на одно интервью (планировался его анализ в будущем, но в то время его родители вместе с ним уезжали за границу). У меня на столе было несколько игрушек, он сел и начал игру, в которой вскоре произошел несчастный случай, столкновение и падение игрушечных людей, которых он старался поставить вновь. Во всем этом он проявлял много тревоги, но, поскольку никакого лечения пока не имелось в виду, я воздержалась от интерпретаций. После того, как он несколько минут тихо проспал в своем кресле, он сказал: “Хватит играть”, — и вышел. Я знала по своему опыту, что если бы это было началом лечения и я бы проинтерпретировала тревогу, проявленную в его действиях с игрушками, и соответствующий негативный перенос ко мне, я уменьшила бы тревогу настолько, чтобы он смог продолжить игру.

Следующий пример поможет мне показать некоторые причины задержек в игре. Мальчик трех лет и девяти месяцев, которого я описала под именем “Питер” в книге “Детский психоанализ”, был очень невротичный. Упомяну некоторые из его трудностей: он был не способен играть, не мог переносить малейшие фрустрации, был робкий, жалобный и больше походил на девочку, хотя временами был агрессивный и властный, очень амбивалентный к своей семье и сильно фиксирован на своей матери. Она сказала мне, что Питер сильно изменился в худшую сторону после летнего отпуска, когда он в возрасте 18-ти месяцев спал в одной комнате с родителями и имел возможность наблюдать их половые сношения. В это лето он стал трудно управляемым, плохо спал по ночам и вновь ночью стал пачкать свою кровать, что он уже не делал несколько месяцев. До этого времени он играл достаточно свободно, но с этого времени он прекратил играть и стал очень деструктивным по отношению к своим игрушкам, но ничего не делал с ними другого, кроме как ломал их. Через некоторое время после этого родился его брат, и это усилило все его трудности.

В первой сессии Питер начал играть, вскоре он столкнул две лошадки вместе, и повторял это действие с другими игрушками. Он также упомянул, что у него есть маленький брат. Я проинтерпретировала ему, что лошадки и другие вещи, которые вталкивались вместе, представляли собой люде, интерпретация, которую он сначала отверг, а затем принял. Он вновь столкнул лошадок вместе, сказав, что они собираются спать, прикрыл их кубиками и добавил: “Сейчас они совсем умерли, я их похоронил” Он поставил машинки друг за другом в ряд, что, как стало ясно позднее из анализа, символизировало пенис его отца, и заставил их двигаться вперед, затем внезапно остановил движение и разбросал их по комнате, приговаривая: “Мы всегда немедленно уничтожаем наши рождественские подарки, мы нечего не хотим”. Уничтожение его игрушек таким образом в его бессознательном представляло уничтожение гениталий его отца. В течение этого первого часа он действительно сломал несколько игрушек.

Во время второй сессии Питер повторил некоторый материал первого часа, в частности, столкновения вместе машин, лошадок и т.п., вновь говорил о своем младшем брате, после чего я проинтерпретировала, что он показывает мне, как его мама и папа сталкивают их гениталии (конечно, используя его собственные слова для гениталий), и что их действия привели к рождению его брата. Эта интерпретация дала много нового материала и пролила свет на его очень амбивалентное отношение к его маленькому брату и к отцу. Он положил игрушечного мужчину на кубик, который он назвал постелью, сбросил его и сказал, что он умер и разорен. Затем он вновь разыграл эту сцену с двумя игрушечными мужчинами, выбрав фигурки, которые он сломал до этого. Я проинтерпретировала, что первый игрушечный мужчина представлял его отца, которого он хотел сбросить с постели матери и убить, и что один из двух игрушечных мужчин вновь представлял его отца, а другой представлял его самого, с кем отец должен был сделать то же самое. Причина, по которой он выбрал две сломанные фигурки, заключалась в том, что он чувствовал, что и его отцу, и ему будет причинен вред, если он нападет на отца.

Этот материал иллюстрирует ряд моментов, из которых я упомяну только один или два. Так как то, что Питер был свидетелем полового сношения его родителей, оказало на него заметное влияние, и привело к таким сильным эмоциям, как ревность, агрессивность и тревога, это было первым, что он выразил в своей игре. Без сомнения, у него в дальнейшем не сохранилось какое-либо сознательного воспоминания от этом переживании, оно выло вытеснено, и для него было возможно только его символическое выражение. Я имею основания полагать, что если бы я не проинтерпретировала, что игрушки, которые сталкивались, были людьми, он, возможно, не смог бы продуцировать материал, который появился во время второго часа. Более того, если бы я во второй час не смогла показать ему причины его задержки в игре, интерпретируя повреждения, причиненные игрушкам, он, вероятно, — как он это делал в обычной жизни, — прекратил бы игру после столкновения игрушек.

Есть дети, которые в начале лечения не могут играть даже так, как Питер, или как маленький мальчик, которого привели только не одно интервью. Однако, очень редко явление, чтобы ребенок полностью игнорировал игрушки, разложенные на столе. Даже если он отворачивается от них, он обычно дает аналитику возможность понять мотивы его нежелания играть. Детский аналитик также может получить материал для интерпретации другими путями. Любая деятельность, например, вырезание из бумаги или разрезание ее на куски, каждая деталь поведения, такая как изменение позы или выражения лица, могут дать ключ к тому, что происходит в голове ребенка, возможно, в связи с тем, что аналитик слышал о его трудностях от родителей.

Я достаточно много говорила о значении интерпретаций в игровой технике и проиллюстрировала рядом примеров их содержания. Это привело меня к вопросу, который мне очень часто задают: “Неужели маленькие дети могут понять такие интерпретации?” Мой опыт и опыт моих коллег говорит о том, что если интерпретации относятся к самым ярким моментам в материале, они полностью понимаются. Конечно, детский аналитик должен делать эти интерпретации по возможности более краткими и ясными, следует также использовать при этом выражения самого ребенка. Но, если он переводит в простые слова существенные моменты представленного материала, он соприкасается с эмоциями и тревогами, которые наиболее действенны в данный момент, обычно следом за этим происходит сознательное и интеллектуальное понимание ребенком. Одно из многих интересных и удивляющих переживаний начинающего детского аналитика состоит в том, что он обнаруживает даже у очень маленьких детей способность к инсайту, которая чаще даже больше, чес у взрослых. В некоторой степени это объясняется тем фактом, что связь между сознательным и бессознательным теснее у маленьких детей, чем у взрослых, и что инфантильные вытеснения менее мощные. Я также полагаю, что интеллектуальные способности белей часто недооцениваются и, фактически, они понимают больше, чем о них думают.

Сейчас я проиллюстрирую свои высказывания о реакции маленьких детей на интерпретации. Питер, из анализа которого я привела уже некоторые детали, сперва протестовал против моей интерпретации, что игрушечный мужчина, которого он сбросил с “постели” и который “умер и разорен”, представлял его отца. (Интерпретация желания смерти любимому человеку обычно вызывает сильное сопротивление и у детей, и у взрослых). Во время третьего часа Питер вновь принес похожий материал, но теперь принял мои интерпретации и сказал задумчиво: “И если бы я был папой, и кто-то хотел сбросить меня с постели, убить и разорить меня, что бы я подумал об этом?” Это показывает, что он не только переработал, понял и принял мою интерпретацию, но и что он осознал гораздо больше. Он понял, что его собственные агрессивные чувства к отцу усиливали его страх перед отцом, и что он также проецировал свои собственные импульсы на отца.

Одним из важнейших моментов игровой техники всегда был анализ переноса. Как мы знаем, в переносе на аналитика пациент повторяет ранние эмоции и конфликты. Мой опыт свидетельствует о том, что мы можем оказать фундаментальную помощь пациенту, прослеживая его фантазии и тревоги в наших интерпретациях переноса к тому моменту, когда они возникли, — а именно, к младенческому возрасту и к отношению к его первым объектам. Вновь переживая ранние эмоции и фантазии и понимая их в отношении к его первичным объектам, он может, как и случалось, пересмотреть эти отношения в их основе, и таким образом эффективно уменьшить его тревоги.

V

Оглядываясь назад не первые годы моей работы, я хочу выделить несколько фактов. В начале этой статьи я упоминала, что при анализе моего самого первого детского случая я обнаружила, что мой интерес сконцентрировался не его тревогах и защитах против них. Мой особый интерес к тревоге вел меня все глубже и глубже в бессознательное и в жизнь фантазий ребенка. Этот специфический интерес противоречил психоаналитической точке зрения, что интерпретации не должны идти слишком глубоко и не следует давать их слишком часто. Я настаивала не своем подходе, несмотря на то, что это влекло за собой радикальные изменения в технике. Этот подход привел меня на новую территорию, т.к. он дал понимание ранних инфантильных фантазий, тревог и защит, которые в то время все еще оставались мало изученными. Это стало ясно для меня, когда я приступила к теоретическому формулированию моих клинических наблюдений.

Одним из феноменов, поразивших меня в анализе Риты, была жестокость ее Супер-эго. Я уже рассказывала в книге “Детский психоанализ”, как Рита любила играть роль строгой и наказывающей матери, которая обращалась с ребенком (представленным куклой или мной) очень безжалостно. Более того, ее амбивалентность в отношении к ее матери, чрезмерная потребность в наказании, ее чувство вины и ее ночные кошмары привели меня к пониманию того, что у этого ребенка в возрасте друх лет и девяти месяцев — и достаточно легко можно проследить и до существенно более раннего возраста — действовало жестокое и неумолимое Супер-эго. Я нашла подтверждение этого открытия при анализе других маленьких детей и пришла к выводу, что Супер-эго возникает на более ранних стадиях, чем это предполагал Фрейд. Другими словами, мне стало ясно, что Супер-эго, как он и представлял себе, является конечным продуктом развития, продолжающегося несколько лет. В результате дальнейших наблюдений я поняла, что Супер-эго есть нечто, что ребенок чувствует действующим внутри него определенным образом; что оно состоит из множества фигур, созданных на основе его опыта и фантазий, и что оно возникает на стадиях, когда он интернализирует (интроецирует) своих родителей.

Эти наблюдения, в свою очередь, привели, при анализе маленьких девочек, к открытию ситуации ведущей феминной тревоги: мать ощущается как первичный преследователь, который, как внешний и интернализированный объект, атакует тело ребенка и забирает из него воображаемых детей. Эти тревоги возникают их фантазий девочек о нападении на тело матери, чтобы отнять у нее его содержимое, т.е. фекалии, пенис отца и детей, в результате чего возникает страх возмездия аналогичным образом. Я нашла, что такие тревоги преследования скомбинированы или чередуются с глубокими чувствами депрессии и вины, и эти наблюдения привели меня к открытия жизненно важной роли, которую тенденции совершать репарации играют в душевной жизни. В этом смысле репарация более широкое понятие, чем понятие Фрейда “восстановление сделанного в обсессивном неврозе” и “реактивное образование”, т.к. оно включает в себя множество процессов, в результате которых Эго чувствует, что оно уничтожает вред, причиненный в фантазии, восстанавливает, предохраняет и оживляет объекты. Значение этой тенденции, тесно связанной с чувством вины, определяется также ее существенным вкладом в процессы сублимации и, таким образом, в душевное здоровье.

При изучении фантазий о нападении на тело матери я вскоре натолкнулась на анально- и уретрально-садистические импульсы. Я уже упоминала выше, что я обнаружила жестокость Супер-эго у Риты (1923) и что ее анализ в значительной мере помог мне понять пути, которыми деструктивные импульсы, направленные на мать, становятся причиной чувства вины и преследования. Один из случаев, в результате которого мне стала ясна анально- и уретрально-садистическая природа этих деструктивных импульсов, был случай Труди, девочки трех лет и трех месяцев, которую я анализировала в 1924 году. Когда она пришла ко мне на лечение, она страдала от различных симптомов, таких как ночные кошмары и недержание мочи и кала. В начале анализа она сказала мне притвориться, будто я в постели и сплю. Затем она сказала, что собирается напасть на меня и заглянуть мне в попу, чтобы посмотреть на фекалии (которые, как я поняла, также представляли собой детей) и что она собирается вынуть их оттуда. После таких нападений она пряталась в углу, изучая, играя, будто она в постели, накрывала себя подушками (которые должны были защищать ее тело и также представляли собой детей), в то же время она действительно обмочилась и явно показывала, что боится, что я на нее нападу. Ее тревога, связанная с опасной интернализированной матерью, подтвердила выводы, которые я первоначально сделала при анализе Риты. Оба эти анализа были кратковременны, в частности из-за того, что родители сочли, что были достигнуты достаточные улучшения.

Вскоре после этого я пришла к убеждению, что такие деструктивные импульсы и фантазии всегда можно проследить до орально-садистических. Фактически, Рита уже показала это достаточно ясно. Однажды она испачкала лист бумаги, разорвала его, бросила кусочки в стакан с водой, поднесла его к губам, будто бы собираясь пить, и сказала шепотом: “Умершая женщина”. То, что она разорвала и утопила в воде кусочки бумаги, я поняла как выражение фантазий о нападении не мать и убийстве ее, что привело к страху возмездия. Я уже говорила, что именно с Труди я стала уверена в специфической анально- и уретрально-садистической природе таких атак. Но в других анализах, проведенных в 1924 и 1925 годах (Рут и Питер, оба случая приведены в книге “Детский психоанализ”), я также осознала фундаментальную роль, которую орально-садистические импульсы играют в деструктивных фантазиях и соответствующих тревогах, таким образом найдя в анализе маленьких детей полное подтверждений открытий Абрахама. Эти анализы, давшие мне дальнейшее поле для наблюдений, поскольку они продолжались дольше, чем анализ Риты и Труди, привели меня к более полному пониманию фундаментальной роли оральных желаний и тревог в душевном развитии, нормальном и патологическом.

Как я уже упоминала, я уже распознала у Риты и Труд интернализацию атакованной и, следовательно, пугающей матери — жестокое Супер-эго. Между 1934 и 1926 годами я анализировала девочку, которая действительно была очень больна. Из ее анализа я узнала много специфических деталей такой интернализации и о фантазиях и импульсах, лежащих в основе параноидной и маниакально-депрессивной тревог, т.к. я пришла к пониманию оральной и анальной природы ее процессов интроекции и ситуаций внутреннего преследования, которые они порождают. Я также стала лучше осознавать пути, которыми внутреннее преследование влияет, посредством проекции, на отношение к внешним объектам. Интенсивность ее зависти и ненависти безошибочно показывала их происхождение от орально-садистического отношения к груди ее матери и была связана с началом ее Эдипова комплекса. Случай Эрны существенно помог мне в подготовке обоснования для ряда выводов, которые я представила на 10-м Международном психоаналитическом конгрессе в 1925 году, в частности, точку зрения, что раннее Супер-эго, основанное в период самого разгара орально-садистических импульсов и фантазий, лежит в основе психозов — точка зрения, которую я двумя годами позже развила, подчеркнув значение орального садизма при шизофрении.

Одновременно с анализами, которые я только что описала, я смогла проделать интересные наблюдения, касающиеся ситуаций тревоги у мальчиков. Анализ мальчиков и взрослых мужчин полностью подтвердил точку зрения Фрейда, что у мужчин ведущим является страх кастрации, но я обнаружила, что вследствие ранней идентификации с матерью (феминная позиция, которая возвещает о начале Эдипова комплекса) тревога о нападении на тело изнутри имеет большое значение и у мужчин, и у женщин, и различными путями влияет на их кастрационные страхи.

Тревога, происходящая от фантазий о нападении на тело матери и отца, которого, как предполагается, она содержит, оказалась у обоих полов лежащей в основе клаустрофобии ( которая включает в себя страх быть заключенным в материнском теле или быть погребенным в нем). Связь этих тревог с кастрационным страхом можно увидеть, например, в фантазии о потере пениса или разрушении его внутри матери — фантазиях, которые могут привести к импотенции.

Я увидела, что страхи, связанные с нападением на материнское тело и страх нападения со стороны внешних и внутренних объектов имеет специфическое качество и интенсивность, говорящие об их психотической природе. При изучении отношения ребенка к интернализированным объектам становятся ясными различные ситуации внутреннего преследования и их психотическое содержание. Более того, обнаружение того, что страх возмездия имеет источником собственную агрессивность, привело меня к выводу, что первоначальные защиты Эго направлены против тревоги, возбуждаемой деструктивными импульсами и фантазиями. Снова и снова, когда эти психотические тревоги прослеживались до их источника, обнаруживалось, что они имеют происхождение в оральном садизме. Я обнаружила также, что орально-садистическое отношение к матери и интернализация поглощенной и, следовательно, поглощающей груди создает прототип всех внутренних преследователей; и более того, что интернализация повреждений и, следовательно, опасной груди с одной стороны, и удовлетворяющей и помогающей груди с другой, составляет ядро .супер-эго. Другой вывод заключался в том, что, хотя оральные тревоги возникают первыми, садистические фантазии и желания из всех источников действуют на очень ранней стадии развития и частично перекрывают оральные тревоги. [overlap]

Значение инфантильных тревог, которые я только что описала, также было продемонстрировано в анализе очень больных взрослых, некоторые их них были пограничными психотическими случаями.

Другой опыт помог сделать мне дальнейшие выводы, сравнение несомненно страдающей паранойей Эрны и фантазий и тревог, которые обнаружила у менее больных детей, которых можно было назвать только невротичными, убедила меня в том, что психотические (параноидные и депрессивные) тревоги лежат в основе инфантильного невроза. Я также проделала аналогичные наблюдения при анализе взрослых невротиков. Все эти различные линии исследования привели к гипотезе, что тревоги психотической природы в некоторой степени являются частью нормального инфантильного развития и выражаются и перерабатываются в ходе инфантильного невроза. Чтобы открыть эти инфантильные тревоги анализ должен, однако, доходить до глубоких слоев бессознательного, и это относится одновременно и ко взрослым, и к детям.

Во введении к этой статье я уже подчеркивала, что мое внимание с самого начала было сфокусировано на тревогах ребенка, и что именно интерпретация их содержания оказалась тем средством, с помощью которого я смогла уменьшить эти тревоги. Чтобы сделать это, требуется полностью использовать символический язык игры, который, как я обнаружила, составляет существенную часть детского способа выражения. Как мы уже видели, кубик, маленькая фигурка, машинка не только представляют собой вещи, интересующие ребенка сами по себе, но в его игре с ними они также всегда имеют множество символических значений, связанных с его фантазиями, желаниями и переживаниями. Этот архаический способ выражения есть также тот язык, с которым мы знакомы по сновидениям, и подходя к игре ребенка способом, аналогичным интерпретации сновидений Фрейда, я обнаружила, что могу получить доступ к бессознательному ребенка. Однако, мы должны каждый раз рассматривать использование ребенком символов в связи с его конкретными эмоциями и тревогами и в отношении ко всей ситуации, представленной в анализе, просто обобщенный перевод символов является бессмысленным.

Значение, которое я придавала символизму, привело меня — по прошествии некоторого времени — к теоретическим выводам о процессе формирования символов. Игровой анализ показал, что символизм позволяет ребенку переносить не только интерес, но также фантазии, тревоги и вину на объекты, отличные от людей. Таким образом, в игре ощущается большое облегчение, и это один из факторов, делающих ее столь важной для ребенка. Например, Питер, о котором я уже говорила ранее, подчеркнул мне, когда я проинтерпретировала разрушение им игрушечной фигурки как представляющее нападение на его брата, что он не стал бы это делать с его реальным братом, он делает это только с игрушечным братом. Моя интерпретация, конечно, сделала для него ясным, что в действительность это был его брат, на кого он хотел напасть; но этот пример показывает, что только символическими средствами он мог в анализе выразить свои деструктивные стремления.

Я также пришла к выводу, что у детей сильные задержки способности к формированию и использованию символов, и следовательно, развивать жизнь фантазий, служат знаком серьезных нарушений. Я считаю, что такие задержки, и являющиеся их результатом нарушения в отношении к внешнему миру и реальности, есть характерная черта шизофрении.

Я могу также сказать, что я нашла имеющим большое значение с клинической и теоретической точки зрения, что я анализировала и детей, и взрослых. Таким образом я имела возможность наблюдать, как детские фантазии и тревоги все еще действуют у взрослых, и оценить у маленького ребенка, каким может быть его будущее развитие. Сравнивая тяжело больных, невротиков и нормальных детей, я находя, что инфантильные тревоги психотической природы являются причиной заболевания у взрослых невротиков, я пришла к выводам, которые были описаны выше.

VI

Прослеживая в анализе взрослых и детей развитие импульсов, фантазий и тревог до их источника, т.е. до чувств к груди матери (даже если ребенка не кормили грудью), я нашла, что объектные отношения начинаются сразу при рождении и возникают с первым опытом кормления, более того, что все аспекты душевной жизни связаны с этими объектными отношениями. Также выяснилось, что восприятие ребенком внешнего мира, которое вскоре начинает включать в себя его амбивалентное отношение к его отцу и к другим членам семьи, постоянно подвергается влиянию создаваемого внутреннего мира, и в свою очередь влияет на него, — и что внешняя и внутренняя ситуации всегда взаимозависимы, т.к. интроекция и проекция действуют бок о бок с самого начала жизни.

Наблюдения, что в уме ребенка мать первоначально появляется как хорошая и плохая грудь, отщепленные друг от друга, и что в течение нескольких месяцев, с ростом интеграции Эго противоположные аспекты начинают синтезироваться, помогли мне понять значение процессов расщепления и отдельного восприятия хороших и плохих фигур, также как и влияние этих процессов на развитие Эго. Следующий из этого опыта вывод, что депрессивная тревога возникает как результат синтеза Эго хороших и плохих (любимых и ненавидимых) аспектов объекта, привел меня в свою очередь к концепции депрессивной позиции, которая достигает своей кульминации к середине первого года жизни. Ей предшествует параноидная позиция, которая охватывает первые три или четыре месяца жизни и характеризуется тревогой преследования и процессами расщепления. Позже, в 1946 году, когда переформулировала мои взгляды на первые три или четыре месяца жизни, я назвали эту стадию (пользуясь выражением Фэрбэрна) параноидно-шизоидной позицией, и, детально изучая ее значение, стремилась скоординировать полученные мной данные о расщеплении, проекции, преследовании и идеализации.

Моя работа с детьми и теоретические выводы, которые я делала при этом, в значительной степени влияли на мою технику работы со взрослыми. Всегда считалось важнейшим принципом психоанализа, что бессознательное, которое возникает в уме ребенка, следует исследовать у взрослого. Мой опыт работы с детьми позволил мне пройти намного глубже в этом направлении, чем это было до сих пор, что привело меня к технике, которая делает возможным доступ к этим более глубоким слоям. В частности, моя игровая техника помогла мне увидеть, кокой материал наиболее нуждается в интерпретации в данный момент и каким путем легче всего передать ее пациенту, часть тих знаний я смогла применить в анализе взрослых. Как уже подчеркивалось ранее, это не означает, что техника, используемая с детьми, идентична подходу ко взрослым. Хотя мы нашли путь к самым ранним стадиям, очень важно в анализе взрослых учитывать взрослое Эго, равно как с детьми мы имеем в виду инфантильное Эго, соответствующее стадии их развития.

Более полное понимание самых ранних стадий развития, поли фантазий, тревог и защит в эмоциональной жизни ребенка также пролило свет на точки фиксации психозов взрослых. В результате был открыт новый способ лечения психотических пациентов посредством психоанализа. Эта область, в особенности психоанализ шизофренических пациентов, требует дальнейшего исследования; но работа, проделанная в этом направлении рядом психоаналитиков кажется подтверждающей надежды на будущее.

ИСКАЖЕНИЕ ЭГО В ТЕРМИНАХ ИСТИННОГО И ЛОЖНОГО Я ДОНАЛЬД В. ВИННИКОТТ

История
Понятие Ложное Я само по себе не является новым. В той или иной форме его можно встретить в дескриптивной психиатрии и в некоторых серьезных религиозных и философских системах, где ему уделяется большое внимание. Очевидно, существует некое реальное клиническое состояние, которое заслуживает изучения и, следовательно, требует от психоанализа проявить интерес к его этиологии. Психоанализу предстоит ответить на следующие вопросы:
1. Каким образом возникает Ложное Я?
2. Какова его функция?
3. По каким причинам Ложное Я в некоторых случаях приобретает гипертрофированные или акцентированные формы?
4. Почему у некоторых людей система Ложного Я не получает развития?
5. Что может выступать в качестве эквивалентов Ложного Я в норме?
6. Каковы проявления того, что может быть названо Истинным Я?
Мне кажется, что идея Ложного Я, будучи, определённо, идеей, которая внушается нам пациентами; встречается, вместе с тем, в ранних формулировках Фрейда. Пожалуй, более всего это утверждение справедливо применительно к проблеме различения Истинного и Ложного Я. Я связываю ее с фрейдовским разделением Я на две части, одна из которых, центральная, приводится в действие инстинктами (или тем, что Фрейд называет сексуальностью — прегенитальной и генитальной), а другая целиком направлена вовне и связана с внешним миром.

Личный вклад
Мой личный вклад в исследуемую проблему обусловлен тем, что я в одно и то же время работал:
а) как педиатр с матерями и их детьми, и
б) как психоаналитик, чья практика включает небольшую серию пограничных случаев, лечение которых ведется средствами психоанализа. Особенность этих пациентов заключается в том, что они нуждаются в переживании — в рамках трансферных отношений — фазы (или фаз) глубокой регрессии к зависимости.
Мой профессиональный опыт заставляет меня признать, что зависимые или глубоко регрессивные пациенты могут научить аналитика в области раннего детства несравненно большему в сопоставлении с тем, что он способен получить посредством прямого наблюдения за младенцем или из общения с матерями, которые вовлечены в различные формы ухода за ребенком. В то же время клиническое соприкосновение с нормальным и анормальным опытом детско-материнских отношений не может не отражаться на теоретико-аналитических взглядах психотерапевта, поскольку все то, что происходит в трансфере (в регрессивных фазах каждого из пациентов), является формой детско-родительских отношений,
Я хотел бы сравнить свою позицию с позицией Гринакр (Greenacre), которая тоже на протяжении всей своей психоаналитической пракрита поддерживает тесный контакт с педиатрами. Она всегда утверждала, что каждая из этих сфер ее профессионального опыта оказывает влияние на то, как она оценивает другую.
Клинический опыт, полученный в психиатрии взрослых, также создает определенный эффект; позволяя психоаналитику обнаружить брешь, которая образуется между оценкой клинического состояния пациента и пониманием его этиологии. В основе подобного разрыва лежит невозможность получить от самого психотического пациента, или от матери, или от других более независимых наблюдателей достоверную историю его раннего детства. Наши пациенты, регрессирующие в трансфере к глубокой инфантильной беспомощности, заполняют эту брешь, раскрывая те ожидания и потребности, которые присущи переживаемым ими фазам зависимости.

Эго-потребности и Оно-потребности
Необходимо подчеркнуть, что, поднимая тему удовлетворения потребностей ребенка, я не касаюсь удовлетворения инстинктов. В области, которую я изучаю, инстинкты пока еще не получили точного определения как нечто внутреннего в отношении младенца. Инстинкт в той же степени может быть и внешним, как, например, удар грома или толчок. Детское Эго наращивает свою силу, достигая в конечном счете состояния, при котором требования Оно начинают ощущаться как часть Я, а не как относящиеся к окружению. Когда развитие идет по этому пути, тоща Оно-удовлетворение делается существенным усилителем Эго, или Истинного Я. Однако в тех случаях, когда Эго еще не в состоянии включить в себя Оно-возбуждения и контейнировать вызванный ими риск, они могут оказаться травматическими. Переживаемая при этом фрустрация сохраняется вплоть до того момента, когда Оно-удовлетворение становится фактом.

Пациент сказал мне: «Ну, Вы просто-таки угостили меня тем хорошим обхождением, которое я непрерывно ощущаю здесь на протяжении всего часа». Он не мог выразить свое чувство более прямо, давая мне понять, что, поскольку я «накормил» его, он теперь, скорее всего, будет вынужден подчиняться, — и в результате в игру вступили защиты его Ложного Я. Возможен и другой вариант: он будет реагировать активно, отвергнув направленные на поддержку его интегрированности авансы с моей стороны и предпочтя им фрустрацию.

Еще один фактор представляется мне важным. Когда я периодически просматриваю записи, касающиеся пациента, который в настоящее время, будучи уже взрослым, находится на психиатрическом лечении, но в младенчестве и раннем детстве наблюдался у меня, то ясно понимаю, что признаки того психиатрического состояния, в котором он находится сейчас, можно было разглядеть в детско-материнских отношениях еще тогда. (Я исключаю детско-отцовские отношения из контекста, поскольку изучаю очень ранние феномены, которые затрагивают, прежде всего, отношения ребенка к матери, а если и к отцу, то лишь в качестве «другой матери». Отец сам по себе, будучи лицом мужского пола, на этой очень ранней стадии пока еще не становится для ребенка значимым.)
Пример. Наилучший пример, который я могу привести, — средних лет женщина с чрезвычайно успешным Ложным Я. Всю свою жизнь она смутно ощущала, что еще и не начинала жить, и всегда искала способа добраться до своего Истинного Я. Она еще продолжает свой анализ, который длится уже несколько лет. На первой фазе этого исследовательского Анализа, которая заняла два или три года, я обнаружил, что имею дело с тем, что пациентка называла своим «Присматривающим Я», то есть с чем-то вроде Я-Смотрителя. Этот Смотритель преуспел в том, что он:
1) разузнал о существовании психоанализа;
2) пришел и опробовал анализ как возможность тщательного тестирования аналитика на предмет его надежности;
3) доставил пациентку на аналитическую сессию;
4) постепенно после трех или более лет анализа передоверил свою функцию аналитику (это было время глубокой регрессии, длящейся несколько недель, когда зависимость от аналитика достигла предельной степени);
5) кружил вокруг, подводя баланс «сбережениям» и возвращаясь к привычной для него функции сторожа, когда аналитик по тем или иным причинам (болезнь, отдых) отсутствовал;
6) окончательная судьба этого Я будет обсуждена позже.
Дальнейшее развитие этого случая делает для меня совершенно очевидной защитную природу Ложного Я. Его защитная функция заключается в том, чтобы прятать и охранять Истинное Я от чего бы то ни было. На этой основе становится возможной некоторая классификация Ложного Я.
1. Крайний вариант. Ложное Я выдает себя за Истинное, и со стороны именно оно обычно и воспринимается как настоящая личность. Между тем, в сфере рабочих и дружеских отношений, а также в целом ряде жизненных обстоятельств Ложного Я начинает ощутимо не доставать. Иначе говоря, в ситуациях, когда от человека ожидается, что он поведет себя как целостная личность, в Ложном Я неотвратимо обнаруживаются существенные провалы и изъяны. В этой крайней позиции Истинное Я остается полностью сокрытым.
2. Менее крайняя позиция. Ложное Я защищает Я истинное. При этом Истинное Я признается как потенциально существующее, и ему позволена скрытая жизнь. Это — чистейший пример клинического заболевания с позитивной целью, которая заключается в стремлении сохранить индивидуальность вопреки анормальному окружению. Этот случай позволяет расширить психоаналитические представления о ценности симптома для больного человека.
3. Ещё один шаг, приближающий к здоровью. Ложное Я главной своей заботой считает поиск условий, которые дадут Истинному Я возможность уйти в самое себя. В случае, когда таких условий найти не удается, оно должно воздвигнуть новую защиту против эксплуатации Истинного Я; если же верх одерживают сомнения, тогда клиническим результатом становится суицид. Суицид в этом контексте является деструкцией целостного Я во имя избежания аннигиляции Я Истинного. Когда суицид — единственная зашита, оставшаяся у человека, чтобы избежать предательства своего Истинного Я, тогда уделом Ложного Я становится организация этого суицида. Конечно, подобный исход включает и его собственную деструкцию, но вместе с тем устраняет самую потребность продолжать свое существование, ибо в описанных условиях главная его функция — защита Истинного Я от оскорблений и поругания.
4. Еще дальше по направлению к здоровью. Ложное Я построено на идентификациях (как, например, в случае уже упоминавшегося пациента, чье детское окружение и реальная няня внесли много красок в организацию его Ложного Я).
5. Здоровое состояние. Ложное Я представлено хорошо налаженной структурой «политкорректного» социального поведения, предполагающей в нас способность в общественном месте не демонстрировать с излишней открытостью свои чувства. Во многом оно также служит нашей готовности к отказу от чувства собственного всемогущества и первичного процесса в целом, и вместе с тем — успеху в завоевании соответствующего места в обществе, которое никогда не может быть достигнуто или поддержано усилиями только одного Истинного Я.
До сих пор я придерживался границ клинического описания. Даже в этой ограниченной области познание Ложного Я очень важно. Например, важно, чтобы пациенты, обладающие ложной личностью, не направлялись для анализа к студентам, проходящим подготовку в области психоанализа. Диагноз «ложная личность» здесь более важен, чем диагнозы, устанавливаемые согласно принятой психиатрической классификации. То же и в социальной работе: точная постановка диагноза «ложная личность» позволяет избежать фрустрации, вызванной терапевтическим провалом, который в данном случае неизбежен, несмотря на кажущуюся надежность социальной работы/основанной на аналитических принципах. Но более всего такого рода диагностика важна при отборе студентов с целью подготовки в области психоанализа или социальной работы в системе психиатрических учреждений, то есть при отборе будущих специалистов, которые будут иметь Дело с конкретными клиническими случаями. Хорошо организованное Ложное Я обычно связано с ригидностью защит; что почти наверняка станет серьезным препятствием роста студентов в ходе их обучения.

 

Интеллект и Ложное Я
Особого рода опасность возникает в результате связи, которая нередко образуется между интеллектуальным развитием и Ложным Я. Когда Ложное Я начинает приобретать все более четкие очертания у индивида с высоким интеллектуальным потенциалом, существует вероятность, что местом его обитания станет сознание этого человека, и тогда в нем начнет развиваться диссоциация Между интеллектуальной активностью и психосоматической жизнью. (У здорового человека, как следует заметить, жизнь ума не становится сферой, куда индивид «сбегает», предавая забвению свое психосоматическое существование. Эта тема была подробно рассмотрена мной в статье «Mind and Its Relation to the Psyche-Soma», 1949a.)
Таким образом, мы оказываемся перед лицом двойной анормальности: (а) формируется Ложное Я с целью скрыть Я Истинное, и (б) со стороны индивида следует попытка решить личностные проблемы, используя свой развитый интеллект. В результате складывается весьма необычная клиническая картина, способная кого угодно с легкостью обмануть. Окружающие могут видеть со стороны только высокую академическую успеваемость, не подозревая о том, что «герой удачи» находится в состоянии самого настоящего дистресса, уже ощутив «фальшь» слагаемых своего успеха. И чем успешнее человек, тем более «поддельным» он себя чувствует. Когда такие люди, взамен ожидаемого подъема, вдруг начинают истреблять себя любыми способами, это вызывает настоящий шок у тех, кто питал по отношению к ним радужные надежды.

Этиология
То главное, благодаря чему рассматриваемые понятия стали представлять действительный интерес для психоаналитиков, связано с изучением путей, которыми Ложное Я развивается в самом начале, в детско-материнских отношениях, а также (что еще более важно) обстоятельств, которые не позволяют Ложному Я стать значимым фактором нормального развития.
Теория, связанная с этой важной стадией онтогенетического развития, обязана наблюдению образа жизни младенца-с-матерью (регрессии во взаимодействии «пациент-аналитик»), и, надо заметить, она не имеет никакого отношения к теории ранних механизмов Эго-защит, организованных против импульсов Оно, хотя частично два эти предмета, конечно, совпадают.
Для того чтобы утверждать релевантность процесса развитая, необходимо принять в расчет поведение и отношение к ребенку его матери, поскольку в этой области зависимость не только совершенно реальна, но и близка к абсолютной. Невозможно установить, что на самом деле происходит, если в поле зрения удерживать только ребенка, самого по себе.

В поиске этиологии Ложного Я мы предприняли исследование стадии первых объектных отношений. Большую часть времени на этой стадии младенец не интегрирован и ни в какой момент времени не бывает интегрированным полностью; сцепление различных сенсорно-моторных элементов принадлежит тому факту, что мать держит ребенка на руках, иногда буквально, физически, все остальное время — фигурально. Периодически возникающие телодвижения младенца являются выражением спонтанных импульсов. Источник этих движений – Истинное Я; во всяком случае, на их основе можно говорить о существовании потенциального Истинного Я. Мы должны изучить способ, каким мать встречает это инфантильное всемогущество, выступающее в движениях (или сенсорно-моторном группировании). Таким образом, я связываю здесь идею Истинного Я со спонтанным движением. В этот период слияние подвижности с эротическими элементами является фактом развития индивида.

Роль матери
Необходимо изучить роль, которую играет мать, и, следуя этой задаче, я счел важным сравнить два экстремума. На одном из них она выступает как достаточно хорошая мать, на другом — как недостаточно хорошая. Вопрос теперь заключается в том, чтобы установить, что означает термин «достаточно хорошая».
Достаточно хорошая мать одобрительно встречает всемогущество младенца и до некоторой степени создает в нем это чувство. Причем, она осуществляет это неоднократно. Истинное Я начинает жить, получает жизнь посредством силы, которую слабому Эго младенца придает умение матери поддерживать любые выражения этого всемогущества.
Мать недостаточно хороша, если она не в состоянии поддержать всемогущество младенца и, более того, неоднократно подтверждает эту свою неспособность в ответ на новые его движения, заменяя их собственным жестом, посредством которого ребенку внушается чувство покорности, уступчивости, подчинения. Покорность младенца — это самая ранняя стадия Ложного Я и следствие материнской неспособности почувствовать потребности своего дитя.
Суть теории составляет убеждение, что Истинное Я становится живой реальностью не иначе, как в результате многократно повторяющегося успеха матери в ее попытках встретить спонтанные движения младенца или его сенсорные галлюцинации. (Это положение связано с идеей Sechehaye (1957), получившей отражение в термине «символическая реализация». Данный термин играет важную роль в новой психоаналитической теории, однако он, все же, не вполне точен: действительно реальны как раз движения и галлюцинации ребенка, а его способность использовать символ является результатом.).
Таким образом, согласно моей формулировке, существуют две возможные линии развития.
В первом случае адаптация матери достаточно хороша и, как следствие, ребенок начинает верить в свое окружение, внешнюю реальность, которая возникает и действует; как по волшебству, таким образом (благодаря относительно успешной адаптации матери к движениям и потребностям младенца), что никогда не вступает в противоречие с чувством. его всемогущества. И на этой основе ребенок может постепенно отказаться от всемогущества.
Истинному Я присуща спонтанность. Здесь заключена та точка, которая соединяет младенца с событиями во внешнем мире (ребенок может теперь начать наслаждаться иллюзией всемогущества, созидая и управляя, а затем он может постепенно подойти и к тому, что откроет иллюзорный элемент — факт игры и воображения). Так создается основа для символа, который поначалу выступает одновременно в двух ипостасях: как спонтанность и галлюцинация младенца и, вместе с тем, как внешний объект, созданный и максимально катексированный.
Между ребенком и объектом имеется некая вещь, некая активность или ощущение. В той мере, в какой это нечто соединяет ребенка с объектом (viz. материнский переходный объект), создается базис для символ-образования. С другой стороны, в той мере, в какой это нечто сепарирует, вместо того чтобы соединять, его функция, ведущая к символ-образованию, блокируется.
Во втором случае, который более специфическим образом связан с предметом нашей дискуссии, адаптация матери к галлюцинациям и спонтанным импульсам ребенка далеко не так совершенна, то есть недостаточно хороша. Процесс, ведущий к способности символ-использования, здесь даже не начинался (или оказался сломан, с последующим со стороны младенца отступлением и отказом от достижения превосходства).
Когда адаптация матери исходно недостаточно хороша, младенец, как можно ожидать, физически станет «мертвым», постольку катексис внешних объектов не инициируется. Ребенок остается изолированным. Практически он продолжает жить, но жить не подлинным образом. Протест против того, что его насильственным путем ввергли в ложное существование, может быть обнаружен уже на самых ранних стадиях. В клинической картине в таком случае будут наблюдаться признаки раздражительности, нарушения пищевой и других функций. Клинически они иногда могут исчезать, но лишь затем, чтобы вновь появиться в более серьезной форме на более поздней стадии развития.
В этом втором случае, где мать не может адаптироваться достаточно хорошо ребенок оказывается склоненным к уступчивости, податливости. Послушное Ложное Я реагирует на требования окружения и кажется, что ребенок принимает их. Посредством этого Ложного Я ребенок строит ложную сеть отношений, и при помощи интроекций оно даже приобретает вид реального существа, так что ребенок может расти, чтобы быть как мама, няня, тетя, брат или кто-либо еще, в зависимости от того, кто в данный момент доминирует на домашней сцене. Ложное Я несет и одну в определенном смысле позитивную, очень важную функцию, — скрывать, прятать Истинное Я, — которую оно осуществляет в соответствии с требованиями окружения.
В крайних случаях развития Ложного Я его противоположность — Я Истинное — столь хорошо припрятана, что спонтанность вообще перестает быть присущей жизненному опыту ребенка. Послушание становится главной чертой, с имитацией как основным занятием. В тех случаях, когда степень расщепления в личности ребенка еще не слишком велика, сохраняется возможность некого подобия личностного существования посредством все той же имитации, и ребенок даже может играть специальную роль — роль Истинного Я, как если бы оно существовало на самом деле.
Таким образом оказывается возможным проследить момент происхождения Ложного Я. Как видно, оно вызвано к жизни функцией, которую теперь можно рассматривать как защиту, защиту против того, о чем невозможно и помыслить, а именно — против такого использования Истинного Я, какое должно привести к его уничтожению, или аннигиляции. Если Истинное Я когда-либо использовалось, но затем было подвергнуто аннигиляции, то речь может идти о ребенке, чья мать не только была «недостаточно хороша» (в смысле, указанном выше), но отличалась особой дразнящей непоследовательностью, будучи то хорошей, то плохой. Мать такого типа отличает являющаяся частью ее заболевания потребность погружать в состояние растерянности и внутренней неразберихи всех, кто контактирует с нею. Подобная черта может проявиться и в трансферной ситуации, когда пациент старается свести аналитика с ума (Віоп91959; Searles, 1959). В известной степени это может разрушить последние остатки способности ребенка к защите своего Истинного Я.
Я попытался рассмотреть тему роли, которую выполняет мать, в своей статье «Primery Maternal Preoccupation» (Winnicott, 1956). Положение, которое я развивал в этой статье, заключается в том, что женщина, забеременев, постепенно достигает высокой степени идентификации со своим ребенком. Эта идентификация развивается в течение всей беременности, доходит до высочайшей точки к моменту родов и постепенно приостанавливается в своем развитии на протяжении ряда недель и месяцев после рождения ребенка. Этот здоровый процесс, происходящий с матерью, влечет за собой два последствия, или два сопутствующих привнесения, имеющих ипохондрический и, вторичный по значению, нарциссический оттенок. То особое представление, которое я развиваю в данной статье, акцентируя роль матери в отношении ребенка, строится с учетом не только ее собственного психического здоровья, но и воздействий ближайшего окружения. В принципе мужчина, опираясь на определенную социальную установку, которая сама по себе является продолжением присущей ему от природы функции, имеет дело с внешней реальностью во многом ради женщины, и тем самым он дает ей почувствовать себя защищенной, позволяя на время заняться собой, центрироваться на себе. Диаграмма этого процесса напоминает диаграмму параноидной личности или семьи. Здесь уместна ссылка на описание, сделанное Фрейдом в 20-м году, — о живом пузырьке, воспринимающем своим корковым слоем раздражение…
Развитие данной темы не может быть продолжено в рамках настоящей статьи, но ее важность определяется тем, что позволяет нам лучше понять функцию матери. Эта функция ни в коей мере не является результатом некого недавнего витка в развитии цивилизации, или свидетельством какой-либо особой утонченности и особого интеллектуального понимания. Нельзя считать достаточно приемлемой теорию, которая не учитывает факта, что матери во все времена исполняли эту функцию достаточно хорошо. Эта чрезвычайно важная материнская функция позволяет матери узнавать о самых ранних ожиданиях и потребностях ее ребенка и приносит ей чувство личного удовлетворения тем, что у нее такое легкое и спокойное дитя. Благодаря идентификации со своим ребенком она знает, как именно ей следует держать малыша на руках, чтобы он начинал свое существование, действительно существуя, а не просто реагируя. Такова исходная точка Истинного Я: оно не сможет стать реальным вне особого отношения со стороны матери, которое может быть определено посредством одного обобщающего слова — преданность.

 

Истинное Я
Понятие «Ложное Я» должно быть уравновешено определением того, что, соответственно, может быть названо Я Истинным. На самой ранней стадии Истинное Я является своего рода теоретической позицией, из которой вытекает значение спонтанного выразительного движения и личная идея. Спонтанные движения — Истинное Я в действии. Только Истинное Я может быть созидательным и только Истинное Я может быть реальным. В то время как Истинное Я чувствует себя реальным, существование Ложного Я выступает в чувстве нереальности и пустоты.
Ложное Я, в тех случаях, когда оно успешно в своей функции, либо скрывает Я Истинное – либо изыскивает путь, дающий ему возможность начать жить. Подобная цель может быть достигнута любыми средствами, но мы имели возможность более близко наблюдать примеры, в которых чувство бытия реальным и имеющим ценность возрастало в процессе психотерапии. Моя пациентка, случай которой я уже приводил, подошла к концу своего весьма длительного анализа, оказавшись в самом начале ее жизни. Она не имела опыта подлинности, она не имела прошлого. Она начала с пятидесяти лет уже растраченной жизни, однако под конец чувствовала себя реально существующей, и поэтому хотела жить.
Истинное Я возникает на основе живых телесных функций, работы телесной ткани и органов детского организма, включая сердечную деятельность и дыхание. Оно тесно связано с идеей Первичного Процесса, поскольку исходно, в самом начале имеет место не реакция на внешние стимулы, но первичная функция. Нет такого уж большого смысла в формулировании идеи Истинного Я, если не преследовать в качестве цели лучшее понимание его антипода — Я Ложного, поскольку Истинное Я не делает ничего, кроме как собирает вместе фрагменты опыта переживания себя живым.
Постепенно степень искушенности, или способности младенца к фальсификации, достигает такой степени, что будет вернее говорить, что Ложное Я прячет не столько Истинное Я, сколько внутреннюю реальность ребенка. К этому времени он уже обладает упрочившейся ограничивающей мембраной, внутреннее и внешнее пространства уже отличаются друг от друга, и он в значительной степени высвобождается из пут материнской заботы.
Важно отметить, что согласно сформулированной здесь теории, концепт индивидуальной внутренней реальности объектов начинает применяться к стадиям позже, чем концепт того, что мы называем Истинным Я. Последнее возникает сразу же с появлением начатков психической организации ребенка, и на этом этапе сводится не более чем к сумме проявлении его сенсорно-моторной жизнедеятельности.
Истинное Я быстро наращивает свою сложность и создает связи с внешней реальностью посредством естественных процессов, которые вставляют процесс развития конкретного ребенка на протяжении определенного отрезка времени. Затем ребенок приобретает способность отвечать на стимулы, не испытывая травмы, поскольку стимул дублируется во внутренней, психической реальности индивида. Кроме того, ребенок толкует все стимулы как проекции, но эта стадия наступает не всегда, или достигается лишь частично, или может быть завоевана и утрачена. Если эта стадия достигается, то ребенок теперь может удерживать чувство всемогущества, сохраняя его на одном уровне, даже когда он реагирует на факторы окружения, которые наблюдатель может рассматривать как, без сомнения, внешние по отношению к ребенку.
Каждый новый период жизни, в котором Истинному Я ничто серьезно не препятствует, имеет в результате усиление чувства бытия реальным, и с этим приходит растущая способность со стороны ребенка выдерживать два ряда явлений:
1) разрывы в непрерывности жизни Истинного Я (здесь можно увидеть, насколько травматичным мог быть процесс рождения, как, например, в случае, когда имела место его задержка);
2) реакгавйый опыт или опыт Ложного Я, связанный с такими отношениями с внешней средой, которые строятся на основе уступчивости и податливости. Он становится частью ребенка, которого можно научить говорить «Да», или, другими словами, обучить признавать существование окружающего, принятого на чисто интеллектуальном уровне. Чувство признательности может сопутствовать этому, а может и не сопутствовать;
3) нормальный эквивалент Ложного Я.
Таким образом, путем естественных процессов, ребенок развивает адаптированную к окружению Эго-организацию. Однако данное развитие не происходит автоматически, само собой, и на самом деле может иметь место только в том случае, если сначала подлинно реальным станет Истинное Я (как я это называю), проистекающее из достаточно хорошей адаптации матери к жизненным потребностям ребенка, В нормальных условиях Истинное Я может обладать таким качеством, которое помогает ребенку не ставить себя под удар и при определенных обстоятельствах проявлять послушание, уступчивость. Способность к компромиссу — это признак здоровья. В условиях нормального развития своего рода эквивалент Ложного Я может проявляться в каких-либо социальных формах, в чем-то таком, что является адаптивным. Для здорового ребенка такие социальные средства адаптации представляют собой компромисс. Однако компромисс перестает быть возможным, если внутренняя свобода личности оказывается под угрозой. И когда дети вступают в критический период своего развития, компромисс в их глазах становится неприемлемым. Когда события приобретают такой характер, Истинное Я в состоянии одолеть ложное, послушное Я. С клинической точки зрения подобный конфликт отражает суть вечной проблемы подросткового возраста.

Степени Ложного Я
Если принять описание этих двух полярностей и их этиологию, то можно предусмотреть в нашей клинической работе возможность как низкой, так и высокой степеней защиты со стороны Ложного Я. Его можно ранжировать от общепринятой вежливости как аспекта Я до действительно отщепленного исполнительного, послушного Ложного Я, которое является неблагоприятным для ребенка как целостности. Легко понять, что иногда защита Ложного Я может формировать основу для своего рода сублимации, когда ребенок растет, чтобы, к примеру, быть актером. Что касается актеров, то среди них немало таких людей, кто способен оставаться самим собой и в то же время быть активно включенным в свою работу, свои роли. Но есть и другие, кто готов только работать, чувствуя себя полностью потерянными, когда они не в роли и когда им никто не аплодирует (то есть не дает ощутимого подтверждения того, что они действительно существуют).
В здоровом индивиде, чье Я характеризуется уступчивостью, но кто при этом проявляет себя как созидательное и спонтанное существо, можно обнаружить способность к использованию символов. Другими словами, здоровье здесь оказывается тесно связанным со способностью индивида органично жить в сфере, которая является переходным звеном между мечтой и реальностью и называется культурной жизнью. (См. «Transitional Objects and Transitional Phenomena», 1951). По контрасту, там, где существует высокая степень раскола между Истинным и Ложным Я и где Ложное Я скрывает Я Истинное, отмечается низкая способность к использованию символов и бедная культурная жизнь. В таких людях можно наблюдать крайнее беспокойство, неспособность к концентрации, потребность копить свои столкновения с внешней реальностью, так что все жизненное время индивида может быть поглощено реакциями на эти события.

Клиническое применение
Выше уже была сделана соответствующая ссылка на особую важность определения личности, обладающей Ложным Я, в условиях, когда устанавливается диагноз с целью последующего лечения или когда имеет место оценка кандидата на ту или иную должность в сфере психиатрической или социальной работы.

Следствия для психоанализа
Если рассмотренные выше положения действительно представляют Ценность, тоща они могут повлиять на практикующих психоаналитиков в следующих отношениях:
a) В ходе анализа Ложной Личности должно твердо соблюдаться правило: вести разговор с Ложным Я пациента аналитик может только по поводу его Истинного Я. Здесь уместна аналогия с ситуацией, когда ребенка приводит на сеанс няня, и аналитик сначала обсуждает проблемы ребенка с нею, сам же ребенок некоторое время остается в стороне. Аналитик не начинает с ним работу до тех пор, пока няня не оставит его с аналитиком, и только оставшись с аналитиком наедине, ребенок начинает играть.
b) Когда аналитик вступает в контакт с Истинным Я пациента, неизбежно должен наступить период крайней зависимости последнего. Часто этот момент пропускается в аналитической практике. Пациент вдруг заболевает или каким-то иным способом дает аналитику шанс принять на себя функцию его Ложного Я. Аналитик же в этот ответственный момент обнаруживает полное непонимание того, что происходит, и в результате появляются другие, кто готов проявить «заботу» о пациенте и от кого он становится зависим в период скрытой регрессии к зависимости. Возможность оказывается упущенной.
c) Аналитик, который не готов взвалить на себя обременительные потребности пациентов, чувствующих зависимость, должен озаботиться тем, чтобы отобрать для себя случаи, которые не включают типы Ложного Я.
В психоаналитической практике нередко случается, что анализ протекает вяло, неопределенно, ему не видно конца, и все это лишь потому, что он строится на основе работы не с Истинным, а Ложным Я. В одном из случаев, где пациент прежде, чем появиться у меня, имел уже опыт длительного анализа, моя работа с ним реально началась только тогда, когда я дал ему понять, что осознаю его не-бытие. Он заметил, что годы всей той «хорошей работы», которая целиком заполняла его жизнь, прошли впустую — по единственной причине: он выполнял ее, веря, что действительно существует, в то время как его существование было всего лишь видимостью. Когда я сказал ему, что осознаю его псевдо-существование, он почувствовал, что с ним впервые вступили в подлинное общение. Это означало, что его Истинное Я, которое с самого раннего детства было надежно спрятано, теперь вступило в общение тем единственным образом, который не был опасен. Это типичный случай, когда данное понятие влияет на психоаналитическую работу.
Я уже обращался к некоторым другим аспектам этой клинической проблемы. Например, в «Withdrawal and regression» (1954) я проследил в процессе лечения одного мужчины эволюцию (в рамках трансферты*’ отношении) моего контакта с его Ложным Я (в версии пациента) на основе и через посредство моего первого контакта с его Я Истинным. В конечном счете мы пришли к анализу, в котором установились честные, прямые и откровенные отношения. В этом случае контакт должен был быть конвертирован в регрессию, что и было описано в этой статье.
Можно сделать вывод, что в нашей аналитической практике, связанной со сферой Ложного Я, мы, благодаря распознанию псевдо-существования наших пациентов, достигли большего прогресса, чем в длительной аналитической работе, основанной на механизмах Эго-защит. Ложное Я пациента может неограниченно сотрудничать с аналитиком в анализе защит, так сказать, подыгрывая ему. Эта неблагодарная работа оправдана только тогда, когда аналитик может указать пациенту, со всеми сопутствующими деталями и уточнениями, на отсутствие в нем некой существенной черты: «У вас нет рта», «Вы еще не начинали жить», «Физически Вы — мужчина, но Ваш опыт не дал Вам знаний о мужественности» и пр. Признание важного факта, сделанное в нужный момент, открывает путь к коммуникации с Истинным Я. Один из пациентов, который в прошлом имел опыт неудачного анализа, построенного на Ложном Я, и который охотно кооперировался с аналитиком, полагавшим, что имеет дело с целостным Я, сказал мне: «Единственный раз, когда я почувствовал надежду, — это когда Вы сказали, что не видите никакой надежды, и продолжили анализ».
На основе всего этого можно заключить, что Ложное Я, подобно множественным проекциям на более поздних стадиях развития, вводит аналитика в заблуждение, если он, ничего не подозревая, рассматривает его как целостно функционирующую личность. Между тем, Ложному Я, как бы хорошо оно ни было организовано, все-таки всегда чего-то главного не достает, и это «что-то» есть центральный и неотъемлемый элемент созидающей подлинности.
Многие другие аспекты применения данного концепта будут представлены по мере течения времени, и не исключено, что само понятие при этом подвергнется модификации. Мой вклад в эту тему (связанную с работой и других аналитиков) заключается в убеждении, что это новое понятие — Ложное Я, скрывающее Истинное Я, — наряду с теорией его этиологии окажет важное влияние на психоаналитическую практику. Насколько я понимаю, это не предполагает каких-либо существенных изменений в основной теории.

Перевод с англ. Т.В.Снегиревой
Редакция Е. В.Загородной

Источник: Винникотт Д. В. Искажение Эго в терминах Истинного и Ложного Я // Московский психотерапевтический журнал. – 2006. — № 1. – С. 5 – 19.

Размышления о шизоидной динамике Some Thoughts about Schizoid Dynamics

Размышления о шизоидной динамике

Год издания и номер журнала:
2016, №2
Комментарий: Перевод осуществлен по: McWilliams N. Some Thoughts about Schizoid Dynamics. The Psychoanalytic Review, 2006. Vol. 93. No. 1. pp. 1-24.

Аннотация

Статья посвящена шизоидной динамике, дано описание общих принципов психоаналитической психотерапии шизоидного расстройства личности.

Ключевые слова: шизоидное личностное расстройство, шизоидная динамика, психоаналитическая психотерапия, психоанализ.

Уже много лет я занимаюсь развитием более глубокого понимания субъективной жизни людей с шизоидной организацией личности. Эта статья посвящена не той версии шизоидного расстройства личности, которая приведена в описательной психиатрической таксономии (такой как DSM). Здесь я ссылаюсь на более практическое, феноменологически направленное, психоаналитическое понимание шизоидной личности, так как меня всегда интересовало исследование индивидуальных различий больше, чем в спор о том, что является патологией, а что нет. Я обнаружила: когда люди с шизоидной динамикой — пациенты, коллеги, друзья — чувствуют, что их самораскрытие не столкнётся с пренебрежением (или не будет «криминализовано», как сказал один знакомый терапевт), у них возникает желание поделиться своим внутренним миром. И, как справедливо для других областей, если человек заметил что-то однажды, он начинает видеть это везде.

Постепенно я поняла, что люди с шизоидной динамикой встречаются чаще, чем принято думать, и что среди них существует большой градиент психического и эмоционального здоровья: от психотического уровня, до завидной надёжной психической устойчивости. И хотя считается, что центральная проблема шизоидного человека не невротического спектра (Steiner, 1993), я могу отметить, что наиболее высокофункционирующие шизоидные люди, которых множество, кажутся во всех смыслах (по таким критериям, как удовлетворённость жизнью, чувство своей силы, аффективная регуляция, постоянство “я” и объекта, личные отношения, творческая деятельность) более здоровыми, чем многие с аутентично невротичной психикой. Я предпочитаю использовать термин » шизоидность» (несмотря на то, что юнгианское «интроверсия» не такое стигматизирующее), поскольку “шизоидность” неявно отсылает к сложной внутрипсихической жизни, в то время как “интроверсия” говорит о предпочтении интроспекции и стремления к одиночеству — более-менее поверхностных феноменах.

Одной из причин, почему специалисты в области психического здоровья не замечают высокофункциональной шизоидной динамики, является то, что многие из таких людей “прячутся”, или проходят “сквозь” нешизоидных других. Их личностные особенности включают “аллергию” на то, чтобы быть объектом интрузивного внимания, и кроме того, шизоиды боятся оказаться выставленными на всеобщее обозрение как чудаки и сумасшедшие. Поскольку нешизоидные наблюдатели склонны приписывать патологию людям, являющимся большими затворниками и эксцентриками чем они сами, вполне реалистичен страх шизоида оказаться пристально изученным и изобличённым как ненормальный или не совсем нормальный. Кроме того, некоторые шизоиды обеспокоены собственной нормальностью независимо от того, теряли они её на самом деле или нет. Страх оказаться в категории психотиков может быть проекцией убеждения в невыносимости их внутреннего опыта, который настолько частный, неузнаваемый и не отзеркаленный другими, что им кажется, их изолированность равняется сумасшествию.

Очень многие непрофессионалы считают шизоидных людей странными и непостижимыми. Вдобавок к этому даже специалисты в области психического здоровья могут приравнивать шизоидность к психической примитивности, а примитивность к ненормальности. Блестящая трактовка Мелани Кляйн (Klein, 1946) параноидно-шизоидной позиции как основы для способности выдерживать сепарацию (то есть, для депрессивной позиции) оказалась вкладом в восприятие феноменов ранних стадий развития как незрелых и архаичных (Sass, 1992). Кроме того, мы подозреваем в проявлениях шизоидной личности вероятных предшественников шизофренического психоза. Поведение, нормальное для шизоидной личности, определённо может имитировать ранние стадии развития шизофрении. Взрослый, начавший проводить всё больше и больше времени в изоляции в своей комнате среди своих фантазий и в конечном итоге становящийся откровенно психотичным — нередкая клиническая картина. Кроме того, шизоидность и шизофрения могут быть родственниками. Недавние исследования шизофренических расстройств выявили генетические предпосылки, которые погут проявиться в широком спектре от тяжёлой шизофрении до нормальной шизоидно организованной личности (Weinberger, 2004). С другой стороны, существует множество людей с диагностированной шизофренией, чья преморбидная личность может быть описана как преимущественно параноидная, обсессивная, истероидная, депрессивная или нарциссическая.

Другой возможной причиной ассоциирования шизоидов с патологией может быть то, что многие из них чувствуют расположенность к людям, имеющим расстройства психотического уровня. Один из моих коллег, описывающий себя как шизоидного, предпочитает работать с более психотически расстроенными людьми, чем со “здоровыми невротиками”, поскольку воспринимает невротичных людей как “нечестных” (то есть, использующих психические защиты), в то время как психотики воспринимаются им как вовлечённые в полностью аутентичную борьбу с их внутренними демонами. Первые исследователи теории личности — к примеру, Карл Юнг и Гарри Салливан, — не только по многим оценкам были характерологически шизоидными, но и, вероятно, переживали краткие психотические эпизоды, которые не становились длительным приступом шизофрении. По-видимому, можно сделать вывод о том, что способность этих аналитиков эмпатически понимать субъективный опыт более серьёзно нарушенных пациентов имеет много общего с доступом к их собственному потенциалу к психозу. Даже высокоэффективные и эмоционально стабильные шизоиды могут беспокоиться о своей нормальности. Мой близкий друг оказался сильно встревожен во время просмотра фильма “Игры разума” (“A beautiful mind”), описывающего постепенное погружение в психоз гениального математика, Джона Нэша. Фильм эффектно затягивает аудиторию в иллюзорный мир героя, а затем раскрывает, что люди, которых зритель считал реальными, были галлюцинаторным бредом Нэша. Становится очевидно, что его мыслительные процессы сдвинулись от креативной гениальности к манифестациям психоза. Мой друг болезненно встревожился, осознав, что как и Нэш, он не всегда может различить, когда создаёт креативную связь между двумя кажущимися несвязанными феноменами, которые действительно связаны, а когда он создаёт полностью идиосинкразические связи, могущие показаться другим нелепыми и сумасшедшими. Он говорил об этой тревоге со своим относительно шизоидным аналитиком, чей печально-ироничный ответ на его описание неуверенности в возможности положиться на собственный ум, был “Ну да, кому вы рассказываете!” (В разделе о следствиях для терапии станет ясно, почему я думаю это была чуткая, дисциплинированная и терапевтичная интервенция, хотя она выглядит случайным отходом от аналитической позиции).

Вопреки существованию связей между шизоидной психологией и психотической уязвимостью, меня неоднократно впечатляли высокая креативность, личностная удовлетворённость и социальная ценность шизоидных людей, которые, несмотря на интимное знакомство с тем, что Фрейд называл первичным процессом, никогда не были в группе риска психотического срыва. Множество таких людей работает в искусстве, теоретических науках, философских и духовных дисциплинах. А так же в психоанализе. Гарольд Дэвис (личная беседа) сообщает, что Гарри Гантрип однажды пошутил, что “психоанализ — это профессия шизоидов для шизоидов”. Эмпирические исследования личностей психотерапевтов, проводящиеся в Университете Маккуори в Сиднее, Австралии, (Джудит Хейд, личная беседа) показывают, что хотя основная модальность типа личности среди женщин-терапевтов — депрессивная, среди мужчин-терапевтов преобладают шизоидные черты.

Моё предположение почему это так, включает наблюдение, что высокоорганизованных шизоидных людей не удивляют и не пугают свидетельства существования бессознательного. Из-за интимного и часто непростого знакомства с процессами, находящимися для других вне наблюдения, психоаналитические идеи для них оказываются более доступными и интуитивными, чем для тех, кто проводит годы на кушетке, взламывая психические защиты и получая доступ к скрытым импульсам, фантазиям и чувствам. Шизоидные люди характерологически интроспективны. Им нравится изучать все закоулки и подвалы собственного разума, и в психоанализе они находят множество релевантных метафор для своих открытий, сделанных в этих исследованиях. Кроме того, профессиональная практика психоанализа и психоаналитической терапии предлагает привлекательное решение центрального конфликта близости и дистанции, который довлеет над шизоидной психикой (Wheelis, 1956).

Меня всегда привлекали шизоидные люди. Я обнаружила в последние годы, что большинство моих ближайших друзей могут быть описаны как шизоидные. Моя собственная динамика, больше склоняющаяся к депрессивной и истероидной, сопричастна этому интересу тем способом, о котором я буду рассуждать ниже. Кроме того, меня приятно удивили неожиданные отклики на мою книгу о диагностике (McWilliams, 1994). Обычно читатели выражают благодарность за какую-нибудь главу, оказавшуюся полезной для понимания определённого типа личности, для работы с кем-то из пациентов, или для осмысления их собственной динамики. Но кое-что характерное происходило с главой о шизоидной личности. Несколько раз после лекции или семинара кто-нибудь (часто кто-то из тихо сидевших на задних рядах, поближе к двери) подходил ко мне, стараясь убедиться, что не напугал внезапным приближением, и говорил: «Я просто хотел сказать “спасибо” за главу о шизоидной личности. Вы действительно поняли нас.»

Вдобавок к тому, что эти читатели выражают личную признательность, а не профессиональную, меня поражало использование множественного «нас». Я думаю, не оказываются ли шизоидные люди психически в той же позиции, что и люди, принадлежащие сексуальным меньшинствам. Они чувствительны к риску показаться девиантными, больными или с нарушениями поведения для обладателей обычной психики, просто потому что они действительно меньшинство. Специалисты в области психического здоровья иногда обсуждают шизоидные темы тоном, сходным с тем, который раньше использовался при обсуждении представителей ЛГБТ-сообщества. У нас есть тенденция одновременно и приравнивать динамику к патологии, и обобщать целую группу людей на основе отдельных представителей, искавших лечения болезней, связанных с их идиосинкразической версией психики.

Шизоидный страх стигматизации понятен с учётом того, что люди невольно укрепляют друг друга в предположении, что чаще встречающаяся психология нормальна, а исключения представляют собой психопатологию. Возможно, между людьми существуют заметные внутренние различия, выражающие психодинамические факторы так же как и другие (конституциональные, контекстуальные, различия жизненного опыта), которые в терминах психического здоровья не лучше и не хуже. Склонность людей ранжировать различия по какой-то шкале ценностей имеет глубокие корни и меньшинства относятся к нижним ступенькам таких иерархий.

Хочется ещё раз подчеркнуть значимость слова «нас». Шизоидные люди узнают друг друга. Они чувствуют себя членами того, что один мой друг-затворник назвал «сообщество одиночества». Как гомосексуальные люди, обладающие гейдаром, многие шизоиды могут замечать друг друга в толпе. Я слышала, как они описывают чувство глубокого и эмпатичного родства друг с другом, несмотря на то, что эти сравнительно изолирующиеся люди редко вербализуют эти чувства или приближаются друг к другу, чтобы явно выразить узнавание. Впрочем, начал появляться жанр популярных книг, который нормализует и даже описывает как ценность такие шизоидные темы как сверхчувствительность (Aron, 1996), интроверсию (Laney, 2002) и предпочтение одиночества (Rufus, 2003). Один шизоидный друг рассказывал мне, как шёл по коридору с несколькими сокурсниками на семинар в сопровождении преподавателя, имевшего, по его мнению, сходный тип личности. По пути к классу они прошли мимо фотографии острова Кони, где был изображён пляж в жаркий день, заполненный людьми так плотно, что не было видно песка. Преподаватель поймал взгляд моего друга и, кивнув на фотографию, поморщился, выражая тревогу и желание избежать подобных вещей. Мой друг широко раскрыл глаза и кивнул. Они поняли друг друга без слов.

Как я определяю шизоидную личность?

Я использую термин «шизоидный» так, как его понимали британские теоретики объектных отношений, а не как он трактуется в DSM (Akhtar, 1992; Doidge, 2001; Gabbard, 1994; Guntrip, 1969). DSM произвольно и без эмпирической основы различает шизоидную и избегающую личность, утверждая, что избегающее расстройство личности включает желание близости несмотря на дистанцирование, в то время как шизоидное расстройство личности выражает безразличие к близости. В то же время я никогда не встречала среди пациентов и других людей кого-то, чьё затворничество не было изначально конфликтным (Kernberg, 1984). Недавняя эмпирическая литература поддерживает это клиническое наблюдение (Shedler & Westen, 2004). Мы существа, ищущие привязанностей. Отстранённость шизоидной личности представляет собой, среди прочего, защитную стратегию избегания гиперстимуляции, травматического посягательства и инвалидизации, и наиболее опытные психоаналитические клиницисты знают, как не принимать это за чистую монету, какую бы тяжесть и чувство неуверенности эта отстранённость не вызывала.

До изобретения нейролептиков, когда первые аналитики работали с психотическими пациентами в больницах наподобие «Chestnut Lodge», сообщалось о множестве случаев возвращения из своей изоляции даже кататонических пациентов, если они чувствовали себя в достаточной безопасности, чтобы снова попытаться наладить контакт с людьми. Знаменитый случай, который я не могу найти в письменных источниках, описывает как Фрида Фромм-Райхманн ежедневно сидела возле пациента с кататонической шизофренией один час в день, изредка делая замечания о том, какими могли бы быть чувства пациента по поводу того, что происходило во дворе. Спустя почти год таких ежедневных встреч, пациент внезапно повернулся к ней и заявил, что не согласен с чем-то, что она сказала несколько месяцев назад.

Психоаналитическое использование термина «шизоидный» происходит от наблюдения расщепления (лат. schizo — расщеплять) между внутренней жизнью и внешне наблюдаемой жизнью шизоидного человека (Laing, 1965). К примеру, шизоидные люди открыто отстранены, в то время как в терапии описывают глубочайшую жажду близости и яркие фантазии о вовлеченной интимности.

Шизоиды выглядят самодостаточными, но в то же время любой, кто хорошо знаком с таким человеком, может подтвердить глубину его эмоциональной нужды. Они могут выглядеть крайне рассеянными, оставаясь при этом тонкими наблюдателями; могут выглядеть полностью не реагирующими и при этом страдать от тонкого уровня сензитивности; могут выглядеть аффективно заторможенными, и в то же время бороться внутри себя с тем, что один из моих шизоидных друзей называет «протоаффект», чувством пугающей затопленности интенсивными эмоциями. Они могут казаться крайне индифферентными к сексу, питаясь сексуализированной, тщательно разработанной фантазийной жизнью, а так же могут поражать других необычной душевной мягкостью, но близкие люди могут узнать, что они вынашивают детальные фантазии о разрушении мира.

Термин «шизоидный» так же мог появиться благодаря тому, что характерные тревоги таких людей включают в себя фрагментацию, размывание, чувство разваливания на части. Они чувствуют себя слишком уязвимыми для бесконтрольного распада самости. Много шизоидных людей описывали мне их способы справиться с чувством опасного разделения себя. Эти способы включают закутывание в плед, раскачивание, медитацию, ношение верхней одежды в помещении, прятки в чулане и другие средства самоуспокоения, которые выдают внутреннюю убеждённость в том, что другие люди скорее разочаровывающие, чем успокаивающие. Тревога поглощения для них более характерна, чем тревога сепарации, и даже самые здоровые из шизоидов могут мучительно переживать психотический ужас, что мир может взорваться, затопить, развалиться на части в любую минуту, не оставив никакой почвы под ногами. Потребность срочно защитить чувство центральной, неприкосновенной самости может быть абсолютной (Elkin, 1972; Eigen, 1973).

Будучи изначально обученной в рамках модели эго-психологии, я обнаружила, что полезно думать о шизоидной личности как об определяемой фундаментальной и привычной опорой на защитный механизм избегания. Избегание может быть более или менее физическим, как у человека, который уходит в пещеру или другую удалённую местность всегда, когда мир оказывается слишком невыносимым для него, либо внутренним, как в случае женщины, которая просто проходит сквозь ежедневную жизнь, в действительности присутствуя только во внутренних фантазиях и заботах. Теоретики объектных отношений подчёркивали присутствие в шизоидных людях центрального конфликта межличностной близости и дистанцирования, конфликт, в котором физическая (не внутренняя) дистанция обычно выигрывает (Fairbairn, 1940; Guntrip, 1969).

В более серьёзно нарушенных шизоидных людях избегание может выглядеть как непрерывное состояние психической недоступности, а у тех, кто более здоров, есть заметные колебания между контактом и разрывом связей. Гантрип (Guntrip, 1969, p. 36), придумал термин «программа “то внутрь, то наружу»” для описания шизоидного паттерна поиска интенсивной аффективной связи с последующей необходимостью дистанцироваться и пересобрать чувство собственного «я», оказавшееся под угрозой из-за такой интенсивности. Этот паттерн может быть особенно заметен в сексуальной сфере, но, по-видимому, относится и к другим проявлениям интимного эмоционального контакта.

Я подозреваю, что одна из причин, почему я нахожу людей с центральной шизоидной динамикой привлекательными, это то, что отстранение — сравнительно “примитивная”, глобальная и всеохватывающая защита (Laughlin, 1979; Vailliant, Bond & Vailliant, 1986), которая может сделать ненужным использование более искажающих, подавляющих и предположительно более «взрослых» защит. Женщина, которая просто уходит, физически или психически, когда она в стрессе, не нуждается в отрицании, смещении, реактивных образованиях или рационализации. Следовательно, аффекты, образы, идеи и импульсы, которые нешизоидные люди скрывают от сознания, легко для неё доступны, делая её эмоционально честной, что поражает меня и, возможно, других, нешизоидных людей, как нечто неожиданное и захватывающе искреннее.

Связанная с защитами характеристика шизоидных людей (из тех, которые можно понимать негативно, как перверсию, либо позитивно, как силу характера) — это безразличие или открытое избегание личного внимания и признания. Хотя они могут желать, чтобы их творческая работа имела влияние, большинство шизоидных людей, которых я знаю, предпочли бы, чтобы их игнорировали, а не чествовали. Потребность в личном пространстве далеко превосходит их интерес в обычной нарциссической подпитке. Коллеги моего покойного мужа, известного среди студентов за оригинальность и яркость, часто огорчались его привычкой публиковать статьи в странных и маргинальных журналах без заметного желания создавать себе широкую репутацию в главном направлении своей области исследований. Слава сама по себе не мотивировала его; быть понятым теми, кто важен для него лично было куда важнее. Когда я сказала шизоидному другу, что я слышала отзывы о нём как о “блестящем, но разочаровывающе отгородившемся ото всех”, он встревожился и спросил “Откуда они взяли “блестящем”?” “Отгородившийся” было нормально, но “блестящий” могло направить кого-то в его сторону.

Как люди становятся шизоидными?

Я писала ранее о возможных причинах возникновения шизоидной динамики (McWilliams, 1994). В этой статье я предпочитаю оставаться на уровне феноменологии, но позвольте мне сделать несколько обобщающих замечаний о сложной этиологии различных вариаций шизоидной личностной организации. Меня очень впечатляет центральный конституционально сензитивный темперамент, заметный с рождения, возможно, обусловленный генетической предрасположенностью, о которой я упоминала ранее. Я думаю, один из результатов этого генетического наследства — такой уровень сензитивности во всех своих негативных и позитивных аспектах (Eigen, 2004), который оказывается куда более сильным и болезненным чем у большинства нешизоидных людей. Эта острая сензитивность манифестирует с рождения, продолжаясь в поведении, которое отвергает жизненный опыт, проживаемый как слишком переполняющий, слишком разрушающий, слишком инвазивный.

Многие шизоидные люди описывали мне своих матерей как одновременно холодных и вторгающихся. Для матери холодность может испытываться, как исходящая от ребёнка. Несколько самодиагностированных шизоидов рассказывали со слов матерей о том, как будучи младенцами они отвергали грудь, а когда их держали или укачивали — отстранялись, как будто перестимулированые. Мой шизоидный друг сказал мне, что его внутренняя метафора вынянчивания — “колонизация”: термин, вызывающий в воображении эксплуатацию невинных людей вторгающейся имперской властью. Связанная с этим образом распространённая тревога отравления, плохого молока и токсичного питания так же часто характеризует шизоидных людей. Одна из моих шизоидных друзей спросила меня во время обеда: “Что такого в этих соломинках? Почему людям нравится пить через соломинку?” “Нужно сосать”, — предположила я. “Фу!” — содрогнулась она.

Шизоиды часто описываются членами семьи как гиперсензитивные и тонкокожие. Дойдж (Doidge, 2001) подчёркивает их “повышенную проницаемость”, чувство того, что они без кожи, отсутствия адекватной защиты от стимулов и отмечает превалирующие картины повреждённой кожи в их фантазийной жизни. После чтения ранней версии этой статьи один шизоидный коллега прокомментировал: “Чувство прикосновения очень важно. Мы одновременно боимся его и хотим.” Ещё в 1949 Бергманн и Эскалона наблюдали, что некоторые дети показывают с рождения обострённую чувствительность к свету, звуку, прикосновению, запахам, движениям и эмоциональному тону. Несколько шизоидов говорили мне, что их любимой сказкой в детстве была “Принцесса на горошине”. Чувство, что они легко будут перегружены инвазивными другими, часто выражается в ужасе затопления, страхах пауков, змей и других пожирателей и, вслед за Э.А. По, страхе быть погребённым заживо.

Их адаптация к миру, который гиперстимулирует и приводит к агонии, усложняется ещё и опытом отвержения и токсичности значимых других. Большинство моих шизоидных пациентов вспоминают, что их разгневанные родители говорили им, что они “чересчур чувствительные”, “невыносимые”, “слишком разборчивые”, что они “делают из мухи слона”. Таким образом их болезненный опыт постоянно отвергался теми, кто должен был о них позаботиться, и кто из-за своего отличающегося темперамента не мог идентифицироваться с острой сензитивностью своего ребёнка и часто относился к нему нетерпеливо, озлобленно и даже презрительно. Наблюдения Хана (Khan, 1963) о том, что шизоидные дети демонстрируют эффект “куммулятивной травмы” — один из способов обозначить это повторяющееся отвержение. Легко видеть, как уход становится предпочтительным способом адаптации: внешний мир чересчур давит, опыт аннулируется, от шизоидного ребёнка требуется поведение, которое мучительно сложно и к нему относятся как к сумасшедшему за то, что он реагирует на мир способом, который не может контролировать.

Ссылаясь на работу Фейрберна, Дойдж (Doidge, 2001), в восхитительном анализе шизоидных проблем из фильма “Английский пациент”, суммирует сложности детства шизоидного человека:

Дети … развивают интернализированное представление о дающем надежду, но отвергающем родителе … к которому они отчаянно привязаны. Такие родители часто неспособны к любви или слишком заняты собственными проблемами. Их дети награждаются, когда не требуют ничего, и обесцениваются и высмеиваются за выражение зависимости и потребности в привязанности . Таким образом детская картина “хорошего” поведения искажена. Ребёнок учится никогда не требовать и даже не желать любви, потому что это делает родителя более отдалённым и строгим. Ребёнок затем может прикрывать чувства одиночества, пустоты и того, что над ним насмехаются, фантазиями (часто бессознательными) о своей самодостаточности. Фейрберн утверждал, что трагедия шизоидного ребёнка в том, что … он верит, что деструктивная сила внутри него — это любовь, а не ненависть. Любовь пожирает. Следовательно, главная деятельность психики шизоидного ребёнка — в том чтобы подавить нормальное желание быть любимым. 

Описывая цетральную проблему такого ребёнка, Зейнфельд (1993) пишет, что шизоид имеет “переполняющую потребность в зависимости от объекта, но это угрожает потерей себя”. Этот внутренний конфликт, тщательно изученный во множестве вариантов, является центром психоаналитического понимания структуры шизоидной личности.

Некоторые редко описанные аспекты шизоидной психики

1. Реакции на потерю и сепарацию

Нешизоидные люди, среди которых, по-видимому, авторы DSM и многих других описательных психиатрических традиций, часто заключают, что шизоиды неспособны сильно привязываться к другим и не реагируют на сепарацию, поскольку решают проблему близости/дистанции в пользу дистанцирования, и кажутся цветущими, находясь в одиночестве. Однако, они могут иметь очень сильные привязанности. Те привязанности, которые у них есть, могут быть инвестированы сильнее, чем у людей с более “анаклитической” психикой. Поскольку шизоидные люди чувствуют себя в безопасности с очень небольшим числом других, любая угроза или реальная потеря связей с людьми, с которыми они действительно чувствуют себя комфортно, может быть опустошающей. Если в мире всего три человека, кто тебя по-настоящему знает, и один из них исчез — значит, исчезла треть всей поддержки.

Частая причина поисков психотерапии у шизоидной личности — утрата. Другой, связанной причиной, является одиночество. Как отмечала Фромм-Райхманн (1959/1990), одиночество — это болезненное эмоциональное переживание, которое остаётся странно неисследованным в профессиональной литературе. Факт того, что шизоидные люди регулярно отстраняются и ищут уединения — не свидетельство их иммунности к нему; не более, чем избегание аффекта обсессивной личностью — свидетельство безразличия к сильным эмоциям, или цепляние депрессивного человека — свидетельство нежелания автономии. Шизоиды могут искать терапию, потому что, как пишет Гантрип (Guntrip,1969), они отдалились от значимых отношений так сильно, что чувствуют себя обессиленными, бесплодными и внутренне мёртвыми. Или приходят в терапию с конкретной целью: пойти на свидание, стать более социальными, начать или улучшить сексуальные отношения, победить то, что другие называют в них “социофобией”.

2. Чувствительность к неосознаваемым чувствам других

Возможно, из-за того, что они сами не защищены от нюансов собственных первичных мыслей, чувств и импульсов, шизоиды могут быть удивительно сонастроены с бессознательными процессами других. То, что очевидно для них, часто остаётся невидимым для менее шизоидных людей. Иногда я думала, что веду себя совершенно непринуждённо и вполне обыкновенно, при этом обнаруживая, что шизоидные друзья или пациенты интересуются о моём “обычном” душевном состоянии. В моей книге о психотерапии (McWilliams, 2004), я рассказываю историю о шизоидной пациентке, женщине, у которой самые яркие привязанности были по отношению к животным, кто единственная из моих пациентов заметила, что меня что-то беспокоит в неделю после того, как мне диагностировали рак груди и я пыталась сохранить этот факт в тайне, ожидая дальнейших медицинских процедур. Другая шизоидная пациентка однажды пришла на сессию вечером, когда я ожидала провести выходные со старым другом, взглянула на меня, пока я садилась на своё место, думая, что двигаюсь совершенно обычно, оставаясь в профессиональной рамке, и шутливо сказала мне: “Ну, сегодня мы такие счастливые!”

Одно редко замечаемое затруднение, в которое постоянно оказываются втянуты межличностно сензитивные шизоиды — это социальные ситуации, в которых они воспринимают происходящее на невербальном уровне лучше, чем другие. Шизоиды, скорее всего, усвоили из болезненной истории родительского пренебрежения и своих социальных оплошностей, что некоторые вещи, которые он или она наблюдают, очевидны всем, а некоторые — однозначно невидимы. И поскольку все скрытые процессы могут быть одинаково видимы для шизоида, ему невозможно понять, о чём говорить социально приемлемо, а что незамечено или неприлично иметь в виду. Таким образом, некоторая часть ухода шизоидной личности может представлять собой не столько автоматический защитный механизм, сколько сознательное решение, что осторожность — лучшая часть отваги.

Такая ситуация неизбежно болезненна для шизоидного человека. Если в комнату пробрался метафорический невидимый слон, он или она начнёт задаваться вопросом о смысле разговора перед лицом такого молчаливого отрицания. Поскольку шизоиду свойственен недостаток подавляющих защит, им сложно понять такие защиты в других людях, и они остаются наедине с вопросом “Как мне включиться в разговор, не показав виду, что я знаю правду?” Может быть параноидная грань этого опыта невысказанности: возможно, другие прекрасно знают про слона и сговорились не упоминать о нём. Какую опасность они ощущают, которой не ощущаю я? Или они искренне не видят слона, и в таком случае, их наивность или неведение могут быть одинаково опасными. Керри Гордон (Gordon, неопубликованная статья) замечает, что шизоидная личность живёт в мире возможного, а не вероятного. Как и со всеми паттернами, которые повторяют какую-то тему вновь и вновь, имея свойство самосбывающегося пророчества, шизоидный уход одновременно повышает тенденцию жить в первичном процессе и создаёт ещё больший уход из-за агрессивных обстоятельств невероятно интимного проживания в реальности, где первичные процессы ясно видны.

3. Единство с вселенной

Шизоидные личности часто бывают охарактеризованы как имеющие защитные фантазии всемогущества. К примеру, Додж (Doidge, 2001) упоминает на первый взгляд сотрудничающего пациента, который “раскрыл уже глубоко в терапии, что у него всегда была всемогущая фантазия о том, что он контролировал всё, что я говорил”. Однако, шизоидное чувство всемогущества критически отличается от такового у нарциссической, психопатической, параноидной или обсессивной личности. Вместо того, чтобы инвестировать в грандиозную самопрезентацию, или поддерживать защитное стремление к контролю, шизоидные люди имеют тенденцию чувствовать глубокую и взаимопроникающую связь со своим окружением. Они могут допускать, к примеру, что их мысли влияют на их окружение, так же как окружение влияет на их мысли. Это скорее органичное, синтонное убеждение, чем исполняющая желание защита (Khan, 1966). Гордон (неопубликованная статья) охарактеризовал этот опыт скорее как “вездесущность”, чем всемогущество, и связывает это с понятием симметричной логики Матте-Бланко (Matte-Blanco,1975).

Это чувство связи со всеми аспектами окружения может включать в себя одушевление неодушевлённого. Эйнштейн, к примеру, подходил к пониманию физики вселенной, идентифицируясь с элементарными частицами и размышляя о мире с их точки зрения. Тенденция чувствовать сродство с вещами понимается как последствия отвержения других людей, но она так же может быть неподавленным доступом к анимистской позиции, которая всплывает лишь в сновидениях или смутных воспоминаниях того, как мы думали в детстве. Однажды, когда мы с подругой ели кексы, она прокомментировала: “Хорошо, что этот изюм меня не беспокоит.” Я спросила, что не так с изюмом: “Тебе не нравится вкус?” Она улыбнулась: “Как ты не понимаешь, изюмины могли бы быть мухами!” Коллега, с которой я поделилась этой историей, вспомнила, что её муж, которого она признаёт шизоидным, не любит изюм по другой причине: “Он говорит, изюмины прячутся”.

4. Шизоидно-истероидный роман

Выше я упоминала о том, что меня привлекают люди с шизоидной психологией. Когда я думаю об этом феномене и вижу частоту с которой гетеросексуальные женщины с истероидной динамикой вовлекаются в отношения с мужчинами, имеющими шизоидные черты, я обнаруживаю, что в добавок к обезоруживающей честности шизоидных людей, есть и динамические причины для такого резонанса. Клинические описания изобилуют описаниями истероидно-шизоидных пар, их недопониманий, проблем приближающегося и отдаляющегося партнёров, неспособности каждой стороны увидеть, что партнёр не могущественный и требовательный, а испуганный и нуждающийся. Но, несмотря на наши недавние признания интерперсональных процессов двух человек, удивительно мало профессиональных работ об интерсубъективных последствиях специфических и контрастирующих личностных особенностей. Рассказ Аллена Уилиса “Мужчина, лишённый иллюзий, и мечтательная дева” (“The Illusionless Man and the Visionary Maid”, 1966/2000) и классическое определение окнофила и филобата Балинта (Balint, 1945) — кажутся мне более релевантными для шизоидно-истероидной химии, чем любые недавние клинические описания.

Взаимное восхищение между более истероидной и более шизоидной личностями редко одинаково. В то время, как истероидно организованная женщина идеализирует способность шизоидного мужчины быть одиноким, “говорить истину сильным мира сего”, контейнировать аффект, подниматься на уровни креативного воображения, о которых она может только мечтать, шизоидный мужчина восхищается её теплотой, комфортом с другими, эмпатичностью, изяществом в выражении эмоций без неуклюжести или стыда, способностью выражать собственную креативность в отношениях. С той же силой, с которой противоположности притягиваются, а истероидные и шизоидные люди идеализируют друг друга — затем они сводят друг друга с ума, когда их взаимные потребности в близости и дистанции сталкиваются в конфликте. Дойдж (Doidge, 2001) удачно сравнивает любовные отношения с шизоидным человеком с судебной тяжбой.

Я думаю, что сходство между этими типами личности идёт гораздо дальше. И шизоидную и истероидную психологии можно описать как гиперсензитивные и поглощённые страхом чрезмерной стимуляции. В то время как шизоидная личность боится оказаться чрезмерно стимулированной внешними источниками, истероидный человек чувствует страх перед драйвами, импульсами, аффектами и другими внутренними состояниями. Оба типа личности так же описываются как связанные с кумулятивной или резкой травматизацией. Оба почти наверняка более право- чем левополушарные. И шизоидные мужчины и истероидные женщины (по крайней мере относящие себя к гетеросексуалам — мой клинический опыт недостаточен, чтобы обобщать на другие случаи) имеют тенденцию видеть родителя противоположного пола как центр власти в семье и оба чувствуют, что в их психическую жизнь слишком легко вторгался именно этот родитель. Оба они страдают от поглощающего чувства голода, который шизоидная личность пытается укротить, а истероидная — сексуализировать. Если я права, описывая эти сходства, тогда часть магии между шизоидной и истероидной личностью основана на сходстве, а не на различии. Артур Роббинс (личная беседа) идёт так далеко, что заявляет, что внутри шизоидной личности находится истероидная и наоборот. Исследование этой идеи — материал для отдельной статьи, которую я надеюсь написать в будущем.

Терапевтические последствия

Люди с заметной шизоидной динамикой, по крайней мере те, кто находится на здоровом краю, более витальные и межличностно компетентные, имеют тенденцию привлекаться в психоанализ и психоаналитическую терапию. Обычно они не могут себе представить, как можно согласиться в терапии на протокольные интервенции, опускающие индивидуальность и исследование внутренней жизни на второстепенные роли. Если у них есть ресурс выдерживать терапевтическую работу, то высоко функционирующие шизоидные люди — отличные кандидаты для психоанализа. Им нравится факт того, что аналитик сравнительно мало прерывает их ассоциативный процесс, они наслаждаются безопасным пространством, предоставляемым кушеткой, им нравится быть свободными от потенциальной гиперстимуляции материальностью терапевта и от его выражений лица. Даже приходя раз в неделю в сеттинге лицом к лицу, шизоидные пациенты оказываются благодарными, когда терапевт осторожно избегает преждевременного сближения и вторжения. Поскольку они “понимают” первичный процесс и знают, что обучение терапевта включает в себя понимание этого процесса, они могут надеяться, что их внутренняя жизнь не вызовет шока, критики или обесценивания.

Несмотря на то, что большинство высокофункциональных шизоидных пациентов принимают и ценят традиционную аналитическую практику, то, что происходит в успешном лечении таких пациентов не очень хорошо отражено в классической фрейдовской формулировке перевода бессознательного в сознательное. Хотя некоторые бессознательные аспекты шизоидного опыта, особенно стремление к зависимости, вызывающее защитное отстранение, действительно становятся более сознательными в успешной терапии, большая часть того, что обеспечивает терапевтическую трансформацию, включает новый опыт развития самости в присутствии принимающего, невторгающегося и в то же время выраженно откликающегося другого (Gordon, неопубликованная статья). Знаменитый голод шизоидной личности, в моём опыте, это голод по узнаванию, о котором так выразительно писал Бенджамин (Benjamin, 2000), узнаванию их субъективной жизни. Именно способность вкладываться в борьбу за то, чтобы быть узнанными и восстанавливать этот процесс, когда он нарушается — то, что было ранено глубже всего у тех из них, кто приходит к нам за помощью.

Винникотт, чьи биографы (Kahr, 1996; Phillips, 1989; Rodman, 2003) описывают его, как глубоко шизоидного человека, описал развитие младенца на языке, который прямо применим для лечения шизоидного пациента. Его концепция заботящегося другого, который позволяет ребёнку “продолжать бытие” и “оставаться в одиночестве в присутствии матери” не может быть более релевантной. Принятие важности поддерживающего окружения, характеризуемого невторгающимися другими, ценящими истинную витальную самость, вместо попыток следовать защитным механизмам других, может быть рецептом для психоаналитической работы с шизоидными пациентами. До тех пор, пока нарциссизм психоаналитика не выражает себя в необходимости заваливать анализанда интерпретациями, классическая аналитическая практика даёт шизоидной личности пространство чувствовать и говорить в темпе, который он может выдержать.

Тем не менее, в клинической литературе уделено внимание к особым потребностям шизоидных пациентов, которые нуждаются в чём-то, идущем дальше стандартной техники. Во-первых, поскольку говорить искренне может быть невыносимо болезненным для шизоидного человека, а получать ответ с эмоциональной непосредственностью может быть сравнительно подавляющим, терапевтические отношения могут быть расширены промежуточными способами передачи чувств. Одна из моих пациенток, которой приходилось бороться каждую сессию чтобы просто заговорить, в конце концов позвонила мне по телефону в слезах. “Я хочу, чтобы вы знали, что я хочу говорить с вами” — сказала она, — “но это слишком больно”. В конце концов мы смогли добиться терапевтического прогресса довольно нестандартным способом — я зачитывала ей доступную и наименее уничижительную психоаналитическую литературу по шизоидной психологии и спрашивала, подходят ли приведённые описания к её опыту. Я надеялась освободить её от агонии формулирования и придания голоса чувствам, которые она считала непереносимыми для других и которые она считала симптомами глубокого уединённого сумасшествия. Она сообщила, что впервые в жизни узнала о существовании других, таких же как она, людей.

Шизоидный пациент, который напрямую не может описывать мучительную изоляцию, может говорить о таком состоянии сознания, если оно появляется в фильме, поэме или рассказе. Эмпатические терапевты, работающие с шизоидными клиентами, часто обнаруживают себя либо начавшими разговор, либо отвечающими на разговор о музыке, изобразительных искусствах, театре, литературных метафорах, антропологических открытиях, исторических событиях или идеях религиозных и мистических мыслителей. По контрасту с обсессивными пациентами, которые избегают эмоций путём интеллектуализации, шизоидные пациенты могут найти возможным выражать аффект, как только у них есть интеллектуальное средство с помощью которого можно это сделать. Из-за такого транзитного способа, арт-терапия долго считалась особенно подходящей для этих пациентов.

Во-вторых, сензитивные клиницисты отмечают, что шизоидные люди обладают “радаром” для распознавания избегания, наигранности и фальши. Из-за этой и других причин, терапевту может быть необходимо быть более “реальным” с ними в терапии. В отличие от анализандов, которые с готовностью эксплуатируют информацию о терапевте для обслуживания своих интрузивных потребностей, или наполнения идеализации и обесценивания, шизоидные пациенты имеют склонность принимать раскрытие терапевта с благодарностью и продолжают уважать его частное личное пространство. Пациент из Израиля, пишущий под псевдонимом, отмечает:

люди с шизоидной личностью … имеют тенденцию чувствовать себя более комфортно с теми, кто остаётся в контакте с собой, кто не боится раскрывать свои слабости и выглядеть простыми смертными. Я ссылаюсь на атмосферу неформальную и расслабенную, где принимается, что люди ошибаются, могут потерять контроль, вести себя по-детски или даже неприемлемо. В таких условиях человек, который очень сензитивен по природе, может быть более открытым и тратить меньше энергии на то, чтобы прятать своё отличие от других” (“Mitmodedet”, 2002).

Роббинс (Robbins, 1991) в описании случая, иллюстрирующего одновременно его сензитивность к связывающим темам и осведомлённость о нужде пациента в том, чтобы терапевт был реален, описывает шизоидную женщину, пришедшую к нему опустошённой из-за внезапной смерти её аналитика и ещё неспособной говорить о её боли. Фантазия, которую она пробудила в нём — незнакомец на одиноком острове, одновременно удовлетворённый и молящий о спасении, — выглядела потенциально слишком пугающей, чтобы делиться ею. Терапия начала углубляться, когда на сеансе речь зашла о тривиальной теме: “Однажды она вошла и упомянула, что только что перекусила в ближайшей пиццерии … Мы начали говорить о разных пиццериях в Вест Сайде, оба согласились, что “Sal” — лучшая. Мы продолжали делиться этим общим интересом, теперь продолжив говорить о пиццериях во всём Манхэттене. Мы обменивались информацией и, похоже, получали взаимное удовольствие в таком обмене. Определённо, сильное отступление от стандартной аналитической процедуры. На более тонком уровне, мы оба начали узнавать что-то очень важное о другом, хотя я подозреваю, что её знание в большой степени осталось неосознанным. Мы оба знали, что означало есть на бегу, будучи голодным перехватить что-то, заполняющее невыразимую чёрную дыру, в лучшем случае бывшее всего лишь паллиативом для неутолимого голода. Этот голод, конечно, хранился при себе, для тех, кто мог вынести интенсивность такого хищничества. … Разговоры о пицце стали нашим мостом для объединения, воспроизведением общей связи, которая в конце концов стала начальной точкой для придания формы настоящему и прошлому пациентки. Наш контакт через пиццу послужил убежищем, местом, где она почувствовала себя понятой”.

Одна из причин того, что раскрытие личного опыта терапевта катализирует терапию с шизоидным пациентом в том, что даже больше чем другие люди, эти пациенты нуждаются в том, чтобы их субъективный опыт был узнан и принят. Подтверждение чувств успокаивающе для них, а “голая” интерпретация, как бы аккуратна она ни была, может не справиться с передачей идеи о том, что проинтерпретированный материал — нечто обыкновенное и даже в чём-то позитивное. Я знаю многих людей, проведших годы в анализе и вынесших детальное понимание их основной психодинамики и в то же время оставшихся с чувством, что их самораскрытия были скорее постыдными признаниями, чем выражением их базовой человечности во всей своей нормальной порочности и добродетели. Способность аналитика быть “реальным” — иметь недостатки, быть неправым, сумасшедшим, неуверенным, борющимся, живым, взволнованным, аутентичным — это возможный путь содействия самопринятию шизоидной личности. Вот почему я считаю саркастичное высказывание моего друга “Ну да, кому вы рассказываете!” (реакция на его собственные тревоги о потере разума) — как одновременно типично психоаналитическое и глубоко эмпатичное.

Наконец, есть опасность, что когда шизоидному пациенту станет комфортнее раскрываться в терапии, он сделает профессиональные отношения суррогатом для удовлетворения потребностей в общении, вместо поисков отношений вне аналитического кабинета. Многие терапевты работали с шизоидным пациентом месяцы и годы, чувствуя возрастающую благодарность за их вовлечённость, перед тем как вспомнить, с потрясением, что человек изначально пришёл, потому что хотел развить интимные отношения, которые до сих пор так и не начались, и нет никаких признаков их начала. Поскольку грань между тем, чтобы быть вдохновляющим и занудно пилящим может быть тонка, это сложное искусство поощрить пациента, не вызвав в нём чувств вашей нетерпеливости и критицизма, как было с его ранними объектами. И когда терапевт неизбежно проваливается в том, чтобы восприниматься по-другому, необходима дисциплина и терпение, чтобы контейнировать боль и яростное возмущение по поводу того, что шизоид снова чувствует себя втянутым в токсичную зависимость.

Заключительные комментарии

В этой статье я обнаружила, что чувствую себя как посланник сообщества, которое предпочитает не вовлекать себя в публичные отношения. Интересно то, какие аспекты психоаналитического мышления входят в публичную профессиональную сферу как есть, а какие аспекты остаются сравнительно скрытыми. По своим заслугам, работа Гантрипа должна была сделать для шизоидной психологии то же, что Фрейд сделал для эдипального комплекса или Кохут для нарциссизма; то есть, выявить её присутствие во многих областях и дестигматизировать наше отношение к ней. И всё же даже некоторые опытные психоаналитические терапевты незнакомы с темой или безразличны к аналитическому размышлению о шизоидной субъективности. Я предполагаю, что по объективным причинам ни один автор, понимающий шизоидную психологию изнутри, не имеет побуждения, которое имели Фрейд и Кохут, чтобы начать агитировать за универсальность темы, которая распространяется на их собственную субъективность.

Я так же задаюсь вопросом, нет ли здесь более широкого параллельного процесса, в таком отсутствии общего интереса к психоаналитическому знанию о шизоидных проблемах. Джордж Атвуд однажды сказал мне, что сомнения в существовании множественной личности (диссоциативное расстройство личности) поразительно соответствует продолжающейся стихийной внутренней борьбе травмированной личности, которая развила диссоциативную психологию: “Я помню это правильно, или я только придумываю это? Это действительно произошло или я воображаю это?” Как если бы сообщество профессиональных психотерапевтов как целое, в своей дихотомической позиции по поводу того, действительно ли существуют диссоциативные личности или нет, оказывается захвачено обширным неосознаваемым контрпереносом, который отражает борьбу пациентов. Сходно с этим, мы можем задаваться вопросом, не является ли наша маргинализация шизоидного опыта отражением внутренних процессов, которые держат шизоидных людей на окраинах нашего общества.

Я думаю, что мы в психоаналитическом сообществе одновременно понимаем и не понимаем шизоидную личность. Мы посвящены в блестящие работы о природе шизоидной динамики, но сходно с тем, как это бывает в психотерапии при инсайте без принятия себя, открытия наиболее бесстрашных исследователей этой области слишком часто были переведены в рамки патологии. Многие пациенты, приходящие к нам в поисках помощи, действительно имеют патологические версии шизоидной динамики. Другие, включая бесчисленных шизоидов, которые никогда не чувствовали потребности в психиатрическом лечении, представляют высокоадаптивные версии сходной динамики. В этой статье я исследую отличия шизоидной психологии от других форм “я” и подчеркиваю, что это отличие не является по своей природе худшим или лучшим, не более или менее зрелым, ни приостановкой, ни достижением развития. Это просто то, чем данная психология является, и ей необходимо быть принятой такой, какая она есть.

Благодарности

Автор благодарит George Atwood, Michael Eigen, Kerry Gordon, Ellen Kent, Sarah Liebman, Arthur Robbins, Deborah Thomas, и покойного Wilson Carey McWilliams за их вклад в написание этой статьи.

Литература:
  • Akhtar, S. (1992). Broken structures: Severe personality disorders and their treatment. Northvale, NJ: Jason Aronson.
  • Aron, E. N. (1996). The highly sensitive person: How to thrive when the world overwhelms you. New York: Broadway Books.
  • Balint, M. (1945). Friendly expanses–Horrid empty spaces. International Journal of Psycho-Analysis, 36, 225-241.
  • Balint, M. (1968). The basic fault: Therapeutic aspects of regression. London: Tavistock.
  • Benjamin, J. (2000). Intersubjective distinctions: Subjects and persons, recognitions and breakdowns. Psychoanalytic Dialogues, 10, 43-55.
  • Bergman, A., & Escalona, S. K. (1949). Unusual sensitivities in very young children. Psychoanalytic Study of the Child, 4, 333-352.
  • Doidge, N. (2001). Diagnosing The English Patient: Schizoid fantasies of being skinless and being buried alive. Journal of the American Psychoanalytic Association, 49, 279-309.
  • Eigen, M. (1973). Abstinence and the schizoid ego. International Journal of Psycho-Analysis, 54, 493-498.
  • Eigen, M. (1998). The psychoanalytic mystic. London: Free Association Books.
  • Eigen, M. (2004). The sensitive self. Middletown, CT: Wesleyan University Press.
  • Elkin, H. (1972). On selfhood and the development of ego structures in infancy. Psychoanalytic Review, 59, 389-416.
  • Fairbairn, W. R. D. (1940). Schizoid factors in the personality. In Psychoanalytic studies of the personality (pp. 3-27). London: Routledge & Kegan Paul, 1952.
  • Fromm-Reichmann, F. (1990). Loneliness. Contemporary Psychoanalysis, 26, 305-329.
  • Gabbard, G. O. (1994). Psychodynamic psychiatry in clinical practice: The DSM-IV edition. Washington, CD: American Psychiatric Press.
  • Gordon, K. (2002). Schizoid hunger, schizoid love. Unpublished manuscript.
  • Guntrip, H. (1969). Schizoid phenomena, object relations and the self. New York: International Universities Press.
  • Kahr, B. (1996). D. W. Winnicott: A biographical portrait. Guilford, CT: International Universities Press.
  • Kernberg, O. F. (1984). Severe personality disorders: Psychotherapeutic strategies. New Haven, CT: Yale University Press.
  • Khan, M. (1963). The concept of cumulative trauma. Psychoanalytic Study of the Child, 18, 286-306.
  • Khan, M. (1966). Role of phobic and counterphobic mechanisms and separation anxiety in schizoid character formation. International Journal of Psycho-Analysis, 47, 306-312.
  • Klein, M. (1946). Notes on some schizoid mechanisms. International Journal of Psycho-Analysis, 27, 99-110.
  • Laing, R. D. (1965). The divided self: An existential study in sanity and madness. Baltimore: Penguin.
  • Laney, M. O. (2002). The introvert advantage: How to thrive in an extrovert world. New York: Workman.
  • Laughlin, H. (1979). The ego and its defenses (2nd ed.). New York: Jason Aronson.
  • Matte-Blanco, I. (1975). The unconscious as infinite sets: An essay in bi-logic. London: Duckworth.
  • McWilliams, N. (1994). Psychoanalytic diagnosis: Understanding personality structure in the clinical process. New York: Guilford.
  • McWilliams, N. (2004). Psychoanalytic psychotherapy: A practitioner’s guide. New York: Guilford Press.
  • “Mitmodedet,” (2002). Living with a schizoid personality. Israel Annals of Psychiatry and Related Disciplines, 39, 189-191.
  • Phillips, A. (1989). Winnicott. Cambridge, MA: Harvard University Press.
  • Robbins, A. (1991). Filling the void on the run: A case study of a schizoid patient. In E.
  • Thorne. & S. H. Schaye (Eds.), Psychoanalysis today: A casebook. Springfield, IL: Charles C. Thomas.
  • Rodman, F. R. (2003). Winnicott: Life and work. Cambridge, MA: Perseus Books.
  • Rufus, A. R. (2003). Party of one: The loner’s manifesto. New York: Avalon.
  • Sass, L. A. (1992). Madness and modernism: Insanity in the light of modern art, literature, and thought. New York: Basic Books.
  • Seinfeld, J. (1991). The empty core: An object relations approach to psychotherapy of the schizoid personality. Northvale, NJ: Jason Aronson.
  • Shedler, J., & Westen, D. (2004), Refining personality disorder diagnosis: Integrating science and practice. American Journal of Psychiatry, 161, 1350-1365.
  • Steiner, J.(1993). Psychic retreats: Pathological organizations in psychotic, neurotic and borderline patients. London: Routledge.
  • Vailliant, G. E., Bond, M., & Vailliant, C. O. (1986). An empirically validated hierarchy of defenses. Archives of General Psychiatry, 42, 597-601.
  • Weinberger, D. R. (2004). Genetics, neuroanatomy, and neurobiology. In Nemeroff, C. B. (Ed.). New findings in schizophrenia: An update on causes and treatment. Clinical Psychiatry News, 32, Suppl.
  • Wheelis, A. (1956). The vocational hazards of psychoanalysis. International Journal of Psycho-Analysis, 37, 171-184.
  • Wheelis, A. (1966). The illusionless man and the visionary maid. In The illusionless man: Fantasies and meditations on disillusionment (pp. 13-44). New York: Other Press.

 

Перевод с английского М.А. Исаевой.

ОБЪЕКТНЫЕ ОТНОШЕНИЯ. Я-КОНЦЕПЦИЯ …..или почему я злюсь на нее/него, люблю его/ее…..и кто я такой.

ОБЪЕКТНЫЕ ОТНОШЕНИЯ. Я-КОНЦЕПЦИЯ …..или почему я злюсь на нее/него, люблю его/ее…..и кто я такой.

О проекции:
Чтобы понять проекцию надо понять интернализацию и интроекцию.(можно добавить для полной картины инкорпорацию и интериоризацию, но это будет лишне) И чтобы не перегружать благодарного читателя — обобщу и упрощу все эти процессы — это процесс когда явления внешнего мира становится частью внутреннего мира получая там постоянное представительство — образ. А в свою очередь проекция это когда проявление внутреннего мира переносятся вовне и ошибочно принимаются за внешнее. В нашей психике есть ключевые образы Я и образы объектов — другие.

Я состоит из совокупности того, как малыш воспринимал себя на протяжении жизни — множества Я-репрезентаций которые в своей совокупности составляют либо цельный образ Я либо же части Я конфликтуют и тогда он может быть противоречивым и не устойчивым — зыбким. То же самое с объектами которые представляют в своей основе множество образов каждого родителя представленных в психике Образ-репрезентацией. Эти множества Я и Образов могут конфликтов как между собой так и имеют объектные отношения вида Я-репрезентация и Объект-репрезентация.

Почему же есть позитивные Я репрезентации и образы репрезентаций и негативные — угрожающие. Это обеспечено тем, что Я и объекты в психике развиваются и в процессе негативных переживаний, формируя при этом негативные образы Я и Объекта. (в стадии первичного нарциссизма объект и Я репрезентации слиты в Я-Объект-репрезентацию). В итоге, как и Я, так и объект инвестированы как положительными — либидо, так и негативными аффектами — агрессией.

«любовь и ненависть становятся стабильными структурами психики, сохраняющими генетическую преемственность через различные стадии развития; проходя эту последовательность, они становятся либидо и агрессией. Либидо и агрессия, в свою очередь, становятся иерархически расположенными системами мотивации, проявляющимися во множестве различных аффективных состояний при разных обстоятельствах. То есть аффекты являются “кирпичиками”, составляющими влечение; в конечном итоге аффекты берут на себя функцию сигнала, активизирующего влечение.» Кернберг

Эти отношения Я репрезентации и объект репрезентации могут быть конфликтными и активировать разные аффекты. Тут мы приближаемся к сути проекции — мы проецируем не просто образы, а объектные отношения, в которых Я-репрезентация может проецироваться на внешний объект, а объект репрезентация на себя(или наоборот) и эти отношения будут активировать аффекты соотвествующие этим объектным отношениям прошлого инвестированные как либидо так и агрессией. Причем чем здоровее психика тем цельней объект проекции и ощущения собственного Я, то есть тем меньше конфликтов как внутри, так и между структурами.

Что же нам это дает? Например мальчик нападает на хомяка и бьет его: он проецирует на хомяка сосбственную Я-репрезентацию провинившегося и слабого, а сам становится жестким и наказающим Объект-репрезентацией одного из родителей. Второй момент — парень боиться встречаться с девушками: он проецирует идеализированный образ матери на девушку и сам становится слабым и ущербным, который боиться потерять недостижимый образ, при этом его агрессия — как составляющая мужественности и уверенности, подавляется так как образ плохой мамы запрещен и вытеснен. Схемы могут быть сложны, разнообразны и могут включать идеализированные представления(объекты) малыша, отношения построенные на фантазмах, которые будут выражать интрапсихические не решенные конфликты. Проекции могут иметь примитивную форму в виде проективной идентификации(давайте остановимся на точке зрения Кернберга) и объект репрезентация это не только люди, но и иные объекты. Например мужчина чувствует дикий панический страх перед турникетом метро — в его бессознательном турникет представлен в виде угрожающего образа матери в котором смешаны оральные и генитальные агрессивные импульсы, что представлено ввиде угрожающей поглотить пасти-вагины (пограничные черты). В последнем примере мы видим Я репрезентацию, основанную на ранних фантазмах младенца о том, что он желал завладеть матерью как объектом, которая включает пенис отца и возможность иметь детей, тем самым он чувствовал ужас перед тем, что последует наказание ввиде кастрирующего образа матери, эти оральные фантазмы смешали в последствии с генитальными, образую зубастую кастрирующую вагину. Эти объектные отношения построены на ранних фантазмах. Этот подход отображает как особенности ощущения себя так и эмоциональные особенности объектных отношений: ненависть, любовь, разочарование, проявление тревожности, бессилия, вины…

Недавно было поднята с одной стороны простая в своей очевидности, с другой стороны, тревожная тема — «Я чувствую что теряю себя в общении». Это может быть ввиду того, что Я репрезентация и Объект-репрезентация не имеют четких границ, это называется диффузная идентичность — нарушение, слабость Эго и проявления множественных конфликтов в структуре Я. Это пограничные черты. Этот момент требует вмешательства специалиста и долгой работы.

Это частная точка зрения, которая в силу субъективности и некоторой описательной упрощенности может быть спорна, но основана как на частной практики, так и на структурном подходе О.Кернберга и аналитических трудах МакДугалл.

 

Автор статьи Гриздак В.С.

Ирония и трагедия современного счастья.

Ирония и трагедия современного счастья.

Расщепление.
Одиночество и пустота — привычные спутники современной души, как дюреровская смерть вечный спутник всадника и зодчий его Рока. Но является Дюрер предсказателем нашего бытия? В чем истоки этого состояния? Каждое наше действие, каждый жест, каждое слово — это сознательный и бессознательный акт внутренних объектных отношений между Я и впитанным образом значимого лица из прошлого и каждый этот жест и Слово обернуто эмоций и активировано влечением. Но мы расщепляем эти отношение, эти важные и уникальные моменты нашей жизни от того, что определяет их и заставляет ценить и главное — переживать — от эмоций. Мы облекаем их на автоматизм, бессмысленность и обесцвеченность. Все сливает в поток однотипных серый отношений, которые не запоминаются, вся жизнь становится пресной, лишаясь красок истинных спонтанных жестов и эмоций. Мы подавляем свою жизнь. Что же заставляет нас это делать? Что заставляет расщеплять действие и аффект?
Идеализация.
Это примитиваная защита ребенка в начале жизни, в процессе которой ребенок идеализирует образ родителя чтоб сохранить чувство безопасности и контакта с ним. Однако наше общество поощряет идеализацию 1 Необходимость соответствовать определенному уровню во всех сферах 2 необходимость ориентироваться на лучших, а порой недостижимо идеализированных представителей массмедиа 3 защищаясь идеализацией от границ внешнего мира и уходя в мир предложенных фантазий. Идеализация рождает фрустрацию: ожидания от жизни, от творчества, от работы….идеализированный образ недостижим, пугающий своим совершенством и потому легче забыться, отрицать свою фрустрацию, боль, ущербность, как и иные чувства, сводя свою жизнь к бесконечной череде ложных(от ложногоЯ), серых и однотонных событий, живя в постоянном напряжении, превращая бытие в громадный сизифов валун , который надо поднимать в гору в знак наказания за сам факт рождения. Всадник склонил голову перед своим спутником, признавая свой Рок, но я уверен, что в отличии от него, мы всегда в силах изменить свою судьбы, осознав ее, став тем предсказателем, который в силах преодолеть волю богов и снять проклятие, отбросив в сторону валун, осознать радость каждого жеста, спонтанность и уникальность себя и своей жизни, создав из своей жизни внутренний не идеализированный и не плохой, от которого бежал, а хороший образ Матери-жизни.

В.Гриздак (психоаналитическая психотерапия)