Кляйн

МЕЛАНИ КЛЯЙН К вопросу о психогенезе маниакально-депрессивных состояний.

 

Мои более ранние работы содержат отчет о фазе садизма в его зените, через которую дети проходят во время первого годы жизни. В самые первые месяцы жизни ребенка и него имеются садистические импульсы, направленные не только против груди матери, но также против ее тела внутри: вычерпать его, сожрать его содержимое, разрушить его всеми средствами, которые может предоставить садизм. Развитие ребенка управляется механизмами интроекции и проекции. С самого начала Эго интроецирует объекты “хорошие” и “плохие”, для каждых из них прототипом является грудь матери — для хороших объектов, когда ребенок получает ее и для плохих, когда она покидает его. Но именно потому, что ребенок проецирует свою собственную агрессию на эти объекты, он ощущает их “плохими” и не только тогда, когда они фрустрируют его желания: ребенок представляет их как действительно опасные — преследователи, которых он боится, что они сожрут его, вычерпают содержимое его тела, разрежут его на куски, отравят его — короче, осуществят свое разрушение всеми возможными садистическими средствами. Эти образы, которые фантастически нарушают картину реальных объектов, на которой они основаны, устанавливаются не только во внешнем мире, но, посредством процесса инкорпорации, также внутри Эго. Следовательно, совсем маленькие дети проходят через ситуации тревоги (и реагируют на них с механизмами защиты), содержимое которых сравнимо с психозами взрослых.

Один из самых ранних методов защиты против страха преследователей, воспринимаемых как существующих во внешнем мире либо интернализированных, является метод скотомизации, отрицания психической реальности; это может приводить к существенному ограничению механизмов интроекции и проекции, и к отрицанию внешней реальности, и формирует основу самых тяжелых психозов. Очень скоро, также, Эго начинает попытки защититься против интернализированных преследователей посредством процессов изгнания (expulsion) и проекции. В то же время, так как страх интернализированных объектов нисколько не уничтожается с их проекцией, Эго выстраивает против преследователей внутри тела те же силы, какие она применяет против них во внешнем мире. Содержание этих тревог и механизмы защит формируют основу паранойи. В инфантильном страхе волшебников, колдунов, злых зверей и т.д. мы видим нечто от этой психотической тревоги, в частности параноидной тревоги, но здесь она уже подверглась проекции и модификации. Один из моих выводов, более того, заключается в том, что инфантильная психотическая тревога, в особенности параноидная тревога, связана с обсессивными механизмами и модифицируется этими механизмами, которые появляются очень рано.

В этой статье я собираюсь рассмотреть депрессивные состояния в их отношении к паранойе с одной стороны и к мании с другой. Я получила материал, на котором основаны мои выводы, из анализа депрессивных состояний в случаях тяжелых неврозов, пограничных состояний и из анализа пациентов, и взрослых, и детей, которые проявляли смешанные параноидные и депрессивные наклонности.

Я изучала маниакальные состояния в различной степени и форме, включая легкие гипоманиакальные состояния, которые возникают у нормальных людей. Анализ депрессивных и маниакальных черт у нормальных детей и взрослых также оказался очень поучительным.

Согласно Фрейду и Абрахаму, фундаментальным процессом в меланхолии является потеря любимого объекта. Реальная потеря реального объекта, или некоторые сходные ситуации, имеющие такое же значение, приводят к тому, что объект становится инсталлированным в Эго. Вследствие, однако, избытка каннибалистических импульсов в субъекте, эта интроекция терпит неудачу и в результате возникает заболевание.

Итак, почему именно процесс интроекции столь специфичен для меланхолии? Я полагаю, что основное различие между инкорпорацией в паранойе и в меланхолии связано с изменениями в отношении субъекта к объекту, хотя это также вопрос изменения в конституции интроецирующего Эго. Согласно Эдварду Гловеру, Эго, [but loosely] сперва слабо организованное, состоит из значительного числа ядер Эго. С его точки зрения, в первую очередь ядра орального Эго и позже ядра анального Эго преобладают над другими. На этой очень ранней фазе, в которой оральный садизм играет ведущую роль, и которая, на мой взгляд, является основой шизофрении, сила Эго идентифицироваться с его объектами все еще мала, частично из-за того, что она само все еще не скоординировано (un-coordinated) и частично потому, что интроецированные объекты все еще главным образом являются частичными объектами, которые приравниваются к выделениям.

В паранойе характерные защиты направлены главным образом на аннигиляцию “преследователей”, хотя тревоги по поводу Эго занимают главное место в этой картине. Когда Эго станет лучше организованным, интернализированные образы будут сильнее приближаться к реальности и Эго будет полнее идентифицироваться с “хорошими” объектами. Страх преследования, который сперва ощущался по поводу Эго, теперь относится к также и к хорошим объектам, и с этого времени предохранение хорошего объекта рассматривается как синоним выживания Эго.

Рука об руку с этим развитием происходит изменение величайшей важности, а именно, переход от отношения к частичным объектам к отношению с целостным объектом. Посредством этого шага Эго достигает новой позиции, которая составляет основу ситуации, называемой потерей любимого объекта. Пока объект не живет как целый, его потеря не может восприниматься как потеря целого.

С этим изменением в отношении к объекту появляется тревога нового содержания, и происходит изменение в механизме защиты. Развитие либидо также подвергается решающему влиянию. Параноидная тревога, не станут ли объекты, садистически разрушенные, сами источником яда и опасности внутри тела субъекта, заставляет его, несмотря на силу его оральных садистических атак, быть в то же самое время очень недоверчивым к ним, все-таки инкорпорируя их.

Это приводит к ослаблению [weakening? — слабость, склонность] оральных фиксаций. Одна из манифестаций этого может наблюдаться в трудностях, которые очень маленькие дети проявляют в отношении еды, что, я думаю, всегда имеет параноидные корни. Когда ребенок (или взрослый) идентифицируется более полно с хорошим объектом, либидные стремления усиливаются; он развивает жадную любовь и желание поглотить этот объект и механизм интроекции усиливается. Кроме того, он оказывается вынужден постоянно повторять инкорпорацию хорошего объекта, частично из-за страха, что он уничтожил его своим каннибализмом — т.е. повторение этого действия направлено на тестирование реальности его страхов и опровержение их — и частично из-за страха интернализированных преследователей, против которых ему требуется помощь хорошего объекта. На этой стадии Эго более чем когда-либо движимо одновременно любовью и потребностью интроецировать объект.

Другим стимулом для интроекции является фантазия, что любимый объект может быть сохранен в безопасности внутри себя. В этом случае опасности изнутри проецируются на внешний мир.

Если, однако, забота [consideration] об объекте усиливается, и устанавливается лучшее понимание психической реальности, тревога, не будет ли объект разрушен в процессе интроекции его, приводит — как описывал Абрахам — к различным нарушениям в функции интроекции.

Мой опыт свидетельствует, более того, что имеется глубокая тревога, связанная с опасностями, которые ожидают объект внутри Эго. Оно не может быть безопасно сохранено там, так как место внутри ощущается как опасное и ядовитое, в котором любимый объект погибнет. Здесь мы видим одну из ситуаций, которые я описала как являющиеся фундаментальными в “потере любимого объекта”, а именно, ситуации, когда Эго становится полностью идентифицированным с его хорошими, интернализированными объектами, и в то же самое время начинает осознавать свою собственную неспособность защитить и сохранить их против интернализированных, преследующих объектов и Ид. Эта тревога психологически оправданна.

Эго, когда оно становится полностью идентифицированным с объектом, не отказывается от своих более ранних механизмов защиты. Согласно гипотезе Абрахама, аннигиляция и изгнание объекта — процессы, характерные для более раннего анального уровня -инициируют депрессивный механизм. Если это так, это подтверждает мое представление о генетической связи между паранойей и меланхолией. На мой взгляд, параноидный механизм разрушения объектов (либо внутри тела либо во внешнем мире) всеми средствами, которыми оральный, уретральный и анальный садизм может управлять, продолжает, но в меньшей степени и с определенной модификацией оказывать влияние на [to the change] изменение отношения субъекта к его объектам. Как я уже говорила, страх, не будет ли хороший объект изгнан вместе с плохим приводит к обесцениванию механизмов изгнания и проекции. Мы знаем, что на этой стадии Эго больше использует интроекцию хорошего объекта в качестве механизма защиты. Это связано с другим важным механизмом: механизмом совершения репараций объекту. В некоторых моих ранних работах я обсуждала в деталях понятие реставрации (restoration) и показала, что это намного больше, чем просто реактивное образование. Эго чувствует себя принуждаемым (и я могу добавить, принуждаемым его идентификацией с хорошим объектом) совершить реституцию (restitution) за все садистические атаки, которые оно пустило в ход против этого объекта. Когда ярко выраженное различие между хорошим и плохим объектом достигнуто, субъект пытается восстановить первый, совершая хорошее в восстановлении каждой детали его садистических атак. Но Эго все еще не может достаточно быть уверенным в благожелательности этого объекта и в своей собственной способности совершить реституцию. С другой стороны, благодаря его идентификации с хорошим объектом и благодаря другим ментальным успехам, которые это подразумевает, Эго оказывается вынужденным более полно осознать психическую реальность, и это приводит его к болезненному конфликту. Некоторые из его объектов — неопределенное число — являются его преследователями, готовыми поглотить его и причинить ему огромный вред [do violence]. Всевозможными способами они угрожают одновременно Эго и хорошему объекту. Каждый вред, причиненный в фантазии ребенком его родителям (первоначально из ненависти и вторично из самозащиты), каждый акт агрессии [violence], совершенный одним объектом с другим (в особенности деструктивный, садистический коитус родителей, который рассматривается как еще одно последствие его собственных садистических желаний) — все это разыгрывается [played out] одновременно во внешнем мире и, так как Эго постоянно вбирает в себя весь внешний мир, также внутри Эго. Теперь, однако, все эти процессы рассматриваются как постоянный источник опасности одновременно для хороших объектов и для Эго.

Верно, что теперь, когда хорошие и плохие объекты более ясно дифференцированно, ненависть субъекта направлена скорее против последних, тогда как его любовь и его попытки репарации больше сфокусированы на первых; но избыток его садизма и тревоги действует как препятствие этому продвижению в ментальном развитии. Каждый внешний или внутренний стимул (например, каждая реальная фрустрация) чревата крайней опасностью: не только плохим объектам, но также и хорошим угрожает Ид, поскольку каждый приступ ненависти или тревоги может временно уничтожить дифференциацию и таким образом привести к “потере любимого объекта”. И это не только сила неконтролируемой ненависти субъекта, но также его любовь, что угрожает объекту, поскольку в этой фазе его развития любящий объект и поглощающий очень тесно связаны. Маленький ребенок, который верит, когда его мама исчезает, что он съел ее или разрушил ее (либо из любви либо из ненависти), терзается тревогой одновременно за нее и за хорошую мать, которую он поглотил в себя.

Теперь становится ясно, почему, в этой фазе развития, Эго чувствует постоянную угрозу своему обладанию интернализированными хорошими объектами. Оно полно тревоги, не умрут ли эти объекты. И у детей, и у взрослых, страдающих от депрессии, я обнаруживала страх мучительно умирающих или мертвых объектов (особенно родителей) внутри них и идентификацию Эго с объектами в этом состоянии.

С самого начала психического развития существует постоянная корреляция реальных объектов с объектами, инсталлированными внутри Эго. Именно по этой причине тревога, которую я только что описала, проявляет себя в преувеличенной фиксации ребенка на его матери или тем, кто за ним ухаживает. Отсутствие матери возбуждает в ребенке тревогу, не передадут ли его плохим объектам, внешним или интернализированным, либо по причине ее смерти, либо по причине ее превращения в “плохую” мать.

Оба случая указывают на то, что он потерял свою любимую мать, и я особо привлекла бы внимание в факту, что этот страх потери “хороших”, интернализированных объектов становится постоянным источником тревоги, что его реальная мать может умереть. С другой стороны, каждое переживание, которое говорит о потере реального любимого объекта, стимулирует страх потери также и интернализированного.

Я уже говорила о том, что мой опыт привел меня в выводу, что потеря любимого объекта имеет место во время той фазы развития, в которой Эго совершает переход от частичного к полному инкорпорированию объекта. Описав сейчас ситуацию Эго в этой фазе, я могу выразиться более точно по этому поводу. Процессы, которые впоследствии обозначаются как “потеря любимого объекта” обусловлены чувством неспособности (failure) у субъекта (во время отнятия от груди и в периоды, которые предшествуют и следуют за ним) сохранить его хороший, интернализированный объект, т.е. самому обладать им. Одна из причин этой неспособности состоит в том, что он не может преодолеть его параноидный страх интернализированных преследователей.

В этой точке мы сталкиваемся с вопросом о важности для всей нашей теории. Мои собственные наблюдения и наблюдения ряда моих коллег в Англии присели нас в выводу, что прямое влияние ранних процессов интроекции и на нормальное, и на патологическое развитие намного более значимое, и в некоторые отношениях иное, чем до сих пор обычно принимается в психоаналитических кругах.

Согласно нашим взглядам, даже самые ранние инкорпорированные объекты формируют основу Супер-Эго и входят в его структуру. Это вопрос далеко не просто теоретический. Когда мы изучаем отношение раннего инфантильного Эго к его интернализированным объектам и к Ид, и приходим к пониманию постепенных изменений, которым подвергаются эти отношения, мы получает более глубокое понимание (insight into) ситуаций специфической тревоги, через которые проходит Эго, и специфических механизмов защиты, которые оно развивает, когда становится более высоко организованным. Гладя с этой точки зрения на наш опыт, мы находим, что мы достигли более полного понимания самых ранних фаз психотического развития, структуры Супер-Эго и генезиса психотических заболеваний, поскольку там, где мы имеем дело с этиологией, кажется существенным принимать во внимание диспозицию либидо не просто как таковую, но также рассматривать ее в связи с самыми ранними отношениями субъекта в его интернализированным и внешним объектам, рассмотрение, которое подразумевает понимание механизмов защиты, развиваемых Эго постепенно при столкновении с различными ситуациями тревоги.

Если мы примет этот взгляд на формирование Супер-Эго, его безжалостная суровость в случае меланхолии станет более понятной. Преследования и требования интернализированных объектов; нападения таких объектов друг на друга (особенно те, которые представлены садистическим коитусом родителей); настоятельная необходимость выполнять очень строгие требования “хороших” объектов и примирять их внутри Эго с исходящей от Ид [resultant] ненависти; постоянная неуверенность в “хорошести” хорошего объекта, которая заставляет его с такой легкостью превращаться в плохой объект — все эти факторы объединяются, чтобы создать в Эго чувство, что оно является жертвой противоречивых и невозможных требований изнутри, состояние, которое ощущается как нечистая совесть. Иначе говоря: самые ранние проявления [utterances] совести ассоциированы с преследованием плохими объектами. Само слово “грызущая совесть” (Gewissenbisse) свидетельствует о безжалостности “преследования” совести и о том факте, что первоначально она воспринимается как пожирающая свою жертву.

Среди различных внутренних требований, которые влияют [go to] на суровость Супер-Эго у меланхолика, я упоминала его настойчивую потребность исполнять самые строгие требования “хороших” объектов. Именно эта часть картины — а именно, только жестокость “хороших”, т.е. любимых внутренних объектов — признавалась до сих пор общим аналитическим мнением, а именно, в безжалостной суровости Супер-Эго у меланхолика. Но, на мой взгляд, только глядя в целом на отношение Эго к его фантастически плохим объектам, равно как и к его хорошим объектам, только глядя на всю картину внутренней ситуации, которую я пыталась описать в этой статье, мы можем понять рабство, в которое попадает Эго, когда подчиняется исключительно жестоким требованиям и указаниям его любимого объекта, который был инсталлирован внутри Эго. Как я уже упоминала раньше, Эго старается держать хорошее отдельно от плохого, реальные отдельно от фантастических объектов. В результате появляется понятие об исключительно плохих и исключительно совершенных объектах, то есть, его любимые объекты являются в различных аспектах [in many ways] исключительно высоко моральными и требовательными. В то же самое время, так как Эго не может действительно держать свои реальные хорошие и плохие объекты отдельно друг от друга в своем уме, часть жестокости плохих объектов и Ид начинает относиться к хорошим объектам и это тогда вновь усиливает суровость их требований. Эти строгие требования служат цели поддержать Эго в его борьбе против его неконтролируемой ненависти и его плохих атакующих объектов, с которыми Эго частично идентифицируется. Чем сильнее тревога потерять любимые объекты, чем сильнее Эго стремится сохранить их, и чем труднее становится задача восстановления, тем строже будут требования, которые ассоциированы с Супер-Эго.

Я пыталась показать, что трудности, которые Эго переживает когда оно переходит к инкорпорации целостного объекта, происходят от его все еще несовершенной способности справиться с управлением, посредством его новых механизмов защиты, со свежим содержанием тревоги, возникающим при этом продвижении в его развитии.

Я осознаю, как трудно провести четкую линию между содержанием тревоги и чувствами параноика и тех, кто депрессивный, так как они очень близко связаны друг с другом. Но они могут быть отделены друг от друга, если в качестве критерия дифференциации рассмотреть, является ли тревога преследования главным образом относящейся к сохранению Эго — и в этом случая она параноидная — или к сохранению хороших интернализированных объектов, с которыми Эго идентифицируется как целое. В последнем случае — который является депрессивным случаем — тревога и чувства страдания имеют намного более сложную природу. Тревога, не будут ли хорошие объекты и с ними Эго разрушены, или тревога, что они находятся в состоянии дезинтеграции, взаимосвязана с постоянными и отчаянными попытками сохранить хорошие объекты, и интернализированные, и внешние.

Мне кажется, что только когда Эго интроецирует объект как целое и устанавливает лучшее отношение к внешнему миру и к реальным людям, тогда оно способно понять бедствие, создаваемое его садизмом и особенно его каннибализмом, и почувствовать страдание от этого. Это страдание относится не только к прошлому, но также и к настоящему, так как на этой ранней стадии развития садизм находится в самом разгаре. Требуется более полная идентификация с любимым объектом и более полное осознание его значения, чтобы Эго стало осознавать состояние дезинтеграции, к которому оно приводило [has reduced] и продолжает приводить свой любимый объект. Эго тогда сталкивается с психическим фактом, что его любимые объекты находятся в состоянии распада (dissolution) — на части [in bits] — и отчаяние, раскаяние, и тревога, происходящие от этого осознания, находятся на дне многочисленных ситуаций тревоги. Перечислю только некоторые из них: существует тревога о том, как собрать эти куски вместе правильным образом и в правильное время; как выбрать правильные части и отделаться от плохих частей; как оживить объект, когда он собран вместе; и существует тревога о том, что выполнению этой задачи могут помешать плохие объекты и своя собственная ненависть, и т.д.

Ситуации тревоги этого типа, как я обнаружила, находятся в основе не только депрессии, но также всех задержек [inhibitions] в работе. Попытки сохранить любимый объект, восстановить и возродить его [repair and restore], попытки, которые в состоянии депрессии связаны с разочарованием, так как Эго сомневается в своей способности достичь этого восстановления, являются определяющими факторами во всех сублимациях и во всем развитии Эго. В этой связи я сейчас напомню о специфическом значении для сублимации частей, к которым был редуцирован любимый объект, и усилия собрать их вместе. Это “совершенный” объект, который в частях; поэтому попытка отменить (undo) состояние дезинтеграции, к которому он был редуцирован, предполагает необходимость сделать его прекрасным и “совершенным”. Мысль о совершенстве, более того, столь притягательна потому, что она опровергает мысль о дезинтеграции. У некоторых пациентов, которые отвернулись от своей матери в нелюбви или ненависти, или использовали другие механизмы, чтобы убежать от нее, я обнаруживала, что в их уме тем не менее существует изображение прекрасной матери, но которое ощущается только как изображение, а не ее реальная личность. Реальный объект воспринимается как непривлекательный — действительно испорченный, неисправимый и следовательно страшный человек. Прекрасное изображение было отделено от реального объекта, но не было отброшено, и играет огромную роль в специфических способах [their] сублимаций.

По-видимому, желание совершенства коренится в депрессивной тревоге о дезинтеграции, которая таким образом имеет огромное значение во всех сублимациях.

Как я уже указывала раньше, Эго приходит к пониманию своей любви к хорошему объекту, целому объекту и в добавок к реальному объекту, вместе с ошеломляющим пониманием вины перед ним. Полная идентификация с объектом основанная на либидной привязанности [attachment], сперва к груди, а затем к целой личности, идет рука об руку с тревогой за него (о его дезинтеграции), с виной и раскаянием, с чувством ответственности за сохранение его невредимым в защите от преследователей и Ид, и с печалью, относящейся к ожиданию неизбежной потери его. Эти эмоции, либо сознательные, либо бессознательные, на мой взгляд являются существенными и фундаментальными элементами чувства, которое мы называем любовью.

В этой связи я могу сказать, что мы знакомы с самоупреками депрессивного человека [the depressive], которые представляют собой упреки против объекта. Но, на мой взгляд, [ego’s hate of the id, cf.: p.131: subject hates his id] Эго ненависть к Ид, которая главенствует [paramount] в этой фазе, отвечает гораздо больше за его чувство недостойности и отчаяние, чем это делают его упреки против объекта. Я часто обнаруживала, что эти упреки и ненависть к плохим объектам вторично усиливаются как защита против ненависти к Ид, которая еще более непереносима. В соответствии с современным анализом [last] именно бессознательное знание Эго, что ненависть действительно также существует, равно как и любовь, и что она может в любой момент взять верх (тревога Эго о том, что его увлечет Ид и таким образом разрушит любимый объект), приносит печаль, чувство вины и отчаяние, которые лежат в основе печали. Эта тревога также ответственна за сомнения о хороших качествах любимого объекта. Как указывал Фрейд, сомнение является в реальности сомнением в своей собственной любви и “человек, который сомневается в своей собственной любви, может, или скорее должен, сомневаться в каждой меньшей вещи”.

Параноик, следует сказать, также интроецировал целый и реальный объект, но не был способен достичь полной идентификации с ним, или, если достиг [got as far as this], он не был способен сохранить ее [maintain it]. Упомяну несколько причин, которые ответственны за эту неудачу: тревога преследования слишком велика; подозрения и тревоги фантастической природы стоят на пути полной и стабильной интроекции хорошего объекта и реального объекта. Как бы он не был интроецирован [in so far as], существует малая возможности для поддержания его как хорошего объекта, так как сомнения и подозрения всех видов вскоре превратят любимый объект обратно в преследователя. Таким образом, это отношение к целым объектам и к реальному миру все еще находится под влиянием его раннего отношения к интернализированным частичным объектам и выделениям как преследователям и может вновь дать дорогу последним.

Мне кажется, что для параноика характерно то, что хотя по поводу своей тревоги преследования и своих подозрений он развивает очень сильную и острую способность к наблюдению за внешним миром и реальными объектами, это наблюдение и его чувство реальности тем не менее нарушено, так как его тревога преследования заставляет его глядеть на людей главным образом с точки зрения, являются ли они преследователями или нет. Там, где тревога преследования [for the] относительно Эго господствует, полная и стабильная идентификация с другим объектом, в смысле видения и понимания его так, как он реально существует, и полная способность любить, не возможны.

Другой важной причиной, почему параноик не может сохранить его отношение к целому объекту, состоит в том, что когда тревоги преследования и тревоги за самого себя столь сильны, он не может выдержать дополнительную нагрузку тревог за любимый объект и, кроме того, чувств вины и раскаяния, которые сопровождают эту депрессивную позицию. Более того, в этой позиции он значительно меньше может использовать проекцию, из-за страха выбросить его хорошие объекты и таким образом потерять их, и, с другой стороны, из-за страха испортить хорошие внешние объекты, выбрасывая то, что плохое, из самого себя.

Таким образом, мы видит, что страдания, связанные с депрессивной позицией, толкают его обратно к параноидной позиции. Тем не менее, хотя он убежал от нее, депрессивная позиция уже была достигнута и, следовательно, склонность к депрессии имеется всегда. Этим объясняется, на мой взгляд, тот факт, что мы часто встречаем депрессию вместе с тяжелой паранойей, равно как и в более легких случаях.

Если мы сравним чувства параноика с чувствами депрессивного человека в отношении дезинтеграции, то можно увидеть, что для депрессивного человека характерна наполненность печалью и тревогой за объект, который он хотел бы объединить вновь в целое, тогда как для параноика дезинтегрированный объект главным образом представляет собой множество преследователей, так как каждая часть вырастает вновь в преследователя. Это понимание опасных фрагментов, к которым редуцируются объекты, кажется мне согласующимся с интроекцией частичных объектов, которые приравнены к выделениям (Абрахам), и с тревогой о множестве внутренних преследователей, к которым, на мой взгляд, приводит интроекция множества частичных объектов и большого количества опасных выделений.

Я говорила уже о различии между параноиком и депрессивным человеком с точки зрения их отношения к любимым объектам. Давайте теперь рассмотрим в этой связи задержки и тревоги о пище. Тревога о поглощении опасных веществ, деструктивных для внутренности человека, будет таким образом параноидная, тогда как тревога о том, что внутренний хороший объект подвергается опасности введением плохих веществ извне в него будет депрессивной. Опять, тревога о том, что внешний хороший объект подвергается опасности внутри человека, когда инкорпорируется, является депрессивной. С другой стороны, в случаях с ярко выраженными параноидными чертами я встречала фантазии о завлечении внешнего хорошего объекта к себе вовнутрь, т.е. в место, полное опасных монстров, и т.д. Здесь мы видим параноидные причины для интенсификации механизма интроекции, хотя мы знаем, что депрессивные личности применяют этот механизм столь характерным образом с целью инкорпорации хорошего объекта.

Теперь, сравнивая в этом отношении ипохондрические симптомы, мы можем сказать, что боль и другие манифестации, которые в фантазии происходят от атак внутренних плохих объектов против Эго являются типично параноидными. Симптомы, которые происходят, с другой стороны, от плохих внешних объектов и Ид против хороших, т.е. внутренняя борьба, в которой Эго идентифицируется со страданиями хороших объектов, являются типично депрессивными.

Например, пациент, которому в детстве говорили, что у него солитеры (которых он никогда не видел), связывал солитеров внутри него со своей жадностью. Во время анализа у него были фантазии, что солитер проел дорогу через его тело, и он сильно тревожился, что появится рак. Этот пациент, который страдал от ипохондрических и параноидных тревог, был очень подозрительным ко мне, и среди других вещей, подозревал меня в сговоре с другими людьми, враждебно настроенными к нему. В это время он видел сон, что детектив арестовал враждебного и преследующего человека и поместил этого человека в тюрьму. Но затем детектив оказался ненадежным и стал сообщником врага. Детектив представлял собой меня и вся тревога была интернализирована и была также связана с фантазией о солитере. Тюрьма, в которую был помещен враг, была его собственной внутренностью [inside] — в действительности особой частью его внутренности, где должен был содержаться преступник. Стало ясно, что опасный солитер (одна из его ассоциаций была о том, что солитер бисексуальный) представлял собой двоих родителей во враждебном альянсе (в действительности в половом акте) — против него.

В то время, когда анализировались фантазии о солитере, у пациента развился понос, который — как он ошибочно думал — был смешан с кровью. Это испугало его очень сильно; он ощущал это как подтверждение опасных процессов, происходящих внутри него. Это чувство основывалось на фантазиях, в которых он атаковал своих плохих объединенных родителей внутри него ядовитыми выделениями. Понос означал для него ядовитые выделения, равно как и плохой пенис его отца. Кровь, которая, как он думал, была в его выделениях, представляла меня (это было показано ассоциациями, в которых я была связана с кровью). Таким образом, понос ощущался представляющим опасное оружие, с которым он сражался против своих плохих интернализированных родителей, равно как и с самими отравленными и разрушенными родителями — солитером. В раннем детстве он в фантазии атаковал своих реальных родителей ядовитыми выделениями и действительно мешал им в половой связи дефекацией. Понос всегда был чем-то очень пугающим для него. Вместе с этими атаками на его реальных родителей вся эта война стала интернализированной и угрожала разрушить его Эго. Я могу сказать, что этот пациент вспомнил во время анализа, что в возрасте приблизительно десяти лет он определенно чувствовал, что у него имеется маленький человек внутри его желудка, который контролировал его и давал ему указания, которые он, пациент, должен был выполнять, хотя они были извращенные и ошибочные (он имел аналогичные чувства в отношении к своему реальному отцу).

С прогрессом анализа и уменьшением недоверия ко мне, пациент стал очень беспокоиться обо мне. Он всегда очень волновался о здоровье своей матери; но он не был способен развить реальную любовь к ней, хотя он делал все возможное для ее удовольствия. Теперь, вместе с беспокойством обо мне, сильные чувства любви и благодарности вышли на поверхность, вместе с чувствами недостойности, печали и депрессии. Пациент никогда не чувствовал себя по-настоящему счастливым, его депрессия распространялась, можно сказать, на всю его жизнь, но он никогда не страдал он действительно депрессивных состояний. В своем анализе он прошел через фазы глубокой депрессии со всеми симптомами, характерными для этого состояния ума. В то же самое время изменились чувства и фантазии, связанные с его ипохондрическими болями. Например, пациент тревожился, что рак найдет себе дорогу в содержимом его желудка; но теперь, это выглядело так, что хотя он боялся за свой желудок, он действительно хотел защитить “меня” внутри себя — в действительности его интернализированную мать — которую, как он чувствовал, атакует пенис его отца и его собственное Ид (рак). В другой раз у пациента были фантазии, связанные с физическим дискомфортом по поводу внутреннего кровотечения, от которого он должен умереть. Стало ясно, что я идентифицировалась с кровотечением, причем меня представляла хорошая кровь. Мы должны вспомнить, что, когда доминировали параноидные тревоги и я ощущалась главным образом как преследователь, я идентифицировалась с плохой кровью, которая была смешана с поносом (с плохим отцом). Теперь драгоценная хорошая кровь представляла меня — потеря ее означала мою смерть, которая влекла за собой его смерть. Теперь стало ясно, что рак, который он сделал ответственным за смерть его любимых объектов, равно как и за его собственную, и который символизировал пенис плохого отца, еще больше ощущался как его собственный садизм, особенно его жадность. Вот почему он ощущал себя таким нестоящим и был в таком отчаянии.

Когда параноидные тревоги доминировали и тревога по поводу его плохих объединенных объектов превалировала, он чувствовал ипохондрические тревоги только за свое собственное тело. Когда появились депрессия и печаль, любовь к хорошему объекту и беспокойство о нем вышли на поверхность, и изменилось содержание тревог, равно как и все чувства и защиты. В этом случае, равно как и в других, я обнаружила, что параноидные страхи и подозрения усиливались как защита против депрессивной позиции, которая перекрывалась ими. Я сейчас процитирую другой случай с сильными параноидными и депрессивными чертами (паранойя преобладала) и с ипохондрией. Жалобы по поводу физических проблем, которые занимали большую часть каждого часа, сменялись сильными подозрениями к людям в его окружении и часто становились прямо связанными с ними, так как он делал их ответственными за его физические проблемы тем или иным образом. Когда, после тяжелой аналитической работы, недоверие и подозрения уменьшалось, его отношение ко мне улучшалось все больше и больше. Стало ясно, что, погребенная под постоянными параноидными обвинениями, жалобами и критикой других, существовала исключительно глубокая любовь к его матери и забота о его родителях равно как и о других людях. В то же самое время печаль и глубокая депрессия выступали на первый план. Во время этой фазы ипохондрические жалобы изменились, как в способе, каким они были представляемы мне, так и в содержании, которое лежало за ними. Например, пациент жаловался на различные физические проблемы и затем начал рассказывать, какие медикаменты он принимает — перечисляя, что он принимает для своих легких, своего горла, своего носа, своих ушей, своего кишечника и т.д. Это выглядело так, будто он нянчится с этими частями своего тела и этими органами. Он начал говорить о его беспокойстве о некоторых молодых людях, находящихся у него на попечении (он был учителем) и затем о своем волнении за некоторых членов его семьи. Стало совершенно ясно, что различные органы, которые он старался вылечить, идентифицировались с его интернализированными братьями и сестрами, перед которыми он чувствовал вину и которых он должен был непрерывно держать в порядке. Именно его сверхтревожность о том, чтобы привести их в порядок [put right], потому что он разрушил их в фантазии, и его избыточная печаль и огорчение по поводу этого, привели его к такому усилению параноидных тревог и защит, что любовь и забота о людях и идентификация с ними оказались погребенными под ненавистью. В этом случае также, когда депрессия вышла на первый план в полной силе и параноидные тревоги уменьшились, ипохондрические тревоги стали относиться к интернализированным любимым объектам и (поэтому) к Эго, тогда как раньше они переживались в отношении только к Эго.

Попытавшись провести различие между содержанием тревоги, чувствами и защитами, действующими при паранойе и в депрессивных состояниях, я должна вновь прояснить, что, на мой взгляд, депрессивное состояние основано на параноидном состоянии и генетически происходит от него. Я рассматриваю депрессивное состояние как результат смешивания параноидной тревоги с того содержания тревоги, чувств разочарования и защит, которые связаны с неизбежной потерей целого любимого объекта. Мне кажется, что введение термина для этих специфических тревог и защит может способствовать пониманию структуры и природы паранойи, равно как и маниакально-депрессивных состояний.

На мой взгляд, когда бы не существовало состояние депрессии, будь это в нормальном, невротическом, в маниально-депрессивном или в смешанном случае, имеется всегда при этом специфическое сочетание тревог, чувств разочарования и различных вариаций этих защит, которые я описала здесь во всей полноте. [at full length]

Если эта точка зрения окажется правильной, мы сможем понять те очень часто встречающиеся случаи, где нам предстает смешанная картина параноидных и депрессивных наклонностей, так как мы сможем тогда выделить различные элементы, из которых она составлена.

Соображения о депрессивных состояниях, которые я представила в этой статье, на мой взгляд, могут привести нас к лучшему пониманию все еще загадочных реакций самоубийства. Согласно открытиям Абрахама и Джеймса Гловера, самоубийство направлено против интроецированного объекта. Но, когда при совершении самоубийства Эго стремится убить свои плохие объекты, на мой взгляд, в то же самое время оно нацелено на сохранение своих любимых объектов, внутренних и внешних. Скажем короче: в некоторых случаях фантазии, лежащие в основе самоубийства, нацелены на сохранение внутренних интернализированных хороших объектов и той части Эго, которая идентифицирована с хорошими объектами, и также на разрушение другой части Эго, которая идентифицирована с плохими объектами и с Ид. Таким образом Эго получает возможность соединиться со своими любимыми объектами.

В других случаях, самоубийство, по-видимому, определяется, фантазиями такого же типа, но здесь они относятся к внешнему миру и к реальным объектам, частично как заменителям интернализированных. Как уже говорилось, субъект ненавидит не только свои “плохие” объекта, но также его Ид, и очень сильно. При совершении самоубийства его целью может быть достижение окончательного разрыва [clean breach] его отношений с внешним миром, потому что он хочет избавить некоторый реальный объект — или “хороший” объект, который представляет собой этот весь внешний мир, и с которым идентифицировано Эго — от себя самого, или от той части Эго, которая идентифицирована с его плохими объектами и его Ид. На дне такого шага, как мы понимает, лежит его реакция на свои собственные садистические атаки на тело его матери, которые для маленького ребенка являются первым представителем внешнего мира. Ненависть к реальным (хорошим) объектам и месть им также всегда играют важную роль в таком шаге, но это именно неконтролируемая опасная ненависть, которая непрерывно бьет ключом в нем, и от которой меланхолик своим самоубийством частично пытается сохранить свои реальные объекты.

Фрейд утверждал, что мания имеет в своей основе то же содержание, что и меланхолия, и, фактически, является способом убежать от этого состояния. Я бы сказала, что в мании Эго стремится не только найти убежище от меланхолии, но также от параноидного состояния, с которым оно не способно справиться. Его мучительная и рискованная зависимость от его любимых объектов заставляет Эго стремиться к свободе. Но его идентификация с этими объектами слишком [profound] значительная, чтобы от нее можно было отказаться. С другой стороны, Эго, преследуемое страхам плохих объектов и Ид, в своей попытке избежать всех этих несчастий, прибегает к многим различным механизмам, часть из которых, так как они принадлежат к различным фазам развития, несовместимы друг с другом.

Чувство всемогущества, на мой взгляд, является первой и самой главной характеристикой мании и, более того,(как утверждала Хелен Дейч), мания основана на механизме отрицания. Я отличаюсь от Хелен Дейч в следующем пункте. Она считает, что это “отрицание” связана с фаллической фазой и кастрационным комплексом (у девочек это есть отрицание отсутствия пениса); тогда как мои наблюдения привели меня к выводу, что этот механизм отрицания возникает на самой ранней фазе, в которой неразвитое Эго пытается защитить себя от самой сверхмощной и значительной тревоги из всех, а именно, его страха внутренних преследователей и Ид. Говоря иначе, то, что прежде всего отрицается, есть психическая реальность и Эго затем может перейти к отрицанию большей части внешней реальности.

Мы знаем, что скотомизация может привести к тому, что субъект становится полностью отрезанным от реальности, и к его полной пассивности (inactivity). В мании, однако, отрицание связано со сверх-активностью, хотя этот избыток активности, как указывала Хелен Дейч, часто не имеет никакого отношения к достижению каких-либо реальных результатов. Я уже объясняла, что в этом состоянии источник конфликта состоит в том, что Эго не хочет и не может отказаться от своих хороших внутренних объектов и все же пытается избежать опасной зависимости от них, равно как и от своих плохих объектов. Его попытки отделиться от объекта, при этом не отказываясь от него полностью, по-видимому, обусловлены усилением собственной силы Эго. Оно достигает успеха в этом компромиссе посредством отрицания важности своих хороших объектов и также опасностей, которыми ему грозят его плохие объекты и Ид. В то же самое время, однако, оно пытается непрестанно управлять всеми своими объектами и контролировать их (master and control), и эти усилия проявляются в его гиперактивности.

На мой взгляд, совершенно специфичным для мании является использование чувства всемогущества для цели контроля и управления объектами. Это необходимо по двум причинам: (а) чтобы отрицать страх их, который ощущается, и (в) затем, чтобы механизм (приобретенный в прошлой — депрессивной позиции) осуществления репарации мог быть осуществлен. Управляя своими объектами, маниакальный человек воображает, что будет предохранять их не только он нанесения вреда ему, но и друг другу. Его управление позволяет ему, в частности, предотвращать опасный коитус родителей, который он интернализировал, и их смерть внутри него. Маниакальные защиты принимают так много форм, что, конечно, не легко сформулировать общий механизм. Но я полагаю, что мы действительно имеет такой механизм (хотя его вариации бесконечны) в управлении интернализированными родителями, тогда как в то же само время существование этого внутреннего мира обесценивается и отрицается. И у детей, и у взрослых, я обнаружила, что там, где обсессивный невроз был самым сильным фактором в болезни, такое управление означало усиленное разделение (separation) двух (или более) объектов; тогда как там, где господствовала мания, пациент прибегал к методам более мощным. То есть, объекты убивались, но, так как субъект был всемогущим, он предполагал, что он может также сразу же вновь вернуть их к жизни. Один из моих пациентов говорил об этом процессе как “содержание их в отложенном оживлении”. Убийство соответствует механизму защиты (сохранившемуся от прошлой фазы), состоящему в разрушении объекта; воскрешение соответствует репарации, совершаемой для объекта. В этой позиции Эго осуществляет аналогичный компромисс в своем отношении к объекту. Сильное желание (голод — hunger for) к объектам, столь характерное для мании, указывает на то, что Эго сохранило один защитный механизм от депрессивной позиции: интроекцию хороших объектов. Маниакальный субъект отрицает различные формы тревоги, связанные с этой интроекцией (то есть, тревоги, не интроецирует ли он плохие объекты или не разрушит иначе свои хорошие объекты в результате интроекции); его отрицание относится не просто к импульсам Ид, но к его собственной заботе о безопасности объекта. Таким образом, мы должны предположить, что процесс, в результате которого Эго и Эго-Идеал приходят к совпадению (что, как показал Фрейд, происходит при мании) является следующим. Эго инкорпорирует объект каннибалистическим путем (“пир”, как назвал это Фрейд в своем описании мании), но отрицает, что чувствует какое-либо беспокойство о нем. “Конечно,” говорит Эго, “это совсем не имеет такого большого значения, если этот конкретный объект будет разрушен. Имеется так много других, которые можно инкорпорировать”. Это умаление значения объекта и презрение к нему является, я думаю, специфической характеристикой мании и позволяет Эго осуществлять то частичное отделение, которое мы наблюдаем наряду с сильным желанием к объектам. Такое отделение, которого Эго не может достичь в депрессивной позиции, представляет собой продвижение, усиление Эго в отношении к его объектам. Но этому продвижению препятствуют описанные выше регрессивные механизмы, которые Эго в то же самое время применяет в мании.

Прежде чем я перейду к тому, чтобы высказать несколько соображений о роли, которую параноидные, депрессивные и маниакальные позиции играют в нормальном развитии, я собираюсь обсудить два сновидения пациента, которые иллюстрируют некоторые положения, которые я выдвинула в связи с психотическими позициями. Различные симптомы и тревоги, из которых я упомяну только тяжелые депрессии и параноидные и ипохондрические тревоги, вынудили пациента С. прийти на анализ. В то время, когда он видел эти сновидения, его анализ далеко продвинулся. Ему снилось, что он путешествует со своими родителями в поезде, вероятно без крыши, так как они были на свежем воздухе. Пациент чувствовал, что он “управляет всем”, заботясь о родителях, которые были намного старше и больше нуждались в его заботе, чем в реальности. Родители лежали в постели, не рядом, как обычно, но концы постелей были соединены вместе. Пациент обнаружил, что ему трудно держать их в тепле. Затем пациент мочился, тогда как его родители наблюдали за ним, в сосуд, в центре которого имелся цилиндрический объект. Мочеиспускание казалось сложным, так как он особо заботился о том, чтобы не мочиться в цилиндрическую часть. Он чувствовал, что [would have not mattered] было не важно, сможет ли он прицелиться в цилиндр и не набрызгать вокруг. Когда он закончил мочиться, он заметил, что сосуд переполнен и почувствовал, что это неприятно. Во время мочеиспускания он заметил, что его пенис был очень большим и ему было некомфортно из-за этого — как если бы его отец не должен был это видеть, так как он почувствует себя униженным, а он не хотел унижать отца. В то же самое время он чувствовал, что своим мочеиспусканием он избавил отца от необходимости вставать с постели и мочиться самому. Здесь пациент остановился и затем сказал, что он действительно чувствовал, будто его родители были частью его самого. В сновидении сосуд с цилиндром был похож на Китайскую вазу, но это было не так, потому что ножка была не под сосудом, как это должно было быть, она была “в неправильном месте”, так как она была над сосудом — на самом деле, внутри него. Пациент затем сказал, что сосуд ассоциируется со стеклянным колпаком, который использовался для газовой горелки в доме его бабушки, и цилиндрическая часть напоминала ему газовую калильную сетку. Затем он подумал о темном коридоре, в конце которого был слабый свет газового фонаря, и сказал, что эта картина пробуждает в нем печальные чувства. Это заставляет его думать о бедных и обветшавших домах, где, казалось, нет ничего живого и только этот слабый свет газового фонаря. Правда, надо только дернуть за шнур, и тогда свет загорится в полную силу. Это напомнило ему, что он всегда боялся газа, и что языки пламени газовой горелки заставляли его почувствовать, что они сейчас выпрыгнут на него, покусают его, как если это были львиные головы. Другая вещь, которая пугала его в газе, был “хлопающий” звук, который он издавал, когда его выключали. После моей интерпретации, что цилиндрическая часть в сосуде и газовая калильная сетка были одним и тем же предметом, и что он боялся мочиться в него, потому что не хотел по каким-то причинам, чтобы пламя погасло, он ответил, что конечно, нельзя гасить газ таким образом, так как газ все равно останется — это не свечка, которую можно просто задуть.

На следующую ночь после этой пациент видел следующее сновидение: Он слышал шипящий звук чего-то, что жалилось в печке. Он не мог видеть, что это было, но он подумал о чем то коричневом, вероятно, это была kidney (почка -?), которая жарилась в кастрюле. Звук, который он слышал, был похож на писк или слабый крик, и ему показалось, что жарится живое существо. Его мать была там и он пытался обратить ее внимание на это, и заставить ее понять, что жарить живое существо было самым последним делом, хуже, чем варить или запекать его. Это было более мучительно, так как горячий жир не давал ему загореться целиком, и сохранял его живым, [while skinning] покрывая его. Он не смог заставить свою мать понять это, и она, казалось, не беспокоилась. Это взволновало его, но некоторым образом и успокоило, так как он подумал, что все это не может быть так печально, если она не беспокоится. Печь, которую он не открывал в сновидении — он не видел kidney и кастрюлю — напомнила ему холодильник. В квартире своего друга он часто путал дверцу холодильника и дверцу печки. Он удивился, что жар и холод, некоторым образом, являются для него одним и тем же. Мучительный горячий жар в кастрюле напомнил ему книгу о пытках, которую он прочел ребенком; его особенно взволновало отсечение головы и пытки горячим маслом. Отсечение головы напомнило ему о короле Чарльзе. Его очень взволновала история о его казни, и позже у него развилось своеобразное увлечение им. Что касается пыток горячим маслом, он обычно много думал о них, представляя себя в такой ситуации (особенно как горят его ноги), и пытался придумать как, если это произойдет, можно было бы сделать так, чтобы сделать боль по возможности самой слабой.

В тот день, когда пациент рассказал мне это второе сновидение, он сперва сделал замечание о том, как я зажигаю спички, чтобы закурить сигарету. Он сказал, что было очевидно, что я не зажигаю спичку правильным способом, так как верхушка спички отлетает в его сторону. Он подразумевал, что я зажигаю спичку под неправильным углом, и затем сказал: “как мой отец, который неправильно подавал мячи в теннисе”. Он задумался, как часто случалось прежде во время его анализа, что верхушка спички отлетала в его сторону. (Он делал замечания раз или два раньше, что я должно быть пользуюсь обычными спичками, но теперь он критицизм был направлен на мой способ зажигать их.) Он не был склонен говорить, жалуясь, что он был сильно простужен последние два дня; он чувствовал, что его голова очень тяжелая, и уши заложены, слизи было больше, чем обычно в тех случаях, когда он простужался. Затем он рассказал мне сновидение, которое я уже представила, и в ходе ассоциаций его раз упомянул простуду и то, что она сделала его таким несклонным делать что-нибудь.

Анализ этих сновидений пролил новый свет на некоторые фундаментальные моменты в развитии пациента. Они уже возникали раньше и были проработаны прежде в его анализе, но теперь они появились в новой связи и после этого стали полностью ясными и понятными для него. Сейчас я выделю только моменты, касающиеся выводов, сделанных в этой статье; я должна упомянуть, что я не имею возможности процитировать самые важные из возникших ассоциаций.

Мочеиспускание в сновидении ведет к ранним агрессивным фантазиям пациента, направленным на его родителей, особенно против их сексуальной связи. Он фантазировал о том, что покусает и съест их, и, среди других атак, о мочеиспускании на и в пенис его отца, чтобы [skin and] зажечь его и сделать так, чтобы отец заставил мать запылать внутри в их половом акте (пытка горячим маслом). Эти фантазии распространялись на детей внутри тела его матери, которых надо было убить (сжечь). То, что горело заживо в кастрюле (kidney-??), символизировало одновременно пенис его отца — приравненный к выделениям — и детей внутри тела его матери (печь, которую он не открыл). Кастрация отца выражалась ассоциациями об отсечении головы. Присвоение пениса отца было показано чувством, что его пенис слишком большой и что он мочится одновременно за самого себя и за своего отца (фантазии об обладании пенисом отца внутри своего или присоединении его к своему появлялись часто во время его анализа). То, что пациент мочился в сосуд, означало также его сексуальную связь с матерью (поскольку сосуд и мать в сновидении представляли собой одновременно ее как реальную и как интернализированную фигуру). Импотентный кастрированный отец был вынужден смотреть на половые отношения пациента со своей матерью — перевертывание ситуации, через которую пациент проходит в фантазии в своем детстве. Желание унизить своего отца выражалось в его чувстве, что он не должен делать так. Эти (и другие садистические фантазии) приводили к тревогам различного содержания: мать нельзя было заставить понять, что для нее опасен горящий и кусающий пенис внутри нее (горящие и кусающие головы львов, газовая горелка, которую он зажигал), и что ее дети могли сгореть, и в то же самое время были опасны для нее самой (kidney в печи). Чувство пациента, что цилиндрическая ножка была “в неправильном месте” (внутри сосуда, а не снаружи), выражало не только его раннюю ненависть и зависть к тому, что его мать принимает пенис его отца в себя, но также его тревогу об этом опасном событии. Фантазия о сохранении kidney и пенис в живых, тогда как они подвергались мучениям, выражала одновременно деструктивные тенденции против отца и детей, и, в некоторой степени, желание сохранить их. Особое расположение постелей — отличное от расположения в реальной спальной комнате — в которых лежали родители, показывало не только первичное агрессивное и ревнивое стремление разделить их в их половой связи, но также тревогу, не будут ли они повреждены или убиты половой связью, которую в своих фантазиях их сын сделал такой опасной. Желание смерти родителям привело к огромной тревоги за их жизнь [of their death]. Это было показано ассоциациями и чувствами, связанными с слабым газовым светом, увеличенным возрастом родителей в сновидении (старше, чем в реальности), их беспомощностью и необходимостью для пациента держать их в тепле.

Одна из защит против его чувства вины и его ответственности за несчастья, которые он устроил, была выявлена ассоциацией пациента о том, что я зажигаю спички и что его отец подает теннисный мяч неправильно. Таким образом он делал родителей ответственными за их собственную ошибочную и опасную половую связь, но его страх возмездия, основанный на проекции (я сжигаю его) выражался его замечанием о том, что он задумался, как часто во время его анализа верхушки от моих спичек отлетали в его сторону, и всеми другими одержаниями тревог, связанных с атаками на него (голова льва, горящее масло).

Факт, что он интернализировал (интроецировал) своих родителей, проявлялся в следующем: (1) Вагон, в котором он путешествовал со своими родителями, постоянно заботясь о них, “управляя всех”, представлял собой его собственное тело. (2) Вагон был открытым, по контрасту с его чувством, представляющим их интернализацию, что он не мог освободиться от своих интернализированных объектов, но то, что он был открыт, было отрицанием этого. (3) Что он должен был все делать для своих родителей, даже мочиться за своего отца. (4) Определенное выражение чувства, что они были частью его самого.

Но, через интернализацию его родителей, все ситуации тревоги, которые я упомянула прежде в отношении к реальным родителям, стали интернализированными и таким образом умножились, интенсифицировались и, частично, изменились в характере. Его мать, содержащая горящий пенис и умирающих детей (печь с кастрюлей, в которой что-то жарится), находится внутри него. Имеется тревога о том, что его родители занимаются опасными половыми отношениями внутри него, и что необходимо держать их порознь. Эта необходимость стала источником многих ситуаций тревоги, и в его анализе было обнаружено, что она лежит в основе его навязчивых симптомов. В любой момент могли совершить опасный половой акт, сжечь и съесть друг друга, и, так как его Эго стало местом, где разыгрываются все это ситуации тревоги, они могли также разрушить его. Таким образом, он в то же самое время должен был выносить огромную тревогу одновременно за них и за себя самого. Он был полон печали из-за неизбежной смерти интернализированных родителей, но в то же время он не осмеливался полностью оживить их (он не осмеливался дернуть за шнур газовой горелки), так как их полное возвращение к жизни подразумевало половую связь, и это тогда привело бы к их смерти и к его.

Затем, существуют опасности, исходящие от Ид. Если ревность и ненависть, возбужденные какой-либо реальной фрустрацией, бьют ключом в нем, он будет опять в фантазии атаковать интернализированного отца своими горящими выделениями, и нарушать их половых отношения, которые приводят к обновлению тревоги. Либо внешние, либо внутренние стимулы могут увеличить его параноидные тревоги, связанные с интернализированными преследователями. Если он затем также убивает своего отца внутри себя, мертвый отец становится преследователем особого рода. Мы видим это из замечания пациента (и последующих ассоциаций), что горящий газ нельзя погасить жидкостью, останется газ. Здесь параноидная позиция выходит на первый план и мертвый объект внутри становится приравненным к фекалиям и газам. Однако, параноидная позиция, которая была очень сильна в пациенте в начале его анализа, но сейчас значительно ослабела, не много проявляется в этих сновидениях.

В сновидениях доминируют чувства разочарования, которые связаны с тревогой за его любимые объекты и, как я указывала раньше, являются характерными для депрессивной позиции. В сновидении пациент имеет дело с депрессивной позицией различным образом. Он использует садистический маниакальный контроль за своими родителями, держа их отдельно друг от друга и таким образом приостанавливая их приятные, равно как и опасные, половые отношения. В то же самое время, способ, которым он заботится о них, указывает на обсессивные механизмы. Но его главным способом преодоления депрессивной позиции является восстановление (restoration). В сновидении он посвящает себя полностью своим родителям, чтобы они были живы и им было комфортно. Его беспокойство о матери доходит до его самого раннего детства, и стремление держать ее в порядке и восстановить ее, равно как и своего отца, и сделать так, чтобы росли дети, играет важную роль во всех его сублимациях. Связь между опасными событиями внутри него и ипохондрическими тревогами проявляется в замечаниях пациента о том, что он был простужен, когда видел эти сновидения. По-видимому, слизь, которой было больше, чем обычно, идентифицировалась с мочой в сосуде — с жиром в кастрюле — в то же самое время с его спермой, и что его голове, которая была такой тяжелой, он носил гениталии своих родителей (кастрюля с kidney). Слизь, предназначалась для предохранения гениталий его матери от контакта с гениталиями отца, и в то же самое время она подразумевала сексуальные отношения с его матерью внутри. Чувство, которое было у него в голове, что она заблокирована (уши заложены), чувство, которое соответствовало блокированию гениталий родителей друг от друга, и сепарации его внутренних объектов. Одним из стимулов к сновидению была реальная фрустрация, которую пациент пережил незадолго до того, как видел эти сновидения, хотя это переживание не привело к депрессии, но оно сильно нарушило его эмоциональное равновесие, факт, который стал известен из сновидений. В сновидении депрессивная позиция выглядит усиленной, а эффективность мощных защит пациента, в некоторой степени, ослаблена. Это было не так в его реальной жизни. Интересно, что другой стимул к сновидению был совсем другого рода, Уже после болезненного переживания он недавно с его родителями был в коротком путешествии, которое принесло им много удовольствия. Действительно, начало одного из сновидений напоминает ему об этом приятном путешествии, но затем его депрессивные чувства затмевают приятные. Как я уже указывала раньше, пациент прежде обычно очень беспокоился о своей матери, но это отношение изменилось во время его анализа, и он был теперь совершенно счастлив и беззаботен в отношении к своим родителям.

Моменты, которые я выделила в связи со сновидениями, как мне кажется, показывают, что процесс интернализации, который устанавливается на самой ранней стадии в детстве, является определяющим (instrumental) в развитии психотических позиций. Мы видим, как, по мере того как родители становятся интернализированными, ранние фантазии против них ведут к параноидному страху внешних и, еще более, внутренних преследователей, приводят к сожалению и печали в связи с неизбежной смертью инкорпорированных объектов, и к ипохондрическим тревогам, и вызывают попытки овладеть всемогущественным маниакальным путем непереносимыми внутренними страданиями, которые обрушиваются на Эго. Мы также видим, как властный и садистический контроль за интернализированными объектами модифицируется, когда тенденции к восстановлению усиливаются.

У меня нет места для того, чтобы рассмотреть здесь в деталях способы, которыми нормальный ребенок перерабатывает (works through) депрессивную и маниакальную позиции, которые на мой взгляд составляют часть нормального развития. Я ограничусь поэтому несколькими замечаниями общей природы.

В моей предыдущей работе я высказала мнение, на которое я ссылалась в начале этой статьи, что в первые несколько месяцев своей жизни ребенок проходит через параноидные тревоги, относящиеся к “плохой” отрицающей груди, которая воспринимается как внешние и внутренние преследователи. Из этого отношения к частичным объектам, и от их приравнивания с выделениями, на этой стадии вытекает фантастическая и нереалистичная природа отношения ребенка ко всем другим вещам: частям своего собственного тела, людям и вещам вокруг него, который сперва воспринимаются лишь неясно. Объектный мир ребенка в первые два или три месяца его жизни можно описать как состоящий из враждебных и преследующих, или же из удовлетворяющих частей [and portions] реального мира. Вскоре ребенок все больше и больше воспринимает всю (whole) личность матери, и это более реалистичное восприятие распространяется на мир за ней. Факт, что хорошее отношение в своей матери и к внешнему миру помогает ребенку преодолеть свои ранние параноидные тревоги, проливает новый свет на значение этих самых ранних переживаний. С самого начала анализ всегда подчеркивал значение ранних переживаний ребенка, но мне кажется, что только когда мы узнали больше о природе и содержании его ранних тревог, и постоянном взаимодействии между его реальными опытом и жизнью его фантазий, мы смогли полностью понять, почему внешний фактор так важен. Но, когда это происходит, его садистические фантазии и чувства, особенно каннибалистические, в самом разгаре. В то же самое время он теперь переживает изменение в своем эмоциональном отношении к с своей матери. Фиксация либидо ребенка на груди развивается в чувства к ней как к личности. Таким образом, чувства деструктивной и любящей природы переживаются в отношении к одному и тому же объекту, и это приводит к глубоким и разрушительным конфликтам в уме ребенка.

В нормальном ходе событий Эго сталкивается в этот момент своего развития — приблизительно между четвертым и пятым месяцами жизни — с необходимостью признать в определенной степени психическую, равно как и внешнюю реальность. Это заставляет его понять, что любимый объект является в то же самое время ненавидимым, и, в дополнение к этому, что реальные объекты и воображаемые фигуры, и внешние и внутренние, связаны друг с другом. Я уже указывала в другом месте, что в совсем маленьком ребенке существуют, бок о бок с его отношениями к реальным объектам — но на другом уровне, как и должно быть [as it were] — отношения к его нереальным образам, к исключительно хорошим и к исключительно плохим фигурам, и что эти два вида объектных отношений перемешаны и окрашивают друг друга все в большей степени в ходе развития. Первые важные шаги в этом направлении возникают, на мой взгляд, когда ребенок начинает узнавать свою мать как целостную личность и начинает идентифицироваться с ней как с целой, реальной и любимой личностью. Именно в это время [then] депрессивная позиция — характеристики которой я описала в этой статье — выходит на первый план. Эта позиция стимулируется и усиливается “потерей любимого объекта”, которую ребенок ощущает вновь и вновь, когда у него забирают грудь матери, и эта потеря достигает своей кульминации во время отнятия от груди. Шандор Радо указывал, что “самая глубокая точка фиксации в депрессивной позиции находится в ситуации страха потерять любовь (Фрейд), особенно в ситуации голода грудного младенца”. Ссылаясь на утверждение Фрейда, что в мании Эго еще раз сливается с Супер-Эго [merge in unity], Радо приходит к выводу, что “этот процесс является прямым интрапсихическим повторением того слияния с матерью, которое имеет место во время сосания ее груди”. Я согласна с этими утверждениями, но мои взгляды отличаются в важных моментах от выводов, ко которым пришел Радо, особенно в том, каким непрямым и окольным путем, как он думает, что вина становится связанной с этими ранними переживаниями. Я уже указывала ранее, что, на мой взгляд, уже в грудном возрасте, когда он начинает узнавать свою мать как целостную личность, и когда он прогрессирует от интроекции частичных объектов к интроекции всего объекта, ребенок переживает некоторые чувства вины и раскаяния, некоторую боль, которая является результатом конфликта между любовью и неконтролируемой ненавистью, некоторые тревоги о неизбежной смерти любимых интернализированных и внешних объектов — иначе говоря, в меньшей и более слабой степени страдания и чувства, которые мы находим полностью развитыми во взрослых меланхоликах. Конечно, эти чувства переживаются в различных обстоятельствах. Вся ситуация и защиты ребенка, который получает подтверждение вновь и вновь в любви матери, сильно отличаются от ситуации и защит взрослого меланхолика. Но важный момент состоит в том, что эти страдания, конфликты и чувства раскаяния и вины, являющиеся результатом отношения Эго к его интернализированным объектам, уже активны у младенца. То же самое применимо, как я считаю, к параноидной и маниакальной позициям. Если ребенок в этот период времени не может установить свои любимые объекты внутри — если интроекция “хорошего” объекта не проходит — тогда ситуация “потери любимого объекта” возникает уже в таком же смысле, как она обнаруживается у взрослых меланхоликов. Это первое и фундаментальное переживание потери любимого реального объекта, которое переживается через потери груди перед и во время отнятия от груди, только тогда приведет к депрессивному состоянию, если в этот ранний период развития ребенок не смог установить свои любимые объекты внутри Эго. На мой взгляд, также именно на этой ранней стадии развития возникают [set in] маниакальные фантазии, сперва о контролировании груди и, вскоре после этого, о контролировании интернализированных родителей, равно как и внешних, со всеми характеристиками маниакальной позиции, которые я уже описала, и используются для борьбы с депрессивной позицией. В любой момент, когда ребенок находит грудь опять, после того, как потерял ее, запускается маниакальный процесс, посредством которого Эго и Эго-Идеал приходят к соответствию [to coincide] (Фрейд); поскольку удовлетворение ребенка от того, что он накормлен, ощущается не только как каннибалистическая инкорпорация внешних объектов (“пир” в мании, как Фрейд назвал это), но также запускает каннибалистические фантазии, относящиеся к интернализированным любимым объектам и связано с контролем над этими объектами. Без сомнения, чем больше ребенок развить на этой стадии счастливое отношение к своей реальной матери, тем больше он будет способен преодолеть депрессивную позицию. Но все зависит от того, как он сможет найти свой выход из конфликта между любовью и неконтролируемыми ненавистью и садизмом. Как я уже указывала раньше, в самой ранней фазе преследующие и хорошие объекты (грудь) находятся далеко друг от друга в уме ребенка. Когда, вместе с интроекцией целого и реально объекта, они становятся ближе, Эго вновь и вновь возвращается к механизму — столь важному для развития отношений к объектам — а именно, расщеплению образов (imagos) на любимые и ненавидимые, т.е. на хорошие и опасные.

Возможно, именно в этот момент возникает (sets in) амбивалентность, которая, как известно, относится к объектным отношениям — т.е., к целостным и реальным объектам. Амбивалентность, переводимая (carried out in) в расщепление образов, позволяет маленькому ребенку достичь большей уверенности и веры в свои реальные объекты и, таким образом, в свои интернализированные объекты — любить их больше и осуществлять в большей мере свои фантазии о восстановлении любимого объекта, а параноидные тревоги и защиты направлять против “плохих” объектов. Поддержка, получаемая Эго от реального “хорошего” объекта, усиливается механизмом бегства (flight), который колеблется между внешними и внутренними хорошими объектами. [Идеализация.]

По-видимому, на этой стадии развития выполняется объединение внешних и внутренних, любимых и ненавидимых, реальных и воображаемых объектов таким образом, что каждый шаг к объединению приводит вновь к обновленному расщеплению образов. Но по мере увеличения адаптации к внешнему миру, это расщепление осуществляется в плоскостях, которые постепенно становятся все ближе и ближе к реальности. Это происходит до тех пор, пока не установятся в достаточной степени любовь к реальным и интернализированным объектам и вера в них. Тогда амбивалентность, которая частично служит защитой против собственной ненависти и против ненавидимых и пугающих объектов, будет в нормальном развитии вновь уменьшаться в различной степени.

Вместе с усилением любви к своим хорошим и реальным объектам появляется большая вера в свою собственную способность любить и уменьшение параноидной тревоги из-за плохих объектов — изменения, которые ведут к уменьшению садизма и вновь к более лучшим способам овладеть агрессией и отделаться от нее. Репаративные тенденции, которые играют самую важную роль в нормальном процессе преодоления инфантильной депрессивной позиции, запускаются в действие различными методами, из которых я упомяну только два фундаментальных метода: маниакальные и обсессивные позиции и механизмы.

По-видимому, шаг от интроекции частичных объектов к целостному любимому объекту, со всеми последствиями этого, имеет самое важное значение в развитии. Его успех, правда, зависит преимущественно от того, насколько Эго было способно справиться со своим садизмом и со своими тревогами на предыдущей стадии развития, и развило оно или нет сильную привязанность либидо к частичным объектам. Но если Эго сделало этот шаг, оно достигает, как это и должно быть [as it were ?], перекрестка, от которого в различных направлениях расходятся дороги, определяющие все ментальное строение. +

Я уже рассматривала достаточно подробно как неудача [to maintain] в идентификации с интернализированными и реальными любимыми объектами может привести к психотическим расстройствам [of] депрессивных состояний, или мании или паранойи.

Сейчас я хочу упомянуть два других пути, которыми Эго пытается покончить со всеми страданиями, которые связаны с депрессивной позицией, а именно: (а) “бегством к “хорошему”, интернализированному объекту”, механизм, на который Melitta Schmideberg обратила внимание в связи с шизофренией. Эго уже интроецировало целостный любимый объект, но из-за своего чрезмерного страза интернализированных преследователей, которые спроецированы на внешний мир. Эго находит убежище в непомерной вере в свои интернализированные внешние объекты. Результатом такого бегства может быть отрицание психической и внешней реальности и самые глубокие психозы.

(в) Бегством к внешним “хорошим” объектам как средством опровергнуть все тревоги — внутренние равно как и внешние. Этот механизм, который характерен для невроза и может привести к рабской зависимости и к ослаблению Эго.

Эти механизмы защиты, как я уже указывала ранее, играют свою роль в нормальной проработка инфантильной депрессивной позиции. Неудача в проработке этой позиции может привести к преобладанию одного или другого из описанных механизмов бегства и таким образок к тяжелому психозу или неврозу.

Я уже подчеркивала в этой статье, что, на мой взгляд, инфантильная депрессивная позиция является центральной позицией в развитии ребенка. Нормальное развитие ребенка и его способность к любви, по-видимому, будут основываться главным образом на том, как Эго перерабатывает эту узловую позицию. Это опять зависит от модификации, которой подвергаются самые ранние механизмы (которые остаются в действии также и в нормальной личности), в соответствии с изменениями в отношении Эго к его объектам, и особенно от успешного взаимодействия между депрессивными, маниакальными и обсессивными позициями и механизмами.

 

Скорбь и ее отношение к маниакально- депрессивным состояниям. Мелани Кляйн

Существенной частью работы скорби, как отмечает Фрейд в статье «Скорбь и меланхолия», является проверка реальности. Фрейд пишет, что «при горе необходим этот период времени для тщательного исполнения требования, налагаемого проверкой реальности, и, […] по завершении этой работы, эго преуспевает в освобождении либидо от утраченного объекта». И далее: «Каждое воспоминание и каждая надежда, которые привязывают либидо к объекту, выявляются и гиперкатектируются, и отделение либидо от объекта завершается. Сложно объяснить в терминах психической экономики, почему этот процесс постепенного исполнения требования реальности, который носит характер компромисса, должен быть исключительно болезненным. Следует отметить, что эта боль кажется нам естественной». И затем: «Нам даже неизвестно, какими экономическими средствами осуществляется работа скорби; однако, следующее предположение, возможно, поможет нам. Реальность выносит свой приговор — объект больше не существует — каждому отдельному воспоминанию и надежде, посредством которых либидо было связано с утраченным объектом, и эго, как бы оказавшись перед выбором, следует ли ему разделить судьбу объекта, убеждается суммой нарциссических удовлетворений в необходимости разорвать связь с несуществующим более объектом, чтобы остаться в живых. По тому, как медленно и постепенно осуществляется это разрыв, мы можем заключить, что ко времени выполнения этого задания энергия, которая была необходима для этого, так или иначе, оказывается израсходованной». На мой взгляд, существует тесная связь между проверкой реальности, осуществляемой при нормальной скорби, и ранними психическими процессами. Я полагаю, что ребенок проходит через психические состояния, которые можно сопоставить со скорбью взрослого человека, или, вернее, что эта ранняя скорбь оживает всякий раз, когда в последующей жизни случается испытывать горе. Важнейшим способом преодоления состояний скорби служит для ребенка, по моему мнению, проверка реальности. Однако, этот процесс, как подчеркивает Фрейд, является частью работы самой скорби. В моей статье «К вопросу о психогенезе маниакально-депрессивных состояний» я представила концепцию инфантильной депрессивной позиции и показала связь между этой позицией и маниакально-депрессивными состояниями. Теперь, чтобы прояснить отношения между младенческой депрессивной позицией и нормальной скорбью, я должна вначале обратиться к некоторым утверждениям, сделанным мной в этой статье, а затем постараться развить их. Это изложение, я надеюсь, будет способствовать дальнейшему пониманию связи между нормальной скорбью с одной стороны и ненормальной скорбью и маниакально-депрессивными состояниями с другой. В этой работе я писала, что младенец испытывает депрессивные чувства, которые достигают своего пика во время отнятия от груди, а также непосредственно перед этим и после этого. Это состояние психики младенца я определила как «депрессивную позицию», и предположила, что это и есть меланхолия in statu nascendi. Оплакиваемый объект — это материнская грудь и все то, что грудь и молоко означают для младенца, то есть любовь, доброта и безопасность. Все это ощущается младенцем как утраченное, причем утраченное в результате его собственной неконтролируемой жадности и деструктивных желаний и импульсов, направленных на материнскую грудь. Возникающий в дальнейшем страх надвигающейся потери (на этот раз уже обоих родителей) проистекает из Эдиповой ситуации, которая складывается так рано и в столь тесной связи с фрустрацией отнятия от груди, что в ее начале преобладают оральные импульсы и страхи. Круг любимых объектов, которые младенец атакует в своих фантазиях и которые вследствие этого он боится потерять, расширяется за счет его амбивалентного отношения к братьям и сестрам. Агрессия, направленная на вымышленных братьев и сестер, которые атакуются им внутри материнского тела, также вызывает чувства вины и утраты. Печаль и беспокойство о грозящей потере «хороших объектов», то есть депрессивная позиция, является, согласно моему опыту, глубочайшим источником болезненных конфликтов как в Эдиповой ситуации, так и в дальнейших отношениях ребенка с окружающими. При нормальном развитии эти страхи и чувство горя преодолеваются различными способами. Наряду с развитием отношений ребенка вначале к матери, а затем к отцу и другим людям, идут процессы интернализации, которым я уделила особое внимание в своей работе. Младенец, инкорпорировав своих родителей, воспринимает их как живых людей внутри своего тела тем реальным образом, которым переживаются глубокие бессознательные фантазии — они являются для его психики «интернализованными» или, по моему определению, внутренними объектами. Таким образом, внутренний мир строится в бессознательном ребенка, соотносясь с его реальным опытом и теми впечатлениями, которые он получает от людей и окружающего мира, и которые преобразуются его фантазиями и импульсами. Если люди в окружающем ребенка мире находятся преимущественно в ладу друг с другом и со своим эго, то достигается внутренняя гармония, безопасность и интеграция. Существует постоянное взаимодействие между тревогами, относящимися к «внешней» матери и тревогами, относящимися к «внутренней матери»; способы, которые использует эго для того, чтобы справляться с этими двумя видами тревог, тесно взаимосвязаны. В психике младенца «внутренняя» мать связана с внешней, двойником которой она является; этот двойник, однако, моментально подвергается изменениям в ходе самого процесса интернализации. То есть на образ матери влияют фантазии младенца, а также внутренние раздражители и внутренний опыт любого рода. Когда внешние ситуации, которые проживает младенец, интернализуются, — а я полагаю, что это происходит с первых дней жизни — это происходит по тому же образцу: они тоже становятся «двойниками» реальных ситуаций, и изменяются под влиянием тех же причин. Тот факт, что после интернализации люди, вещи, ситуации и события — весь создающийся внутренний мир — становятся недоступными для верного наблюдения и суждения ребенка, и в них нельзя удостовериться средствами восприятия, которые действуют в осязаемом вещественном мире, имеет непосредственное отношение к фантастической природе внутреннего мира. Появляющиеся в результате этого сомнения, неуверенность и тревоги постоянно побуждают ребенка наблюдать за миром внешних объектов, порождающим мир внутренних объектов, и пытаться удостовериться в нем; посредством этого внутренний мир понимается лучше. Видимая мать, таким образом, постоянно предоставляет доказательства того, на что похожа «внутренняя» мать, является она любящей или злой, помогающей или мстительной. Степень того, насколько внешняя реальность оказывается в состоянии доказать несостоятельность тревог и горя, относящихся к внутренней реальности, варьируется индивидуально, но может считаться одним из критериев нормальности. Дети, которые управляются внутренним миром настолько, что их тревоги не могут быть разрешены или нейтрализованы даже благоприятными аспектами их отношений с людьми, в дальнейшем неизбежно имеют серьезные психические проблемы. С другой стороны, определенное количество неприятных переживаний при проверке реальности является ценным для ребенка, если, преодолев эти переживания, ребенок чувствует, что он смог удержать свои объекты, их любовь к себе и свою любовь к ним, и, таким образом, сохранить или восстановить внутреннюю жизнь и гармонию перед лицом опасностей. Все удовольствия, которые испытывает ребенок в отношениях с матерью, доказывают ему, что любимый объект не поврежден внутри, так же как и снаружи, не превратился в мстительный. Увеличение любви и доверия и уменьшение страхов посредством счастливых переживаний помогают младенцу постепенно преодолеть депрессивную позицию и чувство утраты (скорбь). Они делают для него возможной проверку внутренней реальности средствами внешней реальности. Чувствуя себя любимым и испытывая удовольствие от общения с людьми, ощущая их поддержку, младенец усиливает свою уверенность в собственной доброте и доброте других людей; его надежда на то, что «хорошие» объекты и эго могут быть спасены и сохранены, возрастает, а амбивалентность и сильный страх внутреннего разрушения уменьшаются. У младенца неприятные переживания и недостаток приятных, в особенности нехватка счастливых близких отношений с любимыми людьми, усиливают амбивалентность, уменьшают доверие и надежду, подтверждают его страхи уничтожения изнутри и преследования извне. Кроме того, они замедляют и, возможно, навсегда приостанавливают благотворные процессы, в ходе которых, в конце концов, достигается чувство безопасности. В процессе приобретения знания каждый новый опыт должен быть приспособлен к тем образцам, которые предоставляет господствующая в это время психическая реальность; в то время как на психическую реальность ребенка постепенно оказывает влияние его прогрессирующее знание о внешней реальности. Каждый шаг в познании внешней реальности совершается наряду с все более прочным установлением «хороших» внутренних объектов и используется эго как одно из средств для преодоления депрессивной позиции. В другой связи я высказала точку зрения, что каждый младенец испытывает психотические по сути тревоги, и что инфантильный невроз это нормальное средство для преодоления и уменьшения этих тревог. Эту точку зрения я могу сейчас повторить с большей уверенностью; она подтверждается моей работой с инфантильной депрессивной позицией, которую я теперь полагаю центральной позицией в развитии ребенка. При инфантильном неврозе ранняя депрессивная позиция находит свое выражение, прорабатывается и постепенно преодолевается, и это является существенной частью процессов организации и интеграции, которые наряду с сексуальным развитием характеризуют первые годы жизни. Обыкновенно, ребенок переживает инфантильный невроз и, помимо других достижений, постепенно приобретает хорошее отношение к людям и к реальности. Я полагаю, что это удовлетворительное отношение к людям зависит от того, насколько он преуспел в борьбе с хаосом внутри самого себя (депрессивная позиция) и прочно установил «хорошие» внутренние объекты. Давайте более подробно рассмотрим способы и механизмы, при помощи которых осуществляется это развитие. У младенца процессы интроекции и проекции, которые управляются агрессией и тревогами, усиливающими друг друга, приводят к возникновению страха преследования вселяющими ужас объектами. К этим страхам добавляется страх потери любимых объектов, то есть возникает депрессивная позиция. Когда я впервые представила концепцию депрессивной позиции, я высказала предположение, что интроекция целостного любимого объекта вызывает беспокойство о том, как бы любимый объект не был разрушен («плохими» объектами и ид) и печаль об этом; эти чувства и страхи, в добавление к набору параноидных страхов и защит, образуют депрессивную позицию. Таким образом, существуют два набора страхов, чувств и защит, которые, как бы они ни варьировались и как бы ни были тесно связаны друг с другом, могут быть разделены для теоретической ясности. Первый набор чувств и фантазий характеризуется страхами разрушения эго внутренними преследователями. Защиты против этих страхов — это, по преимуществу, уничтожение преследователя разными способами. Об этих страхах и защитах я подробно писала в других работах. Второй набор чувств, которые составляют депрессивную позицию, я ранее описывала, не предлагая для них специального термина. Теперь я предлагаю использовать для этих чувств горя и беспокойства по поводу любимых объектов, страха потерять их и жажды вновь приобрести, простое слово, заимствованное из обыденной речи, а именно — «тоску» по любимому объекту. Вкратце — преследование («плохими» объектами) и характерные защиты от этого преследования, с одной стороны, и тоска по любимому («хорошему») объекту, с другой, образуют депрессивную позицию. Когда возникает депрессивная позиция, эго вынуждено (помимо ранних защит) развить способы защиты, которые направлены непосредственно против «тоски» по любимому объекту. Это фундамент всей организации эго. Я ранее называла некоторые из этих способов маниакальными защитами или маниакальной позицией из-за их отношения к маниакально-депрессивным заболеваниям. Колебания между депрессивной и маниакальной позицией являются существенной частью нормального развития. Депрессивные тревоги (тревоги, вызванные страхом разрушения любимых объектов, и самого эго) вынуждают эго создавать жестокие фантазии всемогущества, частично с целью контролировать «плохие» опасные объекты и управлять ими, частично с целью спасти и восстановить «хорошие» объекты. С самого начала эти фантазии о всемогуществе как разрушительном, так и восстановительном, входят во все виды деятельности, интересов и сублимаций ребенка и стимулируют их. Чрезвычайный характер как садистических, так и конструктивных импульсов младенца соответствует чрезвычайному ужасу, который вызывают его преследователи, с одной стороны, и исключительному совершенству его хороших объектов, с другой. Идеализация — это существенная составляющая маниакальной позиции; она связана с другим важным элементом этой позиции, а именно, с отказом (от реальности). Без частичного и временного отказа от психической реальности эго не может вынести бедственной ситуации, со стороны которой оно чувствует угрозу, когда депрессивная позиция достигает своего пика. Всемогущество, отказ (от реальности) и идеализация, тесно связанные с амбивалентностью, дают возможность раннему эго в некоторой степени отстоять себя у внутренних преследователей и оградить себя от опасной рабской зависимости от любимых объектов; тем самым, становится возможным дальнейший прогресс в развитии. Приведу здесь отрывок из моей предыдущей работы: На самой ранней стадии развития преследующие и хорошие объекты (грудь) существуют в психике ребенка порознь. Когда вместе с интроекцией целостного реального объекта они сближаются, эго вновь и вновь прибегает к помощи этого механизма — столь важного для развития объектных отношений — а именно к расщеплению имаго на любимые и ненавистные, то есть на хорошие и опасные. Можно предположить, что именно на этой стадии возникает амбивалентность, которая, как никак, относится к объектным отношениям, то есть к целостным реальным объектам. Амбивалентность, осуществляемая расщеплением имаго, дает маленькому ребенку возможность приобрести больше доверия к реальным объектам, а тем самым и к интернализованным, — любить их больше и осуществлять фантазии о восстановлении любимого объекта. В то же самое время параноидные тревоги и защиты направлены на «плохие» объекты. Поддержка, которую получает эго от настоящего «хорошего» объекта, усиливается механизмом перехода, который осуществляется то в отношении внешних, то в отношении внутренних объектов. (Идеализация.) Кажется, что на этой стадии развития унификация внешних и внутренних, любимых и ненавистных, реальных и воображаемых объектов осуществляется таким образом, что каждый шаг в сторону унификации приводит к новому расщеплению имаго. Но адаптация к внешнему миру увеличивается, и расщепление происходит в слоях, которые постепенно становятся все ближе и ближе к реальности. Так происходит до тех пор, пока, наконец, не устанавливается любовь к реальным и интернализованным объектам. Тогда, при нормальном развитии, амбивалентность уменьшается. Как уже говорилось, всемогущество господствует в ранних фантазиях, как в деструктивных, так и в репаративных, и влияет на сублимацию так же, как и на объектные отношения. Всемогущество, однако, тесно связано в бессознательном с садистическими импульсами, с которыми оно впервые ассоциируется, когда ребенок чувствует вновь и вновь, что его попытки репарации потерпели неудачу. Маленький ребенок чувствует, что садистические импульсы легко могли возобладать. Ребенок, который не может вполне доверять своим конструктивным и репаративным чувствам, прибегает к всемогуществу. По этой причине на ранней стадии развития у эго нет адекватных средств, чтобы удовлетворительно справляться с виной и тревогой. Все это приводит к тому, что у ребенка, и в какой то степени у взрослого, возникает потребность в навязчивом повторении некоторых действий или, напротив, во всемогуществе и отказе. Когда терпят поражение маниакальные защиты, при которых опасности, исходящие от разных источников отрицаются или минимизируются за счет всемогущества, эго вынуждено сражаться со страхами нанесения вреда и дезинтеграции обсессивными способами. В другом месте я писала, что пришла к выводу, что обсессивные механизмы являются защитой против параноидных тревог, так же как и средством их смягчения, и здесь я лишь кратко покажу связь между обсессивными механизмами и маниакальными защитами в отношении депрессивной позиции при нормальном развитии. Сам факт того, что маниакальные защиты действуют в такой тесной связи с обсессивными, усугубляет страх эго, что репарация, осуществляемая обсессивными средствами, также не удастся. Желание контролировать объект, садистическое наслаждение от своего превосходства и его унижения, от господства и от триумфа над ним, могут так сильно войти в акт репарации (осуществляемой в мыслях, действиях или посредством сублимации), что благоприятный цикл, начавшийся этим действием, прервется. Объекты, которые должны были быть восстановлены, снова обратятся в преследователей и, в свою очередь, оживут параноидные страхи. Эти страхи усиливают параноидные механизмы защиты (разрушение объекта) так же как и маниакальные механизмы (контролирование объекта и т. д.). Прогрессировавшая репарация, таким образом, нарушается или вовсе сводится к нулю — в зависимости от того, в какой степени эти механизмы активированы. В результате неудачного акта репарации эго вновь и вновь вынуждено прибегать к маниакальным и обсессивным защитам. Когда в ходе нормального развития достигается относительный баланс между любовью и ненавистью, и различные аспекты объектов унифицируются, наступает определенное равновесие между этими противоположными и одновременно тесно связанными защитами, и их интенсивность снижается. В этой связи я хочу подчеркнуть важность триумфа, тесно связанного с презрением и всемогуществом, как элемента маниакальной позиции. Как известно, дети жаждут сравниться с взрослыми. Кроме чувства соперничества ребенком движет желание, смешанное со страхом, «перерасти» собственную неполноценность (в конечном счете, преодолеть собственную деструктивность и плохие внутренние объекты и быть в состоянии их контролировать); оно является стимулом для достижений любого рода. Мой опыт показывает, что желание перевернуть детско-родительские отношения, получить власть над родителями и испытать торжество над ними всегда в той или иной степени связано с импульсом к достижению успеха. Придет время, фантазирует ребенок, когда он будет сильным, большим и взрослым, богатым и могущественным, а родители превратятся в беспомощных детей, или, в других фантазиях, станут старыми, слабыми, бедными и отвергнутыми. Триумф над родителями и чувство вины, которое он вызывает, часто калечит устремления разного рода. Некоторые люди вынуждены оставаться неуспешными, потому что для них успех предполагает унижение или даже причинение вреда другому; в первую очередь, триумф над родителями, братьями и сестрами. Попытки, которые они предпринимают, стремясь достичь чего-либо, могут носить весьма конструктивный характер, однако скрытый в них триумф и проистекающий от этого вред объекту могут перевесить в психике субъекта и, следовательно, предотвратить осуществление этих попыток. В результате этого репарация, осуществляемая в отношении любимых объектов, (в глубинах психики это те же самые объекты, над которыми торжествуют), вновь расстраивается, и вследствие этого вина остается неразрешенной. Триумф субъекта над объектами с необходимостью подразумевает для него их желание триумфа над ним, и, следовательно, ведет к развитию у него чувств недоверия и преследования. За этим может последовать депрессия или усиление маниакальных защит и более жестокий контроль над объектами, которые не удалось примирить, восстановить или улучшить; чувство преследования этими объектами вновь начинает господствовать. Все это имеет непосредственное отношение к инфантильной депрессивной позиции и к успешному или неуспешному ее преодолению эго. Триумф над внутренними объектами, которые эго маленького ребенка контролирует, унижает и мучает — это часть деструктивного аспекта маниакальной позиции, который затрудняет репарацию и воссоздание внутреннего мира и внутренней гармонии; этот триумф затрудняет работу ранней скорби. Чтобы проиллюстрировать этот процесс развития, рассмотрим некоторые черты, которые мы можем наблюдать у людей, страдающих гипоманией. Такие люди в своем отношении к другим людям, предметам или событиям склонны к преувеличенной оценке (идеализации) или презрению (дезавуации). Также у них имеется склонность представлять все в больших масштабах, оперировать большими числами; все это в соответствии с величием всемогущества, при помощи которого они защищают себя от страха потерять невосполнимый объект, мать, по которой они, по сути, все еще скорбят. Их тенденция не придавать значения деталям и маленьким числам и презрение к добросовестности резко контрастирует с исключительной мелочностью и сосредоточенностью на пустяках (Фрейд), и является частью обсессивного механизма. Это презрение, однако, также в некоторой степени базируется на отказе. Им приходится отрицать свои порывы к осуществлению репарации, потому что они вынуждены отрицать причину репарации, а именно, нанесение вреда объекту и последовавшие за этим печаль и вину. Возвращаясь к ходу раннего развития, мы можем сказать, что каждый шаг эмоционального, интеллектуального и психического роста служит эго средством для преодоления депрессивной позиции. Развивающиеся умения, способности и навыки ребенка усиливают его веру в психическую реальность его конструктивных тенденций, в его способности контролировать враждебные импульсы и управлять ими, так же как и «плохими» внутренними объектами. Таким образом, тревоги, берущие свое начало в различных источниках, успокаиваются и это выражается в уменьшении агрессии и опасений, вызванных плохими внешними и внутренними объектами. Кроме того, крепнущее эго с растущей способностью доверять людям, может предпринять следующий шаг к унификации имаго — внешних, внутренних, любимых и ненавидимых — и к дальнейшему смягчению ненависти посредством любви, и, таким образом, к общему процессу интеграции. Когда в результате постоянных и разнообразных доказательств, полученных при проверке реальности, усиливается вера ребенка в свою способность любить, в свои репаративные силы и в безопасную интеграцию хорошего внутреннего мира, маниакальное всемогущество уменьшается и обсессивная природа импульсов, направленных на репарацию, снижается. Это означает, что детский невроз преодолен. Теперь мы должны соотнести инфантильную депрессивную позицию с нормальной скорбью. Резкая боль, вызванная реальной потерей любимого человека, по моему мнению, сильно усугубляется бессознательными фантазиями скорбящего о потере внутренних «хороших» объектов. Испытывающий скорбь ощущает, что «плохие» объекты преобладают, и его внутренний мир находится под угрозой распада. Нам известно, что потеря любимого человека вызывает у скорбящего желание восстановить утраченный любимый объект в эго. (Фрейд и Абрахам.) На мой взгляд, однако, скорбящий не только принимает в себя (реинкорпорирует) человека, которого он только что лишился, но также восстанавливает свои интернализованные хорошие объекты (в конечном счете, любимых родителей), которые становились частью его внутреннего мира, начиная с самых ранних стадий его развития. Всякий раз, когда переживается потеря любимого человека, эти объекты также оказываются под угрозой разрушения и гибели. В этой связи реактивируется ранняя депрессивная позиция и, вместе с ней, возобновляются переживания тревоги, чувства вины, потери и горя, вызванные фрустрирующей грудью и Эдиповой ситуацией. В числе этих эмоций страх быть обворованным и наказанным родителями также оживает в глубинных слоях психики. К примеру, если у женщины умирает ребенок, то вместе с болью и горем оживает и усиливается ранний ужас быть обворованной «плохой» мстящей матерью. Собственные ранние агрессивные фантазии о том, как она крадет у матери младенцев, вызывают страхи и ощущение того, что она за эти фантазии наказана. Эти чувства усиливают амбивалентность и приводят к ненависти и подозрительности по отношению к окружающим. Усиление чувства преследования в состоянии скорби причиняет исключительную боль, так как с возрастанием амбивалентности и недоверия дружеские отношения с людьми, которые могли бы оказаться столь благотворными в это время, затруднены. Боль, ощущаемая в ходе медленного процесса проверки реальности и при работе скорби, вызвана необходимостью не только обновить связи с внешним миром, и тем самым переживать утрату вновь и вновь, но и, посредством этого, с мукой отстроить заново свой внутренний мир, который находится под угрозой повреждения и распада. Как маленький ребенок, преодолевающий депрессивную позицию, бессознательно борется за создание и интеграцию внутреннего мира, так и скорбящий проходит через боль воссоздания и реинтеграции. При нормальной скорби реактивируются ранние психотические тревоги; скорбящий по сути дела болен, но потому что его состояние столь обычно и кажется нам столь естественным, мы не называем скорбь болезнью. (По схожим причинам до последнего времени инфантильный невроз нормального ребенка не признавался таковым.) Или, точнее: при скорби субъект проходит через смягченную временную маниакально-депрессивную стадию и преодолевает ее, таким образом, повторяя, хотя и при иных обстоятельствах и с иными проявлениями, процессы, через которые проходит ребенок на ранних стадиях развития. Величайшая опасность для скорбящего исходит от обращения его ненависти на утраченного любимого человека. Одним из способов, которым ненависть выражает себя при скорби, является ощущение триумфа над умершим. Я упоминала триумф ранее в этой статье как часть маниакальной позиции в развитии младенца. Инфантильное желание смерти родителям, братьям и сестрам фактически осуществляется всякий раз, когда умирает любимый человек, потому что он с необходимостью является своего рода представителем самых ранних значимых фигур, и таким образом перенимает некоторые чувства, которые относятся к ним. Таким образом, смерть, каким бы сокрушительным ударом она ни была, в некотором роде ощущается как победа и вызывает чувство торжества и, следовательно, чувство вины. В данном случае мои взгляды расходятся с взглядами Фрейда, который утверждал: «Во-первых, при нормальной скорби потеря объекта также безусловно преодолевается, и этот процесс также поглощает всю энергию эго. Почему же при завершении скорби не возникает экономического условия для фазы триумфа или хотя бы признака этого состояния? Мне представляется невозможным ответить на этот вопрос немедленно». По моему опыту, чувства триумфа неизбежно связаны даже с нормальной скорбью, и оказывают замедляющее воздействие на работу скорби, или, вернее, во многом усугубляют боль и трудности, которые переживает скорбящий. Когда в скорбящем в тех или иных проявлениях берет верх ненависть к утраченному любимому объекту, это не только превращает утраченного любимого человека в преследователя, но и колеблет веру скорбящего в хорошие внутренние объекты. Поколебленная вера в хорошие объекты более всего нарушает процесс идеализации, который является существеннейшим промежуточным шагом в психическом развитии. Для ребенка идеализированная мать — защита от мстящей или мертвой матери и от всех плохих объектов, и, таким образом, она олицетворяет безопасность и саму жизнь. Как нам известно, скорбящий получает огромное облегчение, вспоминая доброту и хорошие качества утраченного человека, частично это происходит потому, что скорбящий обретает уверенность, некоторое время удерживая любимый объект, идеализируя его. Мимолетные состояния эйфории, которые иногда сменяют горе и печаль при нормальной скорби, носят характер мании и обусловлены чувством обладания совершенным любимым (идеализированным) объектом внутри. Однако, в любой момент, когда ненависть вскипает в скорбящем, его вера нарушается, и процесс идеализации расстраивается. (Его ненависть, направленная на любимого человека, усиливается страхом, что, умирая, любимый хотел навлечь на него наказание и лишения, как в прошлом это хотела сделать его мать, которую он считал умершей, всякий раз, когда она уходила прочь, а он хотел ее.) Только постепенно восстанавливая доверие к внешним объектам и ценностям разного рода, нормальный скорбящий оказывается в состоянии усилить свою веру в утраченных любимых людей. Он снова оказывается в состоянии осознавать, что умерший был не совершенен, и при этом не терять любви и доверия к нему и не опасаться мести с его стороны. Когда эта стадия достигнута, сделан существенный шаг в работе скорби. В качестве иллюстрации способов восстановления связей с внешним миром при нормальной скорби приведу следующий пример. В первые несколько дней после сокрушительного удара — потери сына, который погиб в результате несчастного случая в школе, его мать, миссис А., принялась разбирать письма, сохраняя письма сына и выбрасывая все остальные. Таким образом, она пыталась бессознательно восстановить его и сохранить в безопасности внутри себя, и выбросить прочь то, что она ощущала безразличным или враждебным — то есть «плохие» объекты, опасные экскременты и дурные чувства. Некоторые люди, испытывая скорбь, наводят в доме порядок и переставляют мебель — действия, берущие начало в избытке обсессивных механизмов, которые являются повторением одной из защит, призванных бороться с инфантильной депрессивной позицией. В течение первой недели после смерти сына миссис А. плакала немного и не находила в слезах того облегчения, которое они принесли ей впоследствии. Она чувствовала себя оцепеневшей и физически сломленной. Некоторое облегчение, однако, она все же получала от общения с немногими близкими. В этом состоянии миссис А., которой обычно снились сны каждую ночь, полностью прекратила видеть сны вследствие глубоко бессознательного отказа признать реальную потерю. В конце недели ей приснился такой сон: Она увидела двух человек, мать и сына. Мать была в черном платье. Сновидица знала, что этот мальчик уже умер или должен был вскоре умереть. В ее чувствах по отношению к этим двум людям не было никакой печали, она испытывала лишь враждебность. Ассоциации выявили важное воспоминание. Когда миссис А. была маленькой девочкой, с ее братом, у которого были проблемы в школе, должен был позаниматься его одноклассник (я назову его Б.). Мать Б. пришла к матери миссис А., чтобы договориться о времени занятий; миссис А. вспомнила этот эпизод очень живо. Мать Б. вела себя покровительственно, а собственная мать показалась миссис А. угнетенной и подавленной. Миссис А. чувствовала, что ужасный позор упал на ее любимого брата, которым она восхищалась, и на всю ее семью. Брат, несколькими годами старше ее, казался ей знающим, ловким и сильным — одним словом, образцом всех совершенств, и ее идеал пошатнулся, когда стало известно о его проблемах в школе. Сила ее чувств, приписывающих этому случаю характер непоправимого несчастья, сохранившийся в ее воспоминаниях, коренилась в бессознательном чувстве вины. Она чувствовала, что этот эпизод был исполнением ее собственных пагубных желаний. Ее брат был очень расстроен этой ситуацией и проявлял недоброжелательность и ненависть по отношению к другому мальчику. В то время миссис А. четко идентифицировала себя с братом, разделяя его возмущение. Два человека, которых миссис А. видела во сне, были Б. и его мать, и то, что мальчик был мертв, выражало раннее пожелание смерти в его адрес со стороны миссис А. Однако, в то же самое время, пожелание смерти собственному брату и желание нанести ущерб матери, лишив ее сына — очень глубоко подавленные желания — были частью ее размышлений о сновидении. Теперь оказалось, что миссис А., при всем ее восхищении и любви к брату, завидовала ему по разным причинам — его знаниям, его психическому и физическому превосходству, а также его обладанию пенисом. Зависть, которую она испытывала к любимой матери за то, что та обладала таким сыном, нашла свое выражение в ее пожеланиях смерти своему брату. У нее промелькнула мысль: «Сын матери умер или умрет. Это сын той неприятной женщины, который обидел мою мать и моего брата, должен умереть». Но в более глубоких слоях реактивировалось пожелание смерти собственному брату и пробежала мысль: «Это сын моей матери умер, а не мой». (И ее мать, и ее брат были уже мертвы к этому моменту.) Затем пришло другое чувство — она ощутила сочувствие к матери и печаль о себе. Она почувствовала: «Достаточно одной такой смерти. Моя мать потеряла своего сына, она не должна потерять еще и внука». Когда умер ее брат, помимо огромного горя, она бессознательно ощутила свой триумф над ним, берущий начало в ранних чувствах зависти и ненависти и сопутствующем чувстве вины. Некоторые из своих чувств к брату она перенесла на отношения с сыном. В своем сыне она любила брата, но в то же время, часть присущей их отношениям амбивалентности, хоть и смягченная сильными материнскими чувствами, была также перенесена на ребенка. Скорбь по брату, в которой смешались печаль, триумф и вина, вошла в ее нынешнее горе и отразилась в сновидении. Рассмотрим взаимодействие защит, появляющихся в этом материале. Когда произошла утрата, усилилась маниакальная позиция, и начало действовать отрицание. Бессознательно миссис А. упорно отрицала тот факт, что ее сын умер. Когда она оказалась не в состоянии отрицать смерть мальчика с прежним упорством, но еще не могла встретить боль и горе, усилился другой элемент маниакальной защиты, триумф. «Совсем не больно, если какой-то мальчик умрет, — подумалось миссис А. в ходе ее ассоциаций. Это даже справедливо. Теперь я отомщу этому противному мальчишке, который обидел моего брата». Тот факт, что триумф над собственным братом также ожил и усилился, стал очевидным только после тщательной аналитической работы. Но этот триумф был связан с контролем над интернализованными матерью и братом и триумфом над ними. На этой стадии контроль над внутренними объектами усилился, печаль и страдание были смещены с самой миссис А. на ее интернализованную мать. Отрицание вновь заработало — отрицание психической реальности того, что она и ее внутренняя мать — одно целое и страдают вместе. Сострадание и любовь к внутренней матери отрицались, чувства мести и триумфа над интернализованными объектами и контроля над ними усилились, отчасти потому что из-за ее собственных мстительных чувств эти объекты обратились в преследующие фигуры. В сновидении миссис А. содержался только один слабый намек на ее растущее бессознательное знание (знак того, что отрицание ослабевало), что именно она потеряла сына. В день предшествующий сновидению она была в черном платье с белым воротником. У женщины во сне было что-то вроде белого ворота черного платья. Две ночи спустя ей снова приснился сон: Она летела вместе со своим сыном, и он исчез. Она почувствовала, что это означает его смерть, — что он утонул. Она почувствовала, что и она должна утонуть, но затем она сделала усилие и ушла от опасности, обратно к жизни. Ассоциации показали, что в этом сне она решила, что не умрет вместе со своим сыном, а выживет. Оказалось, что даже во сне она чувствовала, что хорошо быть живой и плохо быть мертвой. В этом сновидении ее бессознательное знание о потере присутствует с большей очевидностью, чем двумя днями раньше. Горе и вина сблизились. Чувство триумфа не ушло полностью, а только уменьшилось. Оно еще присутствовало в ее удовлетворении оттого, что она осталась в живых, в то время как ее сын умер. Чувство вины, которое уже начало проявляться, частично основывалось на этом элементе триумфа. Здесь мне снова вспоминается отрывок из статьи Фрейда «Скорбь и меланхолия»: «Реальность выносит свой приговор — объект больше не существует — каждому из воспоминаний и надежд, посредством которых либидо было связано с утраченным объектом, и эго, как бы оказавшись перед выбором, следует ли ему разделить его судьбу, убеждается суммой нарциссических удовлетворений в необходимости разорвать связь с несуществующим более объектом, чтобы остаться в живых». На мой взгляд, «нарциссические удовлетворения», о которых идет речь, содержат в смягченной форме тот элемент триумфа, который, как считал Фрейд, не возникает при нормальной скорби. На второй неделе скорби миссис А. нашла некоторое успокоение, приглядываясь к хорошо расположенным домам в пригородах и испытывая желание самой обзавестись таким домом. Но вскоре это успокоение сменилось приступами отчаяния и горя. Она обильно плакала и находила облегчение в слезах. То утешение, которое она испытала, любуясь домами, происходило оттого, что посредством этого интереса она восстанавливала в фантазиях свой внутренний мир и ощущала удовлетворение, зная, что дома других людей и хорошие объекты существуют. В конечном счете, это означало, что она воссоздает хороших родителей, внутренних и внешних, объединяет их и делает их счастливыми и созидающими. Она осуществляла репарацию родителям за то, что в фантазиях убила их детей; тем самым, она предвосхищала их ярость. Таким образом, страх, что смерть сына была наказанием, которое навлекли на нее мстящие ей родители, ослаб; и чувство, что и сын причинил ей вред и наказал ее своей смертью, также уменьшилось. Ослабление ненависти и страха позволило ее горю выступить в полную силу. Возрастание недоверия и страхов усилило ее ощущение, что ее преследуют и ей управляют внутренние объекты, и укрепило ее необходимость самой управлять ими. Все это нашло выражение в ожесточении ее внутренних отношений и чувств, то есть в возрастании маниакальных защит. (Это можно увидеть в первом сне.) Если эти защиты вновь ослабевают благодаря усилению веры в хорошее — в себе и в других — и страхи уменьшаются, скорбящий оказывается в состоянии сдаться собственным чувствам и выплакать свое настоящее горе. Кажется, что процессы проекции и отвержения, которые способствуют выходу чувств, приостанавливаются на определенных стадиях горя маниакальным контролем, и могут осуществляться свободнее, когда этот контроль ослабевает. Слезами, которые в бессознательном приравниваются к экскрементам, скорбящий не только выражает свои чувства и тем самым ослабляет напряжение, но также извергает «плохие» чувства и «плохие» объекты, способствуя облегчению, которое достигается плачем. Большая свобода во внутреннем мире подразумевает, что интернализованным объектам, которые меньше контролируются эго, позволяется большая свобода чувств. При скорби чувства внутренних объектов также печальны. Они разделяют горе скорбящего, как это сделали бы реальные добрые родители. Как говорит поэт: «Природа скорбит вместе со скорбящим». Я полагаю, что «природа» в данной связи символизирует внутреннюю хорошую мать. Однако, этот опыт сочувствия и взаимного переживания горя во внутренних отношениях тесно связан с внешними. Когда интроекция (так же как и проекция) может осуществляться свободнее, больше доброты и любви может браться извне, и доброта и любовь сильнее ощущаются внутри. Миссис А., которая на ранней стадии своей скорби ощущала в какой-то степени, что ее потеря навлечена на нее мстящими родителями, теперь могла в своих фантазиях чувствовать сочувствие этих родителей (давно уже умерших), их желание поддержать ее и помочь ей. Она чувствовала, что они также страдают от тяжелой потери и разделяют ее горе, как они сделали бы, если были бы живы. В ее внутреннем мире ожесточенность и подозрительность уменьшились, а горе увеличилось. Слезы, которые она проливала, были в какой-то степени слезами, которые проливали ее внутренние родители; она также хотела утешить их, как они — в ее фантазиях — хотели утешить ее. Если постепенно достигается большая безопасность во внутреннем мире, и, следовательно, чувствам и внутренним объектам позволено вновь ожить, могут начаться благоприятные рекреативные процессы. Как мы видим, эта перемена происходит вследствие определенных изменений двух видов чувств, которые формируют депрессивную позицию: преследование уменьшается, и тоска по утраченному объекту начинает ощущаться в полную силу. Другими словами ненависть отступает, и любовь освобождается. Кроме того, чувство преследования «плохими» объектами, и постоянная необходимость самому наблюдать за ними приводит к некоторого рода зависимости, которая усиливает маниакальные защиты. Эти защиты, постольку, поскольку они используются преимущественно против чувства преследования (и не в такой степени против чувства тоски по любимому объекту) крайне садистичны и яростны по своей природе. Когда уменьшается преследование, враждебная зависимость от объекта вместе с ненавистью также уменьшается, и маниакальная защита ослабевает. Тоска по любимому объекту также подразумевает зависимость от него, которая, однако, служит стимулом для репарации и сохранения объекта. Эта зависимость креативна, так как управляется любовью, в то время как зависимость, основанная на ненависти и преследовании, бесплодна и деструктивна. Таким образом, в то время как горе ощущается в полную силу, и отчаяние достигает своего пика, проявляется огромная любовь к объекту, и скорбящий явственно ощущает, что жизнь внутри и снаружи будет продолжаться, что утраченный любимый объект может быть сохранен внутри. На этой стадии скорби страдание может стать продуктивным. Мы знаем, что болезненные ощущения разного рода стимулируют сублимацию, и даже могут выявить новые таланты в некоторых людях, которые начинают рисовать, писать или заниматься другой продуктивной деятельностью под воздействием невзгод и бедствий. Другие люди становятся более продуктивны иным способом — они начинают больше ценить людей, становятся терпимее в отношениях с окружающими — они становятся мудрее. Это личностное обогащение, на мой взгляд, достигается в процессах, близких той работе скорби, которую мы только что исследовали. Всякая боль, вызванная неприятным переживанием независимо от его природы, имеет нечто общее со скорбью. Она реактивирует инфантильную депрессивную позицию; столкновение с неприятностями любого рода и их преодоление требует психической работы, схожей с работой скорби. По-видимому, каждое продвижение в процессе скорби углубляет отношения индивида с его внутренними объектами, приносит счастье обретения их после того, как они казались утраченными (ср. «Потерянный и возвращенный рай»), ведет к увеличению доверия и любви к ним, потому что они доказали, что, так или иначе, они добры и полезны. Это схоже с тем как, шаг за шагом, маленький ребенок строит свои отношения с внешними объектами, обретая доверие к ним не только вследствие приятных переживаний, но и через преодоление фрустраций и неприятных переживаний, когда ему, несмотря ни на что, все же удается удержать хорошие объекты (внутренние и внешние). Фазы работы скорби, когда ослабевают маниакальные защиты и начинается внутреннее обновление жизни, сравнимы с шагами раннего развития, ведущими к большей независимости как от внешних, так и от внутренних объектов. Вернемся к миссис А. Облегчение, которое она испытала, любуясь красивыми домами, явилось следствием укоренения некоторой надежды на то, что она сможет восстановить своего сына также как и своих родителей. Жизнь вновь началась внутри нее и во внешнем мире. В это время она снова обрела способность видеть сны и стала бессознательно сталкиваться со своей потерей. Она испытала сильное желание вновь видеть друзей, но только по одному и на короткое время. Эти чувства большего облегчения, однако, вновь сменились страданием (в скорби, так же как и в развитии ребенка, внутренняя уверенность наступает не сразу, а волнами). Когда миссис А. скорбела уже несколько недель, она пошла вместе с другом пройтись по знакомым улицам, в попытке восстановить старые узы. Внезапно она поняла, что народу на улицах слишком много, дома странные, а солнечный свет кажется искусственным и нереальным. Ей пришлось спасаться бегством в помещение тихого ресторана. Но там она почувствовала, что потолок опускается, а люди становятся смутными и расплывчатыми. Ее собственный дом неожиданно оказался единственным безопасным местом на свете. В анализе стало ясно, что пугающее безразличие этих людей было отражением ее внутренних объектов, которые для нее превратились во множество «плохих» преследующих объектов. Внешний мир казался искусственным и нереальным, потому что ушло настоящее доверие к внутреннему добру. Многие скорбящие восстанавливают узы, связывающие их с внешним миром, очень медленно, потому что они борются с хаосом внутри себя; по схожим причинам младенец развивает свое доверие к объектному миру в отношениях лишь с немногими любимыми людьми. Без сомнения, есть и другие факторы, например интеллектуальная незрелость, которые ответственны за постепенное развитие объектных отношений у младенца, но я считаю, что хаотическое состояние внутреннего мира играет здесь не последнюю роль. Одно из различий между ранней депрессивной позицией и нормальной скорбью заключается в том, что когда ребенок теряет грудь или бутылку, которые символизируют для него «хороший», помогающий, оберегающий объект внутри него, он испытывает печаль, несмотря на то, что его мать находится здесь же. У взрослого человека скорбь вызвана реальной потерей реального человека, однако помощь в этом переполняющем его горе приходит к нему через установленную в раннем возрасте «хорошую» внутреннюю мать. Маленький ребенок борется со своими страхами, боясь потерять и внутреннюю и внешнюю мать, потому что он еще не преуспел в установлении ее внутри себя. В этой борьбе огромную помощь оказывает отношение ребенка к матери и ее присутствие. Сходным образом, если у скорбящего есть люди, которых он любит, и которые разделяют его горе, и если он может принять их сочувствие, восстановление гармонии в его внутреннем мире продвигается, а страхи и страдание сокращаются. Описав некоторые процессы, которые я наблюдала при работе скорби, я хотела бы теперь связать мои наблюдения с работами Фрейда и Абрахама. Следуя за Фрейдом и собственными открытиями о природе архаических процессов, задействованных при меланхолии, Абрахам обнаружил, что те же самые процессы задействованы при работе нормальной скорби. Он заключил, что при этой работе нормальный скорбящий успешно восстанавливает утраченный объект в эго, в то время как меланхолику это сделать не удается. Абрахам также описал фундаментальные условия, от которых зависит этот успех или неудача. Мой опыт позволяет мне заключить, что утверждение о том, что характерной чертой нормальной скорби является восстановление скорбящим утраченного объекта внутри себя, является верным, но он делает это не впервые; при работе скорби восстанавливается утраченный объект вместе с любимыми внутренними объектами, которые тоже казались потерянными. Скорбящий снова обретает то, чего он уже добился в детстве. В ходе раннего развития, насколько нам известно, ребенок устанавливает родителей в эго. (Как известно, именно понимание процессов интроекции при меланхолии и при нормальной скорби дало Фрейду возможность признать существование супер-эго в нормальном развитии.) Но в том, что касается природы супер-эго и истории его индивидуального развития, мои выводы отличаются от выводов Фрейда. Как я отмечала, процессы интроекции и проекции, происходящие с самого начала жизни, приводят к установлению внутри нас любимых и ненавистных объектов, которые ощущаются нами как «хорошие» и «плохие», которые взаимодействуют друг с другом и с самими нами и образуют внутренний мир. Это собрание интернализованных объектов организуется одновременно с организацией эго, и начинает различаться в высших слоях психики как супер-эго. Таким образом, феномен, который Фрейд описывал как голоса и влияние реальных родителей, установленное в эго, является, согласно моим изысканиям, сложным объектным миром, который ощущается индивидом в глубоких слоях бессознательного как реально существующий внутри него, и для описания которого я и некоторые мои коллеги пользуемся термином «интернализованный» или внутренний мир. Внутренний мир состоит из бессчетных объектов, принятых в эго, частично соотносящихся с изменчивым множеством плохих и хороших сторон, с которых родители (и другие люди) показываются в бессознательном ребенка на разных стадиях его развития. Также эти объекты представляют всех реальных людей, которые постоянно интернализуются во всем многообразии ситуаций, создающихся меняющимся внешним опытом, и всех людей, существующих в фантазии. Кроме того, все объекты нашего внутреннего мира находятся в бесконечно сложных отношениях друг с другом и с нами. Если я применю теперь эту концепцию организации супер-эго к процессу скорби, то сущность моего вклада в понимание этого процесса станет ясной. При нормальной скорби индивид реинтроецирует и восстанавливает как реального утраченного человека, так и своих любимых родителей, которые ощущаются как «хорошие» внутренние объекты. Его внутренний мир, который он создавал с первых дней жизни, был разрушен в его фантазиях, когда произошла реальная потеря. Восстановление внутреннего мира характеризует успешное выполнение работы скорби. Понимание этого сложного внутреннего мира позволяет аналитику обнаруживать и разрешать ряд тревог, которые были ранее неизвестны; вследствие этого теоретическая и терапевтическая важность этого понимания столь велика, что не может быть еще оценена в полной мере. Я убеждена, что проблема скорби также может быть понята более полно с учетом этих ранних тревог. Я приведу пример одной из тревог, которая может возникнуть при скорби, и которая представляет исключительную важность при маниакально-депрессивных состояниях. Речь идет о тревоге, вызываемой интернализованными родителями, находящимися в разрушительном совокуплении; они, так же как и сам человек, испытывающий тревогу, находятся в постоянной опасности насильственного уничтожения. Я приведу в качестве примера отрывки из сновидений моего пациента, Д., мужчины сорока с небольшим лет, с сильно выраженными депрессивными и параноидными чертами. Я не буду вдаваться в подробности самого случая в целом, сейчас меня занимает то, каким образом смерть матери всколыхнула в пациенте именно эти страхи и фантазии. Состояние здоровья его матери некоторое время ухудшалось, и к тому моменту, о котором пойдет речь, она была большей частью без сознания. Однажды, в ходе анализа, Д. заговорил о матери с ненавистью и горечью, обвиняя ее в том, что она сделала его отца несчастным. Он также упомянул о случае самоубийства и случае сумасшествия, которые имели место в семье его матери. У матери, сказал он, некоторое время была «путаница в голове». Дважды он также отозвался и о себе, прибавив: «Я знаю, вы хотите свести меня с ума и потом запереть». Он заговорил о звере, запертом в клетке. Я интерпретировала это таким образом, что его сумасшедший родственник и помешанная мать ощущались им внутри себя, и страх быть запертым в клетке, отчасти заключал в себе более глубокий страх, вызванный ощущением этих сумасшедших внутри себя и боязнью сойти с ума от этого. Затем он рассказал мне сновидение, увиденное им накануне. Он увидел быка во дворе фермы. Бык был еще не совсем мертв и выглядел жутким и опасным. Д. стоял с одной стороны быка, его мать — с другой. Ему удалось укрыться в доме. При этом он чувствовал, что оставляет мать позади себя в опасности, и что ему не следует делать этого. Он смутно надеялся, что ей удастся уйти. К его собственному удивлению, первой ассоциацией к сновидению, возникшей у пациента, были черные дрозды, которые разбудили Д. тем утром и сильно рассердили его. Затем он заговорил о бизонах в Америке, стране, в которой он родился. Они всегда интересовали его и нравились ему. Он сказал, что бизонов можно было бы употреблять в пищу, но они вымирают, и следует их охранять. Затем он рассказал о человеке, которому пришлось, не шевелясь, пролежать на земле несколько часов, из страха, что стоящий над ним бык раздавит его. Возникла ассоциация и с реальным быком с фермы друга; Д. недавно видел этого быка, тот выглядел жутко. Эта ферма в ассоциациях Д. символизировала его собственный дом. Большую часть детства Д. провел на ферме отца. Вклинились ассоциации о семенах, которые ветер разносит из деревенских садов, и которые пускают корни в городских садах. Д. увиделся с владельцем этой фермы в тот же вечер и настоятельно посоветовал ему хорошенько присматривать за быком. (Д. было известно, что бык недавно повредил некоторые постройки на ферме.) Позже этим вечером Д. получил известие о смерти матери. На следующем сеансе Д. вначале не упомянул о смерти матери, а выразил ненависть ко мне — мое лечение должно было его убить. Я напомнила Д. сновидение о быке, и высказала интерпретацию, что в его психике мать смешалась с атакующим быком-отцом — наполовину мертвым — и приобрела опасные и жуткие черты. Я и проводимое мной лечение в данный момент символизировали фигуру объединенного родителя. Я отметила, что недавнее усиление ненависти к матери явилось защитой от горя и отчаяния, которые были вызваны ее приближающейся смертью. Я упомянула о его агрессивных фантазиях, в которых он превратил отца в опасного быка, который хочет уничтожить мать; отсюда его чувство ответственности и вины за надвигающееся несчастье. Я также упомянула о замечании пациента, что бизонов можно есть, и объяснила, что он инкорпорировал объединенную родительскую фигуру и боится быть уничтоженным быком изнутри. Предыдущий материал выразил его страх, что его контролируют и атакуют изнутри опасные существа; этот страх, помимо прочего, выражался в том, что время от времени он принимал очень неудобное положение и сидел в нем, не двигаясь. Его историю о человеке, которого контролировал бык, угрожая раздавить его и заставляя лежать без движения, я интерпретировала как репрезентацию опасностей, которые, как он чувствовал, угрожали ему изнутри. Я показала пациенту сексуальный подтекст атаки, совершенной быком на его мать, связав это с раздражением, которое он испытал, когда птицы разбудили его тем утром (это раздражение было его первой ассоциацией к сновидению о быке). Я напомнила ему, что в его ассоциациях птицы часто символизировали людей. И что шум, который производили птицы — шум, к которому он был привычен, — означал для него опасное совокупление родителей, и был так невыносим именно тем утром из-за сновидения о быке, а также из-за того состояния острой тревоги, в котором он находился в связи с надвигающейся смертью матери. Таким образом, смерть матери означала для него, что она уничтожается быком внутри него с тех пор как — работа скорби уже началась — он интернализовал ее в этой опаснейшей ситуации. Я также указала на некоторые стороны его сна, позволяющие испытывать надежду. Его мать могла спастись от быка. Дроздов и других птиц он очень любит. Я также показала ему тенденции к репарации и воссозданию, которые присутствовали в его материале. Его отца (бизонов) следует охранять, т.е. защищать от его — пациента — жадности. Я напомнила ему, помимо прочего, о семенах из любимой им сельской местности, которые он хотел посеять в городе, и которые символизировали новых детей, созданных им и его отцом в качестве репарации для его матери — эти живые дети были также средством оставить ее в живых. Только после этой интерпретации он смог сообщить мне, что его мать скончалась накануне вечером. Затем он высказал, что было для него крайне необычно, полное понимание процессов интернализации, о которых я говорила. Он сказал, что после того как он получил известие о смерти матери, его затошнило, и что уже тогда он подумал, что для этого нет физиологических причин. Теперь это казалось ему подтверждением моей интерпретации, что он интернализовал целостную воображаемую ситуацию сражающихся и умирающих родителей. В течение этого часа он выражал огромную ненависть, тревогу и напряжение и почти никакого горя; однако, к концу сессии, после моей интерпретации его чувства смягчились, возникла печаль и он испытал некоторое облегчение. Ночью после похорон матери Д. приснился сон, в котором Х. (отцовская фигура) и другой человек (символизировавший меня) пытались помочь ему, но, по сути, ему пришлось сражаться с ними за свою жизнь; как он сам выразил это: «Смерть требовала меня». В течение этого часа он с горечью говорил о своем анализе как о дезинтегрирующем. Я интер-претировала, что он чувствует, что помогающие родители это одновременно и сражающиеся, разрушающие целостность родители, которые хотят атаковать и уничтожить его — и что и сама я и анализ символизируют опасных людей и опасные события внутри него. То, что его отец был также интернализован им как мертвый или умирающий, подтвердилось, когда он сказал мне, что на похоронах матери он на какое-то время засомневался, не умер ли его отец (на самом деле его отец был жив.) К концу этого часа после ослабления ненависти и тревоги, он вновь начал сотрудничать со мной. Он упомянул, что накануне он чувствовал себя одиноко и смотрел на сад из окна отцовского дома. Ему очень не понравилась сойка, которую он заметил на кусте. Он подумал, что эта противная птица может повредить гнездо с яйцами других птиц. Затем у него возникла ассоциация с букетами полевых цветов, которые он недавно видел брошенными на землю — видимо, какие-то дети нарвали и выбросили их. Я опять интерпретировала его горечь и ненависть как часть защиты от горя, одиночества и вины. Вредная птица, вредные дети — как это часто бывало и раньше — символизировали его самого, который в фантазиях разрушил дом и счастье родителей и убил мать, уничтожив младенцев внутри нее. В этой связи его чувство вины относилось к его прямым атакам на тело матери в фантазиях, в то время как в связи со сновидением о быке, вина шла от косвенных атак на нее, когда он превратил отца в опасного быка, осуществляющего собственные — пациента — садистические желания. На третью ночь после похорон матери Д. приснился еще один сон: Он увидел неуправляемый автобус, который подъезжал к нему. Автобус поехал к сараю. Д. не смог увидеть, что произошло с сараем, но отчетливо понимал, что сарай «должен был разлететься в щепки». Затем два человека, вышедшие у Д. из-за спины, открыли крышу сарая и стали туда смотреть. Д. «не видел смысла в том, что они делали». Но, видимо, они полагали, что это поможет. Помимо страха быть кастрированным отцом в результате желаемого гомосексуального акта, этот сон выражает ту же внутреннюю ситуацию, что и сон о быке — смерть матери внутри Д. и его собственную смерть. Сарай означает тело его матери, его самого, а также мать внутри него. Опасный половой акт, который представлен автобусом, уничтожающим сарай, осуществлялся в фантазиях Д. как с ним самим, так и с его матерью; и кроме этого (доминирующая тревога коренится именно в этом) с матерью внутри него. То, что он не мог увидеть, что происходит во сне, указывает на тот факт, что для него катастрофа происходила во внутреннем мире. Он знал, хотя и не видел, что сарай «должен разлететься в щепки». Автобус, подъезжающий к нему, помимо совокупления и кастрации отцом означает, что все события происходят внутри него. Два человека, открывающие крышу сзади (он указал на мое кресло) это он и я, заглядывающие к нему вовнутрь (психоанализ). Два человека также символизируют меня как «плохую» фигуру объединенного родителя; во мне содержится опасный отец — отсюда его сомнения относительно того, поможет ли ему заглядывание в сарай (анализ). Неуправляемый автобус представляет также его самого в опасном совокуплении с матерью, и выражает его страхи и его вину за собственные вредоносные гениталии. Незадолго до кончины матери, когда она уже была смертельно больна, Д. врезался на машине в столб — без серьезных последствий. По видимому, это была бессознательная суицидальная попытка, которая должна была уничтожить «плохих» внутренних родителей. Несчастный случай также символизировал его родителей, находящихся внутри него в опасном совокуплении, и являлся, таким образом, отыгрыванием, и одновременно экстернализацией внутренней катастрофы. Фантазия о родителях, объединенных в «плохом» совокуплении — или вернее, масса разного рода эмоций — страхов, желаний и вины, которые эта фантазия вызывала — очень сильно нарушала его отношения с обоими родителями и играла важную роль не только для его заболевания, но и для всего развития. Проанализировав эти эмоции, относящиеся к реальным родителям в половом акте, и, в особенности, проанализировав эти интернализованные ситуации, пациент смог ощутить настоящую скорбь по матери. Всю свою жизнь он пытался предотвратить подавленность и горе, вызванные потерей матери, которые брали начало в его инфантильных депрессивных чувствах, и отрицал огромную любовь к ней. Он усиливал ненависть и чувство преследования, потому что не мог вынести страх потери любимой матери. Когда тревоги, вызванные его собственной деструктивностью, ослабли, и увеличилась его уверенность в том, что он в состоянии восстановить мать и сохранить ее, уменьшилось чувство преследования, и любовь постепенно вышла на передний план. Вместе с любовью усиливалось чувство горя, и тоска по матери, которую он подавлял и отрицал с самых первых дней. Пока он переживал скорбь и испытывал горе и отчаяние, его глубоко погребенная любовь к матери проявлялась все сильнее и сильнее, и его отношение к обоим родителям изменилось. Однажды он заговорил о них в связи с одним приятным детским воспоминанием и сказал: «Мои милые старые родители…» — он испытал новое чувство. Я описала здесь глубинные причины неспособности индивида успешно преодолеть инфантильную депрессивную позицию. Эта неудача может впоследствии вылиться в депрессивные расстройства, манию или паранойю. Я указала один или два способа, которыми эго пытается избежать страданий, связанных с депрессивной позицией, а именно обращение к внутренним хорошим объектам (которое может привести к серьезному психозу) и обращение к внешним хорошим объектам (которое может найти выход в неврозе). Существует, однако, много способов, основанных на обсессивных, маниакальных и параноидных защитах, которые пропорционально варьируются от индивида к индивиду. По моему опыту они служат одной и той же цели — избежать страданий, связанных с депрессивной позицией. (Все эти способы, как я отмечала, в той или иной степени используются при нормальном развитии.) Это можно с очевидностью наблюдать при анализе людей, которым не удается испытать скорбь. Чувствуя себя не в состоянии спасти и надежно восстановить любимые объекты внутри себя, они вынуждены отворачиваться от них и отрицать свою любовь к ним. В одних случаях все эмоции этих людей становятся более сдержанными, в других заглушается только любовь, а ненависть возрастает. В то же самое время эго использует разные способы борьбы с параноидными страхами (которые усиливаются пропорционально усилению ненависти). Например, внутренние «плохие» объекты маниакально подчиняются, фиксируются и в то же время отрицаются и проецируются во внешний мир. Некоторые люди, которые не в состоянии переживать скорбь, могут избежать вспышки маниакально-депрессивного расстройства, только строго ограничив свою эмоциональную жизнь, что обедняет личность в целом. Могут ли люди такого типа достичь определенного психического баланса, часто зависит от того, как взаимодействуют их различные защиты, и от того, способны ли эти люди направить куда-либо часть любви, которая отрицается по отношению к утраченным объектам. Отношения с людьми, которые не слишком затрагивают утраченный объект, интерес к различным предметам и событиям может поглотить часть любви, принадлежавшей утраченному объекту. Хотя этим отношениям и сублимации будут присущи маниакальные и параноидные черты, они могут, тем не менее, предложить некоторое утешение и облегчение вины, потому что через них утраченный любимый объект, который был отвергнут и, тем самым, вновь уничтожен, в некотором роде восстанавливается и удерживается в бессознательном. Если в результате анализа у наших пациентов уменьшается тревога, вызванная деструктивными и преследующими внутренними родителями, ненависть и другие тревоги также уменьшаются и пациенты оказываются в состоянии пересмотреть свое отношение к родителям — независимо от того, живы они или мертвы — и в некотором смысле реабилитировать их, даже если у них были причины для реальных обид. Возросшая терпимость делает возможным более надежно установить «хорошие» родительские фигуры рядом с «плохими» внутренними объектами или, вернее, смягчить страх перед «плохими» объектами усилением доверия к «хорошим». Пациенты оказываются в состоянии переживать эмоции — печаль, вину и горе, также как и любовь, и доверие — пройти через скорбь, преодолеть ее, и, в конечном счете, преодолеть инфантильную депрессивную позицию, с которой им не удалось справиться в детстве. В заключение. При нормальной скорби также как и при ненормальной скорби и маниакально-депрессивных состояниях инфантильная депрессивная позиция реактиви-руется. Природа сложных чувств, фантазий и тревог, которые понимаются под этим термином, подтверждает мою точку зрения, что ребенок в раннем развитии проходит через временную маниакально-депрессивную стадию, также как и через стадию скорби, которая смягчается инфантильным неврозом. По окончании инфантильного невроза депрессивная позиция преодолена. Фундаментальное отличие нормальной скорби с одной стороны от ненормальной скорби и маниакально-депрессивных состояний с другой стороны заключается в следующем. И страдающий маниакально-депрессивным расстройством, и человек, которому не удается преодолеть скорбь, хоть они и пользуются разными защитами, оба не смогли в раннем детстве установить «хорошие» внутренние объекты и ощутить безопасность в своем внутреннем мире. Им так и не удалось преодолеть инфантильную депрессивную позицию. При нормальной скорби ранняя депрессивная позиция, которая оживает в результате потери любимого объекта, снова смягчается и преодолевается способами, схожими с теми, к которым эго прибегало в детстве. Индивид восстанавливает реально потерянный любимый объект; но в то же самое время он восстанавливает внутри себя первые любимые объекты — в конечном счете, «хороших родителей» — которые, когда произошла реальная потеря, тоже оказались в опасности. Восстановив внутри себя «хороших» родителей, также как и недавно потерянного человека, и отстроив заново внутренний мир, которому угрожал распад и уничтожение, скорбящий преодолевает горе, вновь приобретает чувство безопасности и достигает подлинной гармонии и мира.

 

Клинический обзор идей Кляйн и Биона.

Первые шесть глав данной книги посвящены Мелани
Кляйн.
Основой для них, как и для глав, базирующихся на рабо-
тах Уилфреда Биона, стал цикл «Дни публичных лекций», кон-
ференций, проводимых в Институте психоанализа в Лондоне.
Первый «День Кляйн» был представлен лекциями Патрисии
Дэниэл, Роналда Бриттона и Майкла Фельдмана; во второй
день выступали Ирма Бренман Пик, Джон Стайнер и Элизабет
Ботт Спиллиус. В «День Биона» были включены лекции Эдны
О’Шонесси, Рут Ризенберг Малколм и Роналда Бриттона. Эти
открытые лекции предназначены для того, чтобы привлечь
к психоанализу внимание более широкой аудитории. В опуб-
ликованных здесь лекциях не ставились задачи дать всеобъ-
емлющее представление о работах Кляйн и Биона, они были
направлены на то, чтобы на живом клиническом материале
представить некоторые из наиболее интересных и важных
идей людям, мало знакомым с ними. Поэтому особое значение
уделялось тому, чтобы показать, как эти идеи и теории при-
меняются на практике работающими сегодня аналитиками.
В лекциях показано, что некоторые исходные идеи Кляйн ис-
пользуются сегодня почти так же, как применяла их она сама,
тогда как другие идеи развивались и изменялись, и это свиде-
тельствует о том, что психоанализ, как и положено, является
живой наукой и живым методом лечения. Поскольку предпо-
лагалось, что лекции будут посвящены непосредственно идеям
Кляйн и Биона, большинство авторов сборника не стремились
обсуждать взгляды других современных психоаналитиков.

Введение
Описание жизненного пути Мелани Кляйн можно найти
у Сигал (Segal, 1979) и Гросскурта (Grosskurth, 1986), общее
введение к изложению ее идей – у Сигал (Segal, 1973).
Словарь Хиншелвуда (Hinshelwood, 1989) охватывает все
понятия Кляйн; он особенно полезен для понимания ее ран-
них идей. Спиллиус (Spillius, 1988) сделала подборку и снаб-
дила комментариями серию статей, написанных британскими
последователями Кляйн между 1950 и 1988 годами, в кото-
рых отражены некоторые изменения и преемственность в ис-
пользовании ее идей. Работу Кляйн критиковали многие бри-
танские аналитики и американские эго-психологи; Кернберг
(Kernberg, 1969) резюмировал эту критику, а Йорк (Yorke, 1971)
и Гринсон (Greenson, 1974) впоследствии присоединили свои
критические замечания. Работа Кляйн постепенно обретает
большую известность, и различные авторы, например Грин-
берг и Митчел (Greenberg and Mitchell, 1983), Фрош (Frosh, 1987),
Хьюгес (Hughes, 1989), составили резюме и комментарии к ней.
Мелани Кляйн (урожденная Райзес) родилась в Вене
в 1882 году в семье небогатого врача. Большая часть ее детст-
ва прошла в Вене; и хотя у нее были определенные культурные
интересы, она никогда не встречалась там с Фрейдом, что, воз-
можно, показывает, как невелико было психоаналитическое
сообщество в начале ХХ века. Ей было за тридцать, когда она
открыла психоанализ. Она рано вышла замуж, похоже, по-
жертвовав ради замужества возможностью получить универ-
ситетское образование. Брак не был счастливым и не оправ-
дал надежд, тем более что по причине места работы мужа она
была вынуждена жить в очень маленьком провинциальном
городке, небогатом культурными событиями, где чувствова-
ла себя одинокой и лишенной той интеллектуальной жизни,
которая была у нее в Вене. В 1910 году она уехала в Будапешт,
в то время процветающий и влиятельный город в центре Авст-
ро-Венгерской империи, где имелась значительная психо-
аналитическая группа. Здесь она открыла для себя Фрейда:
она была очарована, прочитав его статью «О сновидениях».
Кляйн писала о том времени: «Это было то, к чему я стреми-
лась, по крайней мере, в те годы, когда я так хотела найти

то, что принесло бы мне интеллектуальное и эмоциональное
удовлетворение» (Grosskurth, 1986, р. 69). Она стала прохо-
дить анализ у Ференци отчасти из интереса, но и чувствуя
потребность в помощи. Она произвела впечатление на Ферен-
ци, и он поощрял ее, особенно ее работу с детьми, еще только
зарождавшуюся в то время. В 1921 году она переехала в Бер-
лин, где Абрахам, ее учитель и позднее аналитик, поддержи-
вал ее. Его самого очень интересовали ранние инфантиль-
ные процессы, обнаруженные им у пациентов. Работа Кляйн
с маленькими детьми подкрепляла и дополняла его идеи. Она
очень нуждалась в его поддержке, поскольку ее идеи уже тогда
вызывали серьезные разногласия в Берлине. После его смерти
в 1925 году ее положение еще более усложнилось. Проблема
отчасти была в том, что Берлинское общество смотрело на Ве-
ну как на первоисточник психоанализа и там работала с деть-
ми Анна Фрейд, используя абсолютно другой подход. Поэтому
Кляйн все более и более ощущала себя в изоляции, находясь
в Берлине. С другой стороны, Англия была более независима
от Вены, и там во всяком случае уже проявляли интерес к ее
работе. Джонс и другие специалисты изучали раннее разви-
тие ребенка и первичную психическую жизнь, а Аликс Стрэчи,
который встречался с Кляйн в Берлине (Meisel and Kendrick,
1986), способствовал тому, чтобы она прочитала лекции в Лон-
доне в 1925 году; они нашли там горячий прием, что привело
ее к решению поселиться в Лондоне.
Кляйн писала о том времени:
В 1925 году мне представилась замечательная возмож-
ность говорить перед заинтересованной и благодарной
аудиторией в Лондоне. Все члены присутствовали в до-
ме д-ра Стивена… Три недели, проведенные в Лондоне,
были одним из самых счастливых периодов моей жини.
Я встретила столько дружелюбия, гостеприимства и ин-
тереса и очень полюбила англичан. Это правда, что потом
не всегда все складывалось так удачно, но эти три недели
были очень важны для моего решения жить в Англии.
(Grosskurth, 1986, р. 157)

Она быстро вошла в Британское общество и продолжила ра-
боту над своими идеями о ранней психической жизни, уделяя
особое внимание работе с детьми. Вначале она во многом раз-
деляла взгляды Фрейда и Абрахама (см. главу 1), но к середине
1930-х годов начала развивать собственные уникальные идеи.
Вполне радикальные, содержащие вызов, эти идеи неизменно
вызывали разногласия в Британском обществе, что усилилось
с приездом венских аналитиков, особенно Анны Фрейд с от-
цом, бежавших, как и другие, от нацистского преследования.
(Информацию о полемике Фрейд–Кляйн в 1941–1945 гг. см.:
King and Steiner, 1990.)
Несмотря на разногласия, Британское общество сохрани-
ло единство, и Кляйн продолжала развивать свои идеи и разра-
батывать теоретические положения до конца жизни. Ее работа
о зависти была опубликована, когда ей было далеко за 70. Она
умерла в 1960 году, в один из дней, когда читала заключитель-
ную корректуру своей последней работы об анализе ребенка
«Ричарда», названной «Рассказ о детском анализе» (1960).
Главная особенность сделанного Кляйн вклада в психо-
анализ в том, что с самого начала это было изучение и лечение
детей. Она разработала игровую технику (Klein, 1955), которая
открыла новый мир эмпатийного понимания чувств и фан-
тазий маленьких детей. Вначале Кляйн была потрясена тем,
что некоторые фантазии этих детей содержали агрессивность
и насилие, так же как предыдущее поколение было шокиро-
вано тем, что Фрейд обнаружил детскую сексуальность. Под-
держка Абрахама, открытия и разработки концепций Фрейда,
особенно, возможно, «Я и Оно» (Freud, 1923а), способство-
вали тому, что она вскоре уверенно сделала открытие: даже
у очень маленьких детей имеется раннее и очень суровое Су-
пер-Эго, являющееся, по ее мнению, результатом проекции
их собственных жестоких импульсов в мать и отца, в «первич-
ные объекты» (Klein, 1927, 1928). Все большее внимание она
уделяла роли интроекции и проекции в психическом разви-
тии и разработала новые взгляды на процесс формирования
символа и на то, как тревога может тормозить этот процесс
(Klein, 1930).

Первая глава данной книги, «Детский анализ и понятие
бессознательной фантазии», написанная Патрисией Дэниэл,
начинается с краткого рассмотрения техники детского ана-
лиза Кляйн и того, каким образом этот новый метод давал ей
возможность опираться на работы Фрейда и других аналити-
ков, в особенности Абрахама. Пристальное внимание уделено
идеям интроекции и развитию понятия внутреннего мира,
создаваемого процессами проекции и интроекции. Дэниэл
описывает, каким образом Кляйн связывает это с первичны-
ми оральными и анальными фантазиями о материнском те-
ле, и подходит к подробному рассмотрению бессознательной
фантазии и символизма, лежащих в основе всех последующих
процессов развития, таких как эдипов комплекс (см. главу 3).
Дэниэл иллюстрирует эти идеи клиническими примерами
как из работ Кляйн, так и из собственной практики, исполь-
зуя в основном материал работы с детьми.
Кляйн считала, что ранние отношения с первичными
объектами, сформированные проекцией и интроекцией, со-
здают большую часть внутреннего мира индивида и что эти
ранние отношения проявляются во всех других отношениях
с людьми, особенно с аналитиком:
Временами отношение к психоаналитику даже у взрослых
отмечено чертами, присущими детям, такими как чрез-
мерная зависимость и потребность в руководстве и одно-
временно абсолютно иррациональное недоверие. Делать
выводы о прошлом на основании этих манифестаций есть
одна из составляющих психоаналитической техники.
(Klein, 1959, р. 243)
Во второй главе, «Возникновение ранних объектных отно-
шений в психоаналитическом сеттинге», Ирма Бренман Пик
показывает, как в различных аналитических ситуациях появ-
ляются ранние объектные отношения, порой скрытые и ед-
ва уловимые, порой напоминающие взрыв. Она исследует,
как пациенты относятся к своим объектам, то отстраняясь
от них, стараясь защитить себя, то открыто встречаясь с ни-
ми. Она обсуждает, каким образом особенность восприятия

пациентом аналитика способствует пониманию аналитиком
объектных отношений пациента. Главным для нее становится
вопрос: «Кем является аналитик для пациента в тот или иной
конкретный момент?». Примеры из ее практики – случаи
детей и взрослых – охватывают весь диапазон нарушений:
от бессловесного, умственно отсталого аутичного ребенка
до взрослых пациентов, во многом успешных, но в тонкостях
отношений к аналитику отчетливо обнаруживающих свои
первичные объектные отношения.
Выраженное новаторство ранней работы Кляйн заключа-
лось в том, что ее игровая техника с детьми открывала новые
виды материала; было очевидно, что она развивает собст-
венные идеи, такие как более раннее датирование Супер-Эго
и эдипова комплекса, но в период с 1919 по 1935 год ее базовая
теория, модель психики и психического развития, по сути, бы-
ли близки теориям Фрейда и Абрахама. В частности, она следо-
вала представлению Абрахама о фазах либидо (Abraham, 1924).
Однако в 1935 году она опубликовала статью под названием
«Вклад в психогенез маниакально-депрессивных состояний»,
показавшую, что ее идеи содержат новый элемент теории.
В этой статье она выдвинула следующую идею: младенец про-
ходит через процесс понимания того, что объекты, которые
он любит, и объекты, которые ненавидит, в действительнос-
ти – один и тот же человек; частичные объекты признаются
целыми (не только грудь, но вся мать); младенец осознает свое
беспокойство за объект, чувствует вину за психические атаки
на свой объект и страстно желает исправить причиненный
вред. Тревогу, связанную с повреждением и потерей, Кляйн
назвала «депрессивной тревогой» и в общих чертах намети-
ла специфические защиты от этой тревоги. Кляйн полагала,
что совокупность таких тревог, защит и объектных отношений
возникает во второй четверти первого года жизни; она назва-
ла этот процесс «депрессивной позицией», а не депрессивной
фазой, для того чтобы подчеркнуть то, в чем была убеждена:
индивид не просто проходит через эту фазу и оставляет ее по-
зади как точку фисации- на протяжении всей жизни осуществ-
ляется постоянное колебание то в сторону тревог и защит

депрессивной позиции, то в противоположную от них сторону
(Klein, 1935, 1940). С течением времени последователи Кляйн
смогли использовать ее понятие депрессивной позиции в пол-
ном объеме, хотя они меньше, чем Кляйн, озабочены установ-
лением точного момента возникновения ее во младенчестве.
В главе 3, «Эдипова ситуация и депрессивная позиция», Ро-
налд Бриттон берет фрейдовский «ядерный комплекс» – эдипов
комплекс – и показывает, как Кляйн связывает его со своим
понятием депрессивной позиции, которое порой считается
ее наиболее значительным вкладом в психоанализ. Затем он
описывает историю и развитие депрессивной позиции и эди-
пова комплекса и показывает их абсолютную зависимость друг
от друга. Способность отказаться от единоличного обладания
одним из родителей и признание реальности родительской па-
ры, другими словами, предпосылка для переработки эдипова
комплекса зависит от достижения задач депрессивной пози-
ции, а именно принятия отдельного существования объекта
и последующих чувств зависти и ревности, в которые это при-
нятие повергает. Принятие отдельности объекта подразуме-
вает принятие реальности других отношений объекта, в осо-
бенности отношений между родителями. Бриттон обсуждает
защиты от этого принятия. Он приводит ряд подробных кли-
нических примеров из своей работы со взрослыми и детьми.
После бури, которую вызвала концепция депрессивной
позиции, и дискуссии по противоречиям, имевшей место
в начале 1940-х годов, Кляйн в статье 1946 года «Заметки
о некоторых шизоидных механизмах» представила еще одну
совершенно новую идею. В этой статье она описывает «па-
раноидно-шизоидную позицию», отличающуюся тревогами
преследования, связанными с угрозой для индивида (в от-
личие от характерной для депрессивной позиции тревоги,
связанной с угрозой для объекта). Она описывает типичные
для параноидно-шизоидной позиции защиты, особенно рас-
щепление объекта на хороший и плохой и соответствующее
ему расщепление Эго на хорошее и плохое; они сопровожда-
ются фантазиями, вызванными проекцией в объект частей
Эго (и/или частей внутренних объектов); этим вызванным

проекцией фантазиям сопутствует идентификация внешнего
объекта со спроецированными в него частями Эго или вну-
треннего объекта (проективная идентификация); она пишет
и о других защитах: всемогуществе, идеализации и отрицании.
Она подчеркивает также, что фантазии, вызванные проекци-
ями и интроекциями, с самого начала жизни воздействуют
друг на друга и создают внутренний мир, в котором есть я
и объект. И снова она не рассматривает параноидно-шизоид-
ную позицию как фазу, хотя описывает ее как атрибут самого
раннего младенчества. По ее мнению, на протяжении всей
жизни происходит постоянное колебание между параноидно-
шизоидной и депрессивной позициями.
В главе 4, «Равновесие между параноидно-шизоидной
и депрессивной позициями», Джон Стайнер описывает обе эти
позиции и различные защиты от тревоги, которые существуют
в каждой из них. Затем он переходит к описанию равновесия
между двумя позициями, делая акцент на том, что выбором
термина «позиция» Кляйн отстраняется от понятий «стадия»
или «фаза» Фрейда и Абрахама. Для обозначения динамичес-
кой природы равновесия он использует химическую запись
Биона PS↔D*
. Стайнер высказывает идею о том, что в каждой
из позиций имеется дополнительное разделениие. Параноид-
но-шизоидная позиция представляет собой континуум между
нормальным расщеплением, необходимым для здорового раз-
вития, и патологической фрагментацией, ведущей к фомиро-
ванию «странных объектов» (Bion, 1957), с чем связаны более
серьезные нарушения в дальнейшей жизни. Внутри депрес-
сивной позиции есть состояние, управляемое страхом потери
объекта, которое может быть связано с отрицанием психи-
ческой реальности, и состояние, при котором возможно пере-
живание потери объекта, ведущее к обогащению личности.
Эти состояния внутри депрессивной позиции тесно связаны
с работой скорби, и Стайнер достаточно подробно, учитывая
работы Фрейда и Кляйн, обсуждает скорбь и ее отношение
к депрессивной позиции. Соответствующие клинические
* PS (paranoid-schizoid) – параноидно-шизоидная; D – depressive –
депрессивная. – Прим. пер.

иллюстрации позволяют увидеть эти разные типы психичес-
кой организации.
Как было сказано выше, Кляйн выдвинула идею проектив-
ной идентификации в ходе обсуждения параноидно-шизоид-
ной позиции. Для нее эта идея не являлась особо важной, но
о ней было сказано и написано больше, чем о любом другом
понятии, предложенном ею. В главе 5, «Клинические проявле-
ния проективной идентификации», Элизабет Ботт Спиллиус
описывает понятие проективной идентификации Кляйн и то,
как оно развивалось и совершенствовалось, особенно Бионом
и Джозеф. При этом она говорит о трех вариантах использо-
вания идеи проективной идентификации кляйнианскими
(и другими) аналитиками, особенно в Британии. В первона-
чальной трактовке Кляйн акцент делался на том, что проек-
тивная идентификация является бессознательной фантазией,
влияющей на то, как пациент воспринимает аналитика. Бион,
помимо этого, обращает внимание на то, каким образом дейст-
вия пациента могут иногда заставить аналитика испытывать
те чувства, которые пациент часто бессознательно ждет от не-
го . Джозеф, расширяя бионовский подход, исследует, каким
образом пациент постоянно, хотя бессознательно, «подтал-
кивает» аналитика к импульсивным действиям, соответст-
вующим внутренней ситуации пациента. Спиллиус делает
акцент на том, что в центре внимания этих более поздних
разработок находится постоянное, непрекращающееся вза-
имодействие между пациентом и аналитиком.
Она отмечает также, что видит мало клинической поль-
зы от попыток объявить какую-то из моделей «правильной»,
более того, от попыток провести различия между проекцией
и проективной идентификацией; она считает, что все три мо-
дели являются надежным способом понимания клинического
материала и что все три могут использоваться одним и тем же
аналитиком в разное время, иногда в одной и той же сессии.
Предмет обсуждения Майкла Фельдмана в главе 6, «Рас-
щепление и проективная идентификация», в значительной
мере совпадает с таковым в главе 5. (Эти лекции были прочи-
таны в разные дни.) Фельдман рассматривает кляйнианскую

теорию проективной идентификации и раннего расщепления,
делая особый акцент на сопровождающем эти процессы рас-
щеплении Эго, а также на расщеплении и проецировании вну-
тренних объектов. Проецируются не только свои плохие части.
Я может избавляться от хороших частей, но в случае чрезмер-
ности этого процесса может возникнуть сверхзависимость
от внешнего объекта. Чтобы объяснить процесс проективной
идентификации, Фельдман дает подробные клинические при-
меры и описывает фрагменты анализа трех пациентов. В пер-
вом показано, как пациент поспешно проецирует в аналитика
спутанную и униженную часть себя; в данном случае пациент
в ответ на интерпретцию смог вновь обрести эту часть. Второй
пациент обнаруживает другую важную и относительно недав-
но описанную сторону проективной идентификации – прово-
цирование аналитика на воспроизведение ранних объектных
отношений; но не повторение этих отношений, а их интерпре-
тация дает возможность изменить первоначальное состояние.
В третьем случае аналитика, как бы он ни поступал, при-
нуждали к действию. Таким образом, Фельдман показывает,
как теория проективной идентификации Мелани Кляйн, осо-
бенно в модификации Биона, Розенфельда и Джозеф, сегодня
широко используется в клинической работе.
Эти шесть глав убедительно показывают, что последова-
тели Кляйн, особенно Сигал, Бион, Розенфельд и Джозеф, раз-
вили и в некоторых случаях видоизменили первоначальные
формулировки Кляйн, но что эти формулировки остаются
для них основным источником вдохновения (Spillius, 1988).
Последней значительной работой Кляйн, снова вызвав-
шей серьезные разногласия, была книга 1957 года «Зависть
и благодарность», которую высоко оценили ее последователи,
особенно Бион, чья работа является предметом обсуждения
последних трех глав этой книги.
До сих пор нет полной биографии и/или обзора творчест-
ва Биона. Его автобиография «Долгие выходные» (1985) яв-
ляется в высшей степени уникальным повествованием о его
ранней жизни, школьных годах и травматическом и героичес-
ком опыте командира танка во время Первой мировой войны.

Частичные описания его работы есть у Мельтцера (1978), Грин-
берга и др. (1975), Вильямса (1983) и Гротштейна (1981б).
Бион родился в 1897 году в индийском городе Муттра,
где его отец был иженером и управляющим. Индия произве-
ла на него неизгладимое впечатление, и среди произведений,
на которые он часто ссылался в своей работе, была «Бхага-
вадгита». В возрасте 8 лет его разлучили с семьей, отправив
в Англию учиться в школе, что было печальным обычаем того
времени. Во время Первой мировой войны Бион вступил в Ко-
ролевский танковый корпус и был участником многих воен-
ных действий, получил две высокие награды за храбрость, хотя
потом в книге «Воспоминание о будущем» (1975) он поясняет,
что то, что происходит в хаосе и ужасе войны, очень спутанно
и непонятно, а впоследствии переиначивается и искажается
в попытке найти смысл там, где его нет. Очевидно, что эти
впечатления оказали сильное влияние на него, и можно на-
блюдать, как они постоянно отражаются в его психоанали-
тических произведениях, особенно касающихся психотичес-
ких состояний. Бион поступил в Оксфорд, где проявил себя
отличным спортсменом и защитил диплом по современной
истории. После недолгого периода преподавания, уже интере-
суясь психоанализом, он поступил в больницу при универси-
тетском колледже в Лондоне и стал изучать медицину, чтобы
профессионально заниматься психоанализом. Одно время
Бион работал у Уилфреда Троттера – хирурга, проявляющего
глубокий интерес к психологии, известного благодаря книге
о группах «Инстинкты толпы во время мира и войны», на ко-
торую Бион опирался при написании своей книги о группах.
Получив квалификацию, Бион стал заниматься психи-
атрией и уже вскоре работал в Тавистокской клинике, начав
анализ у Джона Рикмана. Его психоаналитическое обучение
было прервано Второй мирововй войной, во время которой
он активно применял и развивал свои идеи об использова-
нии групп в лечении психологических травм и при отборе
офицерского состава, и эта ранняя работа с группами стала
темой его первой статьи (Bion, 1943). После войны он завер-
шил свое психоаналитическое обучение в анализе с Мелани

Кляйн, который оказал сильное влияние на его развитие в ка-
честве аналитика.
В начале 1950-х годов работа с группами, которой он пре-
имущественно занимался во время войны и в Тавистокской
клинике (Bion, 1961), уступила место исключительно психо-
аналитическим исследованиям. Под влиянием статьи Мелани
Кляйн «Заметки о некоторых шизоидных механизмах» (1946)
Бион, наряду с другими кляйнианскими аналитиками того
времени, в особенности Гербертом Розенфельдом и Ханной
Сигал, анализировал многих психотических и пограничных
пациентов. Эта работа послужила основой для некоторых
важных статей, особенно таких как «Отличие психотичес-
ких личностей от непсихотических» (1957), «О высокомерии»
(1958), «Нападение на связь» (1959) и «Теория мышления»
(1962а). Бионовские идеи психоза трудно отнести к какой-ли-
бо из психоаналитических классификаций теории психоза;
одна из них известна как теория «защит» и теория «дефи-
цита» и подробно описана Лондоном (1973) как «унитарная»
(см.: Arlow and Brenner, 1969); а другая – как «специфическая»
теория (Katan, 1979; Frosch, 1983; Yorke, Wieseberg and Freeman,
1989; Grotstein, 1977). Подобно «унитарным» теорети-
кам, Бион пытается разработать общую модель мышления,
охватывающую как невроз, так и психоз; но он подчеркивает
также, что индивиды, которые, в силу конституциональных
особенностей или особенностей окружения, перманентно
не способны переносить фрустрацию, которые эвакуируют
фрустрацию и плохие переживания (что приводит к невоз-
можности развить элементарные мыслительные способности),
оказываются в силу этого в психическом состоянии, подобном
тому, что приверженцы «специфической» школы описывают
как базовое нарушение психической репрезентации.
В 1950-е и 1960-е годы Бион был известным членом Бри-
танского психоаналитического общества, а с 1962 по 1965
его президентом. В 1960-е он обобщил большую часть сво-
ей предыдущей работы, начав с книги «Обучение на опыте»
(1962b), за которой последовали «Элементы психоанализа»
(1963), «Трансформации» (1965) и «Внимание и интерпретация»

(1970); все эти книги развивали идеи, выдвинутые в работе
«Теория мышления». В 1968 году Бион отошел от активной
деятельности в Британском обществе и переехал в Лос-Анд-
желес, где продолжал писать, практиковать, обучать и разви-
вать идеи вплоть до возвращения в Англию незадолго до своей
внезапной болезни и смерти в конце 1979 года.
Работа Биона оказала серьезное влияние на клиническую
практику всех кляйнианских психоаналитиков Британского
психоаналитического общества, а также на многих из тех,
кто является членом Независимой группы и Современной
фрейдовской группы. Многие аналитики, которые не очень
хорошо знакомы с работой Биона, тем не менее используют
его идеи, как используют в своей практике идеи Кляйн. Тем,
кто не воспитан в этой аналитической традиции, часто труд-
но полностью понять то, о чем пишет Бион, и немаловажную
роль играет здесь то, что он пытается писать о таких эмоцио-
нальных состояниях, которые трудно поддаются словесному
описанию.
На значительную часть описанной в данной книге кли-
нической работы, как и на некоторые идеи в главах по Кляйн,
оказал влияние Бион. Так, использование записи PS↔D и то-
го, что она выражает динамический характер отношений
между параноидно-шизоидной и депрессивной позициями,
описанный Стайнером в главе 4, является результатом разви-
тия Бионом идей Кляйн. Описание Спиллиус призошедших
со времен Кляйн изменений в использовании термина «про-
ективная идентификация» и того, как часто при этом учиты-
вается контрперенос, проистекает из бионовского понятия
«контейнера» и «контейнируемого» (Bion, 1962b), подробно
обсуждаемого Бриттоном в главе 8. В задачи трех следующих
глав, посвященных Биону, не входит «охватить» всего Биона;
они, скорее, помогают читателям увидеть, как британские ана-
литики кляйнианского направления стараются клинически
использовать его идеи.
Как было сказано выше, на ранних этапах психоана-
литического формирования Бион работал с пограничными
и психотическими пациентами, и именно в этот период были

намечены его идеи о природе психотической личности, осо-
бенно в статье «Отличие психотических личностей от непси-
хотических». В главе 7, «Психоз: безмыслие странного мира»,
Эдна О’Шонесси пишет об этом и показывает, как фрейдовская
идея «принципа удовольствия» используется в структуре объ-
ектных отношений. Человек, стремящийся защититься от бо-
ли и фрустрации, мобилизует фантазию, согласно которой
не только неприятные переживания проецируются в объект –
он полагает, что избавляется и от той части психики, которая
может регистрировать эти переживания. Если продолжать
обращаться с переживаниями подобным образом, то психи-
ка не сможет создать аппарат – Эго, способный делать что-ли-
бо, кроме как избавлять себя от неприятных переживаний,
и следствием этого становится потеря ощущения реальности;
такое непрерывное проецирование плохих чувств ведет к со-
зданию психического мира пугающих преследующих объек-
тов, и тогда Я предпринимает все более и более решительные
меры для того, чтоб защититься от них. Эдна О’Шонесси пишет,
что Бион обращал особое внимание на существование фунда-
ментального различия между представлением о мире у психо-
тической и непсихотической личности либо у психотической
и непсихотической части личности, а именно: психотическое
функционирование находится во власти процессов фрагмента-
ции и изгнания средств познания реальности – чувств, созна-
ния, мышления, то есть именно того, что защищает психику
от психоза. Она говорит о предпосылках – конституциональ-
ных и созданных окружением, которые, как считал Бион, не-
отвратимо приводят к развитию психоза, и подчеркивает,
что даже лучшие из матерей, несмотря на то, что облегчают
состояние, могут одновременно провоцировать зависть своей
способностью устоять и таким образом все равно вести к из-
мененным и нарушенным отношениям. Вероятно, психотик
воспринимает первичный объект совсем не как кормящий;
для него это особого рода грудь – жадная, похожая на влага-
лище, которая лишает взаимодействие смысла. Поэтому оче-
видно, что лечение психотических пациентов – это огромная
и трудная работа, но О’Шонесси подчеркивает мнение Биона,
что, если такие пациенты находятся в терапии или в анали-
зе, они поддаются лечению, несмотря на то, что объективно
во многом отличаются от невротических пациентов. Анализ
представляет собой колебательные движения то в сторону
аномальной депрессивной позиции, то в сторону аномальной
параноидно-шизоидной позиции, но при этом идет постепен-
ное развитие способности к более гуманистическому контак-
ту с объектом. О’Шонесси иллюстрирует это материалом двух
пациентов с преобладанием психотических частей личности.
Изгнание средств познания реальности заметно контр-
астирует с другим стремлением, возникающим, как счита-
ет Бион, очень рано, со стремлением не только любить (L)*
или ненавидеть (H)†
объект, но также знать его и быть по-
знанным им (K)‡
. Именно это базисное человеческое стремле-
ние знать и стремление к тому, чтобы знали тебя, ведет к по-
пыткам переносить фрустрацию. Такая толерантность ведет
к тому, чтобы не использовать проективную идентификацию
для избавления от фрустрации, а напротив, к тому, чтобы вы-
держивать состояние «без груди» – как Бион часто называет
его, и это состояние является зачаточным «мышлением».
В главе 8, «Удержать в голове», Бриттон показывает, что,
согласно бионовской модели мышления, способность выдер-
жать отсутствующий объект, выдержать «без груди» может
возникнуть лишь, если младенец в самом начале ощущает
(и может выдерживать это ощущение), что объект способен
позволить проекцию; то есть объект, который можно нена-
видеть или как угодно провоцировать и который может до-
статочно долго выдерживать это и быть в состоянии отве-
тить таким образом, чтобы у младенца появилось ощущение,
что какие-то его плохие, спроецированные чувства были смяг-
чены матерью. Если мать может дать это и если младенец
способен почувствовать, что подобный опыт «контейнирует»
его, он со временем сможет интроецировать эту функцию,
* L (love) – любовь.
† H (hate) – ненависть.
‡ K (knowledge) – познание.
равно как и специфический материнский ответ. Именно это
Бион называет «альфа-функцией» – основной составляющей
зачаточного мышления. Бриттон отчетливо иллюстрирует,
что происходит, когда в младенчестве нет такого объекта.
Идеи Биона о контейнировании и отсутствии контейни-
рования способствуют большему пониманию аналитиком
того, что происходит на аналитической сессии, поскольку эти
идеи позволяют рассматривать проективную идентификацию
как примитивный, но вполне нормальный способ общения
между младенцем и матерью, а в анализе между анализандом
и аналитиком. В конце Бриттон рассматривает мнение Биона
о том, к чему может приводить неудачное контейнирование.
Подобно О’Шонесси, Бриттон отмечает, что Бион придавал
значение как генотипу, так и окружению. Что касается пси-
хотических пациентов, то здесь, он считает, почти наверня-
ка конституциональный фактор проявляется в виде завис-
ти к контейнирующим функциям матери, и заключает, что
во многих случаях у младенца был невосприимчивый объект,
неспособный чувствовать его проекции. Бриттон делится так-
же собственными идеями относительно влияния отца на то,
будет ли ситуация развиваться во благо или во вред.
Идея о том, что желание «знать» свой объект является
базовым импульсом, рассматривается далее Рут Ризенберг
Малколм в главе 9, «„Как будто“: феномен незнания», в центре
внимания которой находятся представления Биона о мыш-
лении и познании. Бион говорит о знании (К) как об опре-
деляющей связи между Я и объектом; и так же, как завист-
ливое отношение к объекту может поменять связь любовью
на связь ненавистью, завистливое отношение к объекту, ка-
сающееся знания, может превратить желание знать в жела-
ние не знать, сменить К на то, что Бион называет «минус К».
Первичный объект, в котором преобладает минус К, воспри-
нимается не как мать или грудь, которая хочет знать и пони-
мать психическое состояние младенца, а как объект, лиша-
ющий переживания младенца всякого смысла. Имея такой
психический мир, младенец, а при сохранении положения
и взрослый, не способен обучаться на опыте, что показывает
Ризенберг Малколм на клинических примерах нескольких
пациентов, вкладывающих всю силу в то, чтобы удерживать
анализ в неподвижном состоянии. В дополнение она вводит
и рассматривает разновидность защитного расщепления, на-
званного ею «разрезание», и проводит различия между ним
и фрагментацией.
Манера письма Биона находится под сильным влиянием
его идей о природе языка, и он пытается различными спосо-
бами модифицировать свое общение с читателем, что превра-
щает реальное чтение его работ в трудное и зачастую дезор-
ганизующее занятие. Частое использование алгебраических
записей: PS вместо параноидно-шизоидный», D вместо «де-
прессивный», К вместо «знание», «бета-элементы» вместо «хао-
тичные переживания», «альфа-функция» вместо «зачаточное
мышление» – предназначено, по его словам, для того, чтобы
избежать нежелательных ассоциаций и информации, выра-
жающей чувства. Можно поспорить, действительно ли это
полезно, но таков стиль его письма, и это то, с чем сталкива-
ются читатели, когда хотят понять его работу. Есть надежда,
что беглый взгляд на его идеи через клиническую работу трех
современных аналитиков поможет читателю, по крайней мере,
увидеть, что многие считают его открытия очень полезными
для своей практики.
В книге делается попытка дать представление о некото-
рых главных идеях Кляйн и Биона и показать, как они исполь-
зуются и развиваются некоторыми аналитиками в их повсе-
дневной клинической работе. Многие идеи Кляйн и Биона
не были рассмотрены, и многие современные разработки были
обойдены вниманием, но я надеюсь, что настоящая подборка
пробудит читательский интерес.

ПСИХОАНАЛИЗ. ШКОЛА МЕЛАНИ КЛЯЙН.

Превратности психоаналитического понимания Эдипова комплекса
(Фрейд — Кляйн — Сирлз)

В «Я и Оно» (Фрейд, 1923) выделен курсивом абзац, в котором Фрейд подчеркивает, что эдипова фаза завершается формированием суперэго; он подчеркивает, что родители находятся в оппозиции к эдиповым желаниям ребенка, а образующееся в результате этого процесса суперэго является прежде всего суровым и запрещающим:

«Самым общим результатом сексуальной фазы, находящейся во власти Эдипова комплекса, является возникновение некого конденсата, осадка в эго… это изменение эго … противостоит другому содержанию эго как идеал-эго или сверх-я… Так как родители, особенно отец, воспринимаются как препятствие для осуществления эдиповых желаний, то инфантильное эго усиливается себя для выполнения вытеснения тем, что воздвигает такое же препятствие внутри себя. Оно в некотором роде заимствует для этого силу от отца, и это заимствование есть акт с исключительно серьезными последствиями. Сверх-я сохраняет характер отца, и чем сильнее был эдипов комплекс и чем быстрее (под влиянием авторитета, религиозного учения, обучения и чтения) произошло его вытеснение, тем строже сверх-я будет позже царить над я как совесть или, возможно, как бессознательное чувство вины»1.

Г.Сирлз, в своей статье «Эдипова любовь к контрпереносе» (1959)2, утверждает, что «приведенное выше фрейдовское описание более применимо к ребенку, который в дальнейшем скорее станет невротиком или психотиком, чем к «нормальному» ребенку. Поскольку мы предполагаем, что не такого взрослого, который был бы полностью свободен по крайней мере от некоторых невротических трудностей, я допускаю, формулировка Фрейда верна в некоторой степени в каждом случае. Но я уверен, что в той степени, в которой отношения ребенка с его родителями являются здоровыми, он обретает силу для принятие нереализуемости своих эдиповых желаний главным образом не через идентификацию с запрещающим родителем-соперником, но скорее через способствующее усилению эго ощущение, что любимый родитель отвечает на его любовь взаимностью – то есть, отвечает ему как достойному любви и привлекательному индивидууму, как желанному партнеру и объекту любви [conceivably desirable love-partner] – и отказывается от него, только испытывая соответственное чувство утраты (со стороны родителя). Этот отказ, я думаю, опять же есть нечто, что является взаимным переживанием родителя и ребенка, и осуществляется в результате почтительного признания более широкой ограничивающей реальности, реальности, которая не только включает в себя табу, утверждаемое родителем-соперником, но также любовь эдипово желаемым родителем к его супруге или супругу – любовь, которая предвосхитила рождения этого ребенка и которой, в определенном смысле, он обязан самим своим существованием».

«Из такой эдиповой ситуации ребенок выходит, независимо от того, насколько глубокое и болезненное чувство утраты из-за необходимости признания, что он никогда не сможет занять место родителя-соперника и не будет обладать любимым родителем в отношении романтического и эротического характера, в состоянии, отличном от того состояния относительного унижения эго и доминирования супер-эго, описанного Фрейдом. Этот ребенок выходит из эдиповой ситуации с эго, усиленным знанием, что его любовь, хотя и нереализуемая, является взаимной, и пониманием, достигнутым благодаря его отношениям с этим родителем, что он живет в мире, в котором стремления любого индивидуума ограничены реальностью, намного большей, чем он сам».

Сирлз подчеркивает: «Я считаю, что мои взгляды, представленные здесь, не являются попыткой противоречия взглядам Фрейда, но смещением акцента в его взглядах; там, где он подчеркивает, что эдипова фаза в норме имеет результатом главным образом формирование запрещающего суперэго, я считаю, что ее результатом является главным образом в усилении способности эго к тестированию как внутренней, так и внешней реальности».

«Мой опыт работы с невротическими и психотическими пациентам свидетельствует, что в каждом отдельном случае, когда они входили в эдипову фазу в ходе их развития в прошлом, это приводило к ослаблению, а не к усилению эго прежде всего потому, что родитель, к которому была обращена его любовь, был вынужден вытеснять свои ответные чувства к ребенку, в основном имел место [through] механизм бессознательного отрицания важности ребенка. В подобных случаях я скорее чаще, чем реже, обнаруживал признаки, что родитель невольно отыгрывал свои вытесненные желания в форме неподобающе соблазняющего поведения в отношении ребенка; но затем, когда родитель приближался к осознанию таких желаний в самом себе, он обычно начинал вдруг реагировать на ребенка как на нелюбимого, нежеланного».

«Во многих случаях с подобными родителями получалось так, что в силу неразрешенности собственного эдипова комплекса родителя, его брак оказывался неудовлетворительным, а его эмоциональная связь с культурой слишком слабой, чтобы он мог осмелиться признать силу своих ответных чувств к ребенку, когда тот проходит эдипову фазу своего развития. Родитель реагирует на ребенка как свою маленькую мать или отца, т.е. на свой объект переноса, на который направлены вытесненные чувства эдиповой любви этого родителя. Если этот родитель достиг внутренней уверенности в глубине и прочности своей любви к своему жене, и если он ощущает глубокую взаимосвязь с культурой, к которой он принадлежит, включая табу на инцест, которого она придерживается, то он способен участвовать в глубоко чувствуемых, но минимально отыгрываемых, отношениях с ребенком таким образом, который способствует здоровому разрешению эдипова комплекса. Вместо этого, я думаю, в таких случаях эдипов комплекс ребенка остается неразрешенным, потому что ребенок упорно – и нельзя сказать что неестественно – отказывается признать поражение в этих особых семейных обстоятельствах, когда признание эдипова поражения граничит с признанием своей непоправимой личной малоценности и неспособности быть любимым».

«Мне кажется достаточно ясным, в таком случае, что этот ребенок, повзрослев и став невротиком или психотиком, требует от нас успешного разрешения неразрешенного эдипова комплекса: не такого вытеснения желания, отыгрываемого соблазнения и отрицания его значимости, которые он встречал в отношениях со своим родителем, но максимально осознания наших ответных чувств, которые возникают у нас в ответ на его эдиповы желания. Нашей главной задачей, конечно, всегда остается продвижение вперед анализа его переноса, но, то что было только что мной описано, на мой взгляд является оптимальным для такой аналитической работы фоном чувств в аналитике».

Итак, как мы видим, незначительное на первый взгляд смещение акцента в теоретических воззрениях на то, что является наиболее важным результатом прохождения эдиповой фазы, в клинической практике оборачивается кардинальным изменением взгляда на аналитическую ситуацию в целом.

Наиболее пространное изложение взглядов Фрейда на ЭК можно найти в разделе «Типические сновидения» его «Толкования сновидений»3: «Эдип, сын Лая, фиванского царя, и Иокасты, подкидывается своими родителями, так как оракул возвестил отцу, что еще нерожденный им сын будет его убийцей. Эдипа спасают, и он воспитывается при дворе другого царя, пока сам, сомневаясь в своем происхождении, не спрашивает оракула и не получает от него совета избегать родины, так как он должен стать убийцей своего отца и супругом своей матери. По дороге с мнимой родины он встречает царя Лая и убивает его в сражении. Потом подходит к Фивам, разрешает загадку преграждающего путь сфинкса и в благодарность за это избирается на фиванский престол и награждается рукою Иокасты. Долгое время он правит в покое и мире и производит от своей жены-матери двух дочерей и двух сыновей, как вдруг разражается чума, заставляющая фиванцев вновь обратиться к оракулу с вопросом. Здесь-то и начинается трагедия Софокла. Гонец приносит ответ оракула, что чума прекратится, когда из города будет изгнан убийца Лайя. Где же он, однако?»

«Действие трагедии состоит не в чем ином, как в постепенно пробуждающемся и искусно замедляемом раскрытии – аналогичном с процессом психоанализа, — того, что сам Эдип – убийца Лайя, а в то же время и сын Иокасты. Потрясенный своим страшным злодеянием, Эдип ослепляет себя и покидает родину…»

««Царь Эдип» — так называемая трагедия рока; ее трагическое действие покоится на противоречии между всеобъемлющей волей богов и тщетным сопротивлением людей, которым грозит страшное бедствие; подчинение воли, бегство и сознание собственного бессилия – вот в чем должен убедиться потрясенный зритель трагедии. Современные писатели старались достичь той же цели, изображая в своих поэтических творениях указанное противоречие, но развивая его на собственной канве. Зритель, однако, оставался холодным и безучастно смотрел, как, несмотря на все свое сопротивление, невинные люди должны были подчиниться осуществлению тяготевшего над ними проклятия; позднейшие трагедии рока не имели почти никакого успеха».

«Если, однако, «Царь Эдип» потрясает современного человека не менее, чем античного грека, то причина этого значения греческой трагедии не в изображении противоречия между роком и человеческой волей, а в особенностях самой темы, на почве которой изображается это противоречие. Есть, очевидно, голос в нашей душе, который готов признать неотразимую волю рока в «Эдипе»… Судьба его захватывает нас потому, что она могла бы стать нашей собственной судьбой… Всем нам, быть может, суждено направить свое первое сексуальное чувство на мать и первую ненависть … на отца… Царь Эдип, убивший своего отца Лайя и женившийся на своей матери Иокасте, представляет собой лишь осуществление желания нашего детства. Но более счастливые, нежели он, мы сумели отторгнуть наше сексуальное чувство от матери и забыть свою ревность по отношению к отцу… Освещая преступление Эдипа, поэт приводит нас к познанию нашего «я», в котором все еще шевелятся те же импульсы, хотя и в подавленном виде…»

Роль Иокасты упоминается Фрейдом в связи с типическим сновидением о половой связи с матерью: «Иокаста утешает Эдипа, … озабоченного изречением оракула; она напоминает ему о сновидении, которое видят многие, но которое, по ее мнению, не имеет особого значения».

ЭК, как и книгу «Толкование сновидений» принято считать результатом героического самоанализа Фрейда, проведенного им после смерти его отца осенью 1896 года4. Однако, следует заметить, что мучительные переживания Фрейд летом-осенью 1896 года вполне могли быть связаны с холодным приемом его доклада «Этиология истерия», прочитанного им 21апреля 1896 года перед собранием венского Общества неврологов и психиатров. В словаре Овчаренко об этом выступлении говорится так: «Фрейд впервые употребил понятие психоанализ… Повергался бойкоту со стороны коллег из-за развиваемой им сексуальной теории». Заметим, что в этом докладе Фрейд выдвинул теорию раннего совращения, от которой сам же вскоре отказался, заменив ее на теорию инфантильной сексуальности и ЭК, что не помешало ему в «Очерках истории психоанализа» описать этот эпизод так: «Я решился поверить, что на мою долю выпало счастье открыть соотношения особенно важного значения»5.

В день 50-летия коллеги подарили Фрейду медальон, на одной стороне которого изображен профиль основателя психоанализ, а на другой – Эдип, разгадывающий загадку сфинкса. «Когда его ученики подарили ему на пятидесятилетие медальон, надпись на его обратной стороне совпала со словами, которые Фрейд много лет назад в своем воображении представлял написанными на его собственном бюсте в Венском университете (Строка из “Царя Эдипа” Софокла: “Кто решил знаменитую загадку и обрел огромную власть”). Согласно отчету Джонса, “когда Фрейд прочитал надпись, он побледнел и в волнении странным голосом спросил, кто это придумал”. Фрейд мог быть явно суеверным»6. Видимо, именно этот медальон Фрейд любил показывать пациентам после успешного окончания анализа7.

«Эдипов комплекс – это тот локомотив, который промчал триуфальный поезд Фрейда вокруг земного шара», — писал Фриц Виттельс, один из первых учеников Фрейда8. Валерий Лейбин, автор книги «Фрейд, психоанализ и современная западная философия» комментирует: «… придав психоанализу орел скандальной известности»9. «Открытие» ЭК Фрейдом принято описывать в очень ярких красках: «Он добрался до конечной правды. Его невроз после смерти Якоба был вызван тем фактом, что его подсознание считало его виновным в желании убить отца и лечь в постель с матерью!… Он понял, почему потребовалось так много лет, чтобы осознать комплекс Эдипа, — из-за сопротивления… Только тогда, когда он увидел, что впадает в глубокий невроз, он заставил себя, пользуясь анализом, расшатать свое сопротивление и добраться до самой сути»10.

По Фрейду, «в Эдиповском комплексе совпадает начало религии, нравственности, общественности и искусства в полном согласии с данными психоанализа, по которым этот комплекс составляет ядро всех неврозов»11. «ЭК составляет комплексное ядро неврозов, представляя собой существенную часть содержания их… Каждому новорожденному предстоит задача одолеть ЭК; кто не в состоянии это сделать, заболевает неврозом. Успех психоаналитической работы все яснее показывает это значение ЭК: признание его стало тем шиболетом (паролем), по которому можно отличить сторонников психоанализа от его противников»12. В книге «Психология бессознательного» приведен такой комментарий переводчика к слову «шиболет»: «По произношению этого слова жители галаадские во время междоусобной войны с ефремлянами … узнавали ефремлян при переправе через Иордан и убивали их. Ефремляне произносли это слово «сиболет», это была особенность их диалекта»13.

В словарь Лапланша и Понталиса мы находим такое описание классического понимания ЭК: «В своей так называемой позитивной форме это комплекс развертывается так же, как история царя Эдипа, и предполагает желание смерти сопернику того же пола и сексуальное желание, направленное на родителя противоположного пола. В негативной форме, напротив, это любовь к родителю того же пола и ревнивая ненависть к родителю противоположного пола. В той или иной степени обе эти формы образуют ЭК в его завершенном виде… У мальчика именно отцовская «угроза кастрации» приводит в итоге к отказу от инцестуозного объекта, так что ЭК устраняется быстро и решительно. У девочки отношение ЭК к КК совершенно иное: «если у мальчика ЭК подрывается комплексом кастрации, то у девочки, наоборот, комплекс кастрации создает саму возможность ЭК и приводит к его возникновению»… Следовательно, в этом случае четко указать момент угасания ЭК гораздо сложнее»14. По определению, данному в том же словаре, КК основан на фантазме кастрации как ответе ребенка на загадку анатомического различия полов15 («Страх за пенис у мальчика, зависть из-за пениса у девочки»16).

С ЭК связано множество ошибок в понимании теории и практики психоанализа. В частности, О.Феничел пишет: «Часто спрашивают, почему теоретическое знание о смысле и механизмах неврозов нельзя применить для уменьшения прискорбно долгого времени, требуемого для психоанализа. Если известно, что основу невроза составляет так называемый Эдипов комплекс, почему не заявить пациенту сразу же, что он любит свою мать и хочет убить своего отца, и вылечить его этой информацией? Существует одна сравнительно большая школа псевдоанализа, которая утверждает, что пациента следует “бомбардировать” “глубокими интерпретациями”; и даже психоаналитическая литература содержит утверждения об эффекте от быстрых, “глубоких интерпретаций”, которые могут преодолеть тревогу пациента. Усилия такого рода неизбежно не достигают успеха. Неподготовленный пациент никак не сможет связать слова аналитика со своими эмоциональными переживаниями. Такая “интерпретация” совсем не интерпретирует»17.

Противоположную ошибку в аналитической практике критикует Ф.Виттельс: «Односторонность некоторых психоаналитиков заключается в том, что они не обращают решительно никакого внимания на актуальные удары, а выкапывают исключительно детские комплексы. Несчастная любовь или какая-нибудь другая жизненная неудача может легко толкнуть нас в невроз… между тем окружающие Фрейда психоаналитики … ищут ЭК … и узнают, что произошло тридцать лет тому назад и раньше. Но они не узнают, что произошло вчера, да и не интересуются этим. В результате их усилия безуспешны. Если кто-то импотентен от того, что он терпеть не может своей жены, ему мало поможет, если ему будет доказано, что он был влюблен в свою мать»18.

С точки зрения теории, немного забавно выглядят намеки на адюльтер в описании разрешения ЭК в словаре Райкрофта: «Разрешение ЭК достигается обычно путем идентификации с родителем своего пола и (частичным) временным отказом от родителя противоположного пола, который «вновь открывается во взрослом сексуальном объекте»19. По поводу такого толкования ЭК хочется привести слова выдающегося английского аналитика Джона Клаубера: «The swearing that nonsense is truth – is a test of social cohesiveness… The individual’s ability to conform in asserting irrational beliefs is supposed to measure the degree to which he will abandon his selfish … for the sake of society»20.

У Ницще мы находим такую характеристику отношения женщин к истине: «Истина? Ах, вы не знаете, что это такое! Это же покушение на всю нашу стыдливость!»21. В древнегреческом эпосе «Сфинкс был ужасным чудовищем с головой женщины, с туловищем громадного льва. с лапами, вооруженными острыми львиными когтями, и с громадными крыльями. Боги решили, что Сфинкс до тех пор останется у Фив, пока кто-нибудь не арзрешит его загадку. Всех путников, проходивших мимо, заставлял Сфинкс отгадывать загадку, но никто не мог этого сделать, и все гибли мучительной смертью в железных объятиях когтистых лап Сфинкса (по другой версии сфинкс съедал жертву). Много доблестных фиванцев пытались спасти Фивы от Сфинкса, но все они погибли. Пришел Эдип к Сфинксу, тот предложил ему свою загадку: «Скажи мне, кто ходит утром на четырех ногах, днем на двух, а вечером на трех?» Эдип тотчас ответил: «Это человек!»… Рзрешил Эдип загадку Сфинкса. А Сфинкс, взмахнув крыльями, бросился со скалы в море. Было решено богами, что Сфинкс должен погибнуть, если кто-нибудь разгадает его загадку»22.

Вот отрывок из трагедии Софокла «Царь-Эдип»:

Вестник: Я был твоим спасителем, мой сын.

Эдип: О боги! Кто же преступник? Мать? Отец?23

Чуть позже:

Иокаста: Коль жизнь тебе мила, молю богами, не спрашивай…

Эдип: Не убедишь меня. Я все узнаю.

И.: Тебе добра хочу… Совет – благой…

Э.: Благие мне советы надоели…

И.: Увы, злосчастный! Только это слово скажу тебе – и замолчу навек…

Хор: Куда пошла жена твоя, Эдип?.. Не разразилось бы молчанье бурей.

Э.: Пусть чем угодно разразится…24

И далее:

Пастух: Увы, весь ужас высказать придется…

Э.: А мне услышать… Так отдала тебе она младенца?

П.: Да. царь.

Э.: Зачем?

П.: Велела умертвить.

Э.: Мать — сына?

П.: Злых страшилась предсказаний.

Э.: Каких?

П.: Что он убьет отца.25

Анзье в книге «Самоанализ Фрейда» пишет: «Фрейду с большим трудом удавалось изобразить мать в качестве разрушительницы, злой и несущей смерть. … Потребность защитить идеализированный образ матери является доминирующей чертой Фрейда»26. При таком объяснении более понятной становится следующая фраза Фрейда из его «Тотема и Табу»: «В один прекрасный день изгнанные братья соединились, убили и съели отца и положили таким образом конец отцовской орде… То, что они съели убитого, вполне естественно для каннибалов-дикарей… Тотемистическая трапеза, может быть, первое празднество человечества, была повторением и воспоминанием этого замечательно преступного деяния, от которого многое взяло свое начало; социальные организации, нравственные ограничения и религия»27. «Герой совершает деяние непреднамеренно и по всей видимости без влияния женщины, … и все же он может завоевать царицу-мать только после повторения того же действия в отношении чудовища, символизирующего отца»28.

Статью “Ранние стадии Эдипова конфликта” Мелани Кляйн прочитала на 10 Международном психоаналитическом конгресс в Инсбруке. Опубликована она была годом позже в “International Journal of Psycho-Analysis” (Vol. IX, 1928). К этому моменту в развитии детского анализа Кляйн получила значительную поддержку от своих коллег в Англии. В этой статье она связала вместе свои идеи об очень раннем появлении Эдипова комплекса со своими предыдущими исследованиями детского стремления к знаниям — эпистемофильного импульса. Она рассматривает сходство и различие в развитии мальчиков и девочек. Здесь она, как и многие другие аналитики, подвергает сомнению фаллоцентризм Фрейда — его использование мальчика как модели развития.

«Я неоднократно упоминала о том, что Эдипов комплекс начинает действовать раньше, чем обычно считается. В моей последней статье “Психологические принципы детского анализа”, я рассмотрела этот вопрос детально. Вывод, к которому я пришла, заключался в том, что Эдиповы тенденции появляются в результате фрустрации, которую переживает ребенок, когда его отнимают от груди, и что они становятся явными в конце первого и в начале второго года жизни; они получают дополнительное усиление через анальные фрустрации, которым ребенок подвергается при приучении к чистоте».

«Прегенитальные инстинктивные импульсы приносит с собой чувство вины, и, как сперва думали, что чувство вины есть результат последующего роста и перемещаются на эти стремления, хотя первоначально не связаны с ним».

«Ференци считал, что существует связанный с уретральными и анальными импульсами “вид психологического Супер-эго”, который он назвал “сфинктерной моралью”. По Абрахаму, тревога появляется на стадии каннибализма, тогда как чувство вины возникает в последующей ранней анально-садистической фазе».

«Полученные мной данные ведут еще дальше. Они показывают, что чувство вины, связанное с прегенитальными фиксациями, уже есть прямой результат Эдипова конфликта. И, по-видимому, это дает удовлетворительное объяснение генезиса чувства вины, поскольку мы знаем, что она есть просто результат интроекции (уже завершенной, или, как я бы добавила, находящейся в процессе завершения) Эдиповых объектов любви: т.е., чувство вины есть результат формирования Супер-эго».

«Анализ маленьких детей показал, что структуру Супер-эго составляют идентификации, берущие начало из самых различных периодов и слоев ментальной жизни. Эти идентификации имеют удивительно противоречивый характер, сверхпрощение и избыточная строгость существуют бок о бок. Мы находим в них также объяснение суровости Супер-эго, которая проявляется особенно откровенно при анализе детей. Непонятно, почему, скажем, четырехлетний ребенок устанавливает в своем уме нереальный, фантастический образ родителей, которые пожирают, рвут и кусают. Но ясно, почему у ребенка в возрасте около года тревога, вызванная началом Эдипова конфликта, принимает форму страха быть поглощенным и разрушенным. Ребенок сам хочет разрушить объект своего либидо, кусая, разрывая и пожирая его, что ведет к тревога, т.к. за пробуждением Эдиповых стремлений следует интроекция объекта, который в таком случае становится одним из тех, от кого ожидают наказания. Ребенок тогда боится наказания, соответствующего проступку: Супер-эго становится тем, кто кусает, пожирает и разрывает».

«Мы нашли, что очень важные последствия вытекают из того факта, что Эго еще слишком слабо развито, когда оно сталкивается с возникновением Эдиповых желаний и связанным м ними зарождающимся сексуальным любопытством. Будучи совершенно неразвитым интеллектуально, Эго подвергается натиску проблем и вопросов. Одна из наиболее горьких обид, с которой мы сталкиваемся в бессознательном, есть огромная потребность спрашивать, которая лишь частично осознается и, не высказанная в словах, остается без ответа. Другой упрек следующий за этим по пятам, заключается в том, что ребенок не понимает слова и речь. Таким образом первые вопросы возвращаются обратно до тех пор, пока он не научится понимать речь».

«В анализе обе эти обиды вызывают очень сильную ненависть. По отдельности или вместе они служат причиной многочисленных задержек эпистемофильного импульса: например, неспособность к обучению иностранным языкам, и, далее, ненависть к тем, кто говорит на другом языке. Они также напрямую ответственны за нарушение речи и т.д. Любопытство, которое откровенно проявляет себя позже, преимущественно на четвертом или пятом году жизни, есть не начало, а кульминация и результат определенной фазы развития, что, как я обнаружила, верно для Эдипова конфликта в целом».

«Раннее чувство незнания имеет разнообразные связи. Оно объединяется с чувством неспособности, импотенции, которые вскоре появляются в результате Эдиповой ситуации. Ребенок также переживает эти фрустрации особенно остро, потому что он действительно не знает ничего определенного о сексуальных процессах. У обоих полов кастрационный комплекс усиливается этим чувством невежества».

«Ранняя связь между эпистемофильным импульсом и садизмом очень важна для ментального развития в целом. Этот инстинкт, пробужденный борьбой Эдиповых желаний, первоначально направлен в основном на материнское лоно, которое, как предполагается, является местом действия всех сексуальных событий. Все еще доминирующая анально-садистическая позиция либидо побуждает ребенка желать присвоения содержимого матки. Таким образом, он начинает интересоваться тем, что она содержит, на что она похожи и т.д.»

«Объединение желания ребенка и эпистемофильного импульса позволяет мальчику производить смещение в интеллектуальный план; его чувство невыгодного положения тогда маскируется и сверхкомпенсируется превосходством, которое он выводит из своего обладания пенисом, что признается также и девочками. Это преувеличение маскулинной позиции приводит к избыточной манифестации мужественности. В своей статье под названием “Заметки о любопытстве” Мери Чедвик также прослеживает источник мужской нарциссической переоценки пениса и их интеллектуальное соперничество с женщинами в фрустрации их желания иметь ребенка и перемещения этого желания в интеллектуальную область».

«Итак, эпистемофильный инстинкт и желание овладеть возникают очень рано и находятся в тесной связи друг с другом и в то же время с чувством вины, возникающим в результате зарождающегося Эдипова конфликта. Эта важная взаимосвязь возвещает приход новой фазы развития, которая у обоих полов имеет жизненно важное значение и которая до настоящего времени не достаточно осознавалась».

Так называемая фаза феминности «заключается в очень ранней идентификации с матерью». Кляйн говорит о том, что дети обоих полов первоначально идентифицируются с матерью. Дети, как и мать, хотят рожать детей, давать молоко и содержать в себе пенис отца, но они также боятся того, что их желание разрушить то, чему они завидуют у матери, спровоцирует ее ответные репрессии. Поэтому они интроецируют благодетельный материнский образ — образец щедрости — но также и искаженный, крадущий, неистовый образ, который является основой очень примитивного, очень карающего супер-эго. Детская любознательность относительно материнского тела есть прообраз его любознательности в общем — судьба этой детской любознательности (которая будет отличаться у двух полов) повлияет на отношение ребенка к приобретению знаний. Кляйн, как и Эрнст Джонс, в частности, утверждали, что фаллическая стадия девочки (когда в теории Фрейда она “как маленький мальчик”) есть вторичная защита против ее первичной феминности. Такой взгляд хорошо согласуется с разработанным Кляйн позднее представлением о невротических синдромах, действующих как защита против более ранних позиций.

«Как в КК девочек, так и в комплексе феминности у мужчин, в основе лежит фрустрированное желание определенного органа. Стремления украсть, разрушить направлены на органы оплодотворения, беременности и родов, которые мальчик считает находящимися в матке, и далее, на вагину и грудь как источник молока, которые он жаждет как органы восприятия и как щедрый подарок с тех времен, когда его позиция была чисти оральная».

«Мальчик боится наказания за разрушение им тела матери, но, кроме этого, этот страх имеет более общую природу, и здесь мы имеем аналогию с тревогой, связанной с кастрационными желаниями девочки. Он боится, что его тело будет изуродовано и расчленено, и кроме этого, кастрировано. Здесь мы имеем прямой вклад в кастрационный комплекс. В этот ранний период развития мать, которая убирает детские испражнения, означает также мать, которая расчленяет и кастрирует его. Не только посредством налагаемых ею анальных фрустраций прокладывает мать дорогу кастрационному комплексу: в терминах психической реальности она также уже кастратор».

«Страх матери такой подавляющий потому, что он сочетается с интенсивным страхом кастрации отцом. Деструктивные тенденции, имеющие своим объектом матку, также со всей их орально- и анально-садистической интенсивностью направлены на отцовский пенис, который считается расположенным там. Именно на его пенисе фокусируется в этой фазе страх быть кастрированным отцом. Таким образом фаза феминности характеризуется тревогой, относящейся к матке и отцовскому пенису, и эта тревога подвергает мальчика тирании Супер-эго, которое пожирает, расчленяет и кастрирует и которое формируется из образов отца и матери одновременно. Таким образом, цели зарождающегося генитального либидо перекрещиваются и смешиваются с разнообразными прегенитальными тенденциями. Чем дольше преобладают садистические фиксации, тем больше идентификация мальчика с матерью соответствует позиции соперничества с женщиной, с ее ослепляющей завистью и ненавистью». «Часто встречающаяся склонность к избыточной агрессивности также имеет свои источники в комплексе феминности… Поэтому соперничество мужчины с женщинами будет намного более асоциальным, чем его соперничество с его товарищами-мужчинами, которое в значительной степени объясняется его генитальной позицией».

«Фрейд говорил, что Супер-эго девочки развивается иными путями, чем у мальчика. Мы постоянно находим подтверждение того факта, что ревность играет в жизни женщин большую роль, т.к. она усиливается отклоненной от прямого направления завистью к мужчинам, их пенису. С другой стороны, однако, именно женщины обладают большей способностью, которая не основана просто на сверхкомпенсации, к пренебрежению своими собственными желаниями и посвящением себя этическим и социальным задачам. Мы не можем считать эту способность результатом стирания различий между мужскими и женскими характерными чертами, которые, из-за бисексуальной предрасположенности человека в отдельных случаях оказывают влияние на формирование характера, поскольку эта способность явно материнская по своей природе. Я думаю, для того, чтобы объяснить, как женщины могут иметь такую широкую гамму чувств, от самой мелочной ревности до самозабвенной любящей доброты, мы должны принять во внимание специфические условия формирования феминного Супер-эго. От ранней идентификации с матерью, в которой доминирует влияние анально-садистического уровня, маленькая девочка наследует зависть и ненависть и формирует суровое Супер-эго согласно материнскому образу. Супер-эго, которое развивается в этой стадии из идентификации с отцом, также может быть грозным и вызывать тревогу, но, по-видимому, она не достигает таких размеров, как та, что происходит от идентификации с матерью. Но чем больше идентификация с матерью приобретает генитальную основу, тем более она характеризуется преданной добротой снисходительного материнского идеала. Таким образом, положительное эмоциональное отношение зависит от степени, с которой материнский идеал переносит характерные черты с прегенитального на генитальный период. Но, когда начинается активное преобразование эмоционально отношения в социальную или другую активность, по-видимому, начинает действовать отцовский Эго-идеал. Глубокое восхищение, испытываемое маленькой девочкой по отношению к генитальной активности отца, приводит к образованию отцовского Супер-эго, которое ставит перед ней активную цель, которую она не сможет полностью осуществить. Если, вследствие определенных факторов в ее развитии, побуждение достичь эти цели достаточно сильно, то их невыполнимость, в сочетании со способностью женщины к самопожертвованию, происходящей от материнского Супер-эго, в отдельных случаях дает женщине способность к исключительным достижениям в деятельности, где требуется интуиции, и в других специфических областях».

«Я думаю, что существенной точкой в дополнительных соображениях, которые я представила, является то, что я датировала эти процессы раньше и что различные фазы (особенно в начальных стадиях) сливаются друг с другом более свободно, чем это предполагали до сих пор. На ранних стадиях Эдипова конфликта в значительной степени преобладают прегенитальные фазы развития нежели генитальная фаза, поэтому, когда он начинает действовать, первоначально он сильно завуалирован и только позже, между третьим и пятым годами жизни, становится ясно различимым. В этом возрасте Эдипов комплекс и оформление Супер-эго достигают своего кульминационного пункта. Но факты, что Эдиповы желания появляются намного раньше, чем мы предполагали, что давление чувства вины, приходится на прегенитальные уровни, и что определяющее влияние оказывается столь рано на Эдипово развитие с одной стороны и на развитие Супер-эго с другой, и … на формирование характера, сексуальности и всего остального в развитии человека — все эти вещи кажутся мне имеющими значительную и до сих нераспознанную важность»29.

Клинические открытия Кляйн в конечном счете значительно модифицировали фрейдовскую теорию ЭК. Подчеркивая фантазийное содержание инстинктивных импульсов, Кляйн демонстрировала наличие прегенитальных компонентов (оральных и анальных) в эдиповых фантазиях Она рассматривала их как свидетельство более раннего, прегенитального, возникновения ЭК. Кляйн всегда неловко себя чувствовала в отношении фрейдовсой теории, что суперэго есть «наследник ЭК», потому что такое датирование его возникновения не соответствовала ее клиническим наблюдениям, и она в конце концов вынуждена была выступить против этого положения Фрейда.

Очень ранние пугающие и «психотически» фантазии ребенка имеют место намного раньше, чем возникает классический ЭК, и Кляйн подчеркивала значение ранних стадий ЭК. При этом Кляйн считала, что она подчеркивает значение самого ЭК, показывая интенсивность этих ранних стадий. Кляйн также подчеркивала значение негативного (инвертированного) ЭК, и сложную взаимосвязсь между позитивных и негативных комплексами; позже эти теоретические разработки были абсорбированы в ее теорию амбивалентности ДП. Появление ее собственная теория амбивалентности и ДП привело к неявной переформулировке ЭК в терминах соединения вместе фантазий «хороших» и «плохих» объектов. В ситуации переноса эта теория часто подразумевает внимание к отношению пациента к сведению воедино отдельных фрагментов мышления аналитика.

Хронология работ Кляйн, связанных с модификацией классического ЭК, такова:

1920 Классические ЭК у детей (The development of a child’)

1928 Прегенитальные формы ЭК и инвертированный ЭК (Early stages of the Oedipus complex)

1932 Отсоединение суперэго от ЭК (The psychoanalysis of Children; MK, 1933, The early development of conscience in the child’)

1935 ЭК и ДП (1940, Mourning and its relation to manic-depressive states; 1945, The Oedipus complex in the light of early anxieties).

Ко времени, когда Кляйн начала свою работу, ортодоксальный психоанализ постановил, что ядерной проблемой всех неврозов является ЭК. Кляйн никогда не подвергала сомнению это утверждение. Однако, она смотрела на ЭК со все более отклоняющейся от классической точки зрения. Согласно классическому фрейдовскому анализу, у ребенка имеются сексуальные чувства, исходящие от его тела, которые он пытается разрядить как желания, направленные на его родителей, но без успеха – и наталкиваясь на запрет. Это ведет к мастурбации, которая притягивает аналогичный запрет. Фрейд рассматривал все это на генитальном уровне.

В статье, опубликованной в 1918 году («Из истории одного детского невроза») – приблизительно в то время, когда Кляйн начала анализировать детей – он описывает очень подробно идентификации ребенка с каждым из родителей во время полового акта, и в очень раннем возрасте (около восемнадцати месяцев). На примере этого случая он пытался проработать клинически выводы, следующие из его идей, которые он опубликовал годом раньше в работе «Скорбь и меланхолия», где он впервые описывает механизм идентификации (через интроекцию). Эти работы, несомненно, спровоцировали оживленную дискуссию во всех психоаналитических обществах как раз в то время, когда Кляйн начала формулировать свои первые клинические работы.

Работа Кляйн с детьми, когда они играют во время сессии, показала ей разнообразие этих фантазий и различные способы идентификации детей со всевозможными игрушечными фигурами. Этот тип множественной идентификации вызывал творческий подъем в самой игре, когда ребенок смотрел на события, происходящие в игре, с точки зрения той или иной игрушечной фигуры. Как следствие, Кляйн обращала все больше и больше внимания на идентификации ребенка с каждым из родителей. На основе анализа этих инфантильных фантазий Кляйн в период с 1919 по 935 годы сделала четыре главных клинических открытия, касающихся ЭК. Каждое из этих открытий имело такую силу, что в конце концов сама теория ЭК стала совершенно другой — теорией ДП.

(1) Тревога. Особое качество садизма, связанного с фантазиями об эдиповой паре, приводят к исключительной силы тревоге.

«Маленький мальчик, которые ненавидит отца как конкурента в борьбе за любовь матери, будет ненавидеть его с ненавистью, агрессией и фантазиями, берущими начало из его орально-садистических и анально-садистичских фиксаций… В этом случае пенис отца будет откушен, сварен и съеден» (MK, 1927, Criminal tendencies in normal children).

(2) Раннее начало ЭД. Фрейд считал, что прегенитальные импульсы просто разряжаются, тогда как эдиповы фантазии появляются только в генитальной фазе (в возрасте приблизительно от трех до пяти лет). Кляйн показала. что эдиповы фантазии существуют на прегенитальном уровне: «… дети часто демонстрируют, уже в начале второго года, ярко выраженное предпочтение родителя противоположного пола, а также другие признаки зарождающихся эдиповых желаний» (MK, 1926, The psychological principles of early analysis’).

Прегенитальные импульсы возникают в детских реакциях на родителей и на их сексуальные отношения, и их игра вращается вокруг идей, фантазий и тревог. связанных с первичной сценой; в силу детского неведения относительно фактов, эти фантазии основываются на интерпретации их собственных потребностей (оральных или анальных) и их жестокой фрустрации.

«Согласно орально- или анально-садистической стадии, которую проходит в данных момент ребенок, половой акт означает для него некое действо, в котором главную роль играют поедание, приготовление пищи, обмен фекалиями и всевозможные садистические действия (кусание, отрезание и т.д.) (MK, 1927).

Изобилие клинических данных о прегенитальных фантазиях подобного рода вынудило Кляйн сделать вывод, что ЭК возникает до генитальной фазы.

(3) Согласно Кляйн, большая часть фантазий ребенка имеет место в терминах частичных объектов, т.е., ребенок представляет себе различные органы в взаимоотношениях друг с другом. Сюда, в частности, относится фантазия о материнской груди, вступающей в отношения с отцовским пенисом. Центральной для ранних стадий ЭК является так называемая комбинированная родительская фигура, пугающая пара, объединенная в разрушительном половом акте.

(4) Наконец, возросшее внимание к колебаниям между + и – ЭК привело в конечном счете к формулированию кляйнианской концепции ДП.

Словарь Хиншельвуда называет следующие важнейшие теоретические следствия из вклада Кляйн в понимание ЭК:

(1) новое происхождение суперэго;

(2) «вторичное» качество классических тревог, связанных с кастрацией и завистью к пенису;

(3) теория ДП;

(4) несколько позже, самый оригинальный из ее последователей, Бион (1962) разработал важное понятие пары частичных объектов, состоящих с друг другом в отношениях контейнера и контейнируемого.

Хиншельвуд отмечает, что Кляйн оказалась в затруднительном положении, когда ее клинические наблюдения в детском анализе оказались не соответствующими клиническим наблюдениям аналитиков, анализирующих взрослых. Проблемы ждали всякого, кто подвергал сомнению открытия Фрейда. Психоаналитический мир 20-х годов не был склонен прощать. Только в 30-е годы она почувствовала независимость от Фрейда и смогла развить свою собственную теорию. К этому времени ее взгляд на тревогу и эдипову ситуацию изменился в результате инкорпорации ею фрейдовской концепции инстинкта смерти в ее понимание ее собственных клинических данных, что привело ее к разработке концепции ДП.

(1) Раннее суперэго. Сперва Кляйн придерживалась последовательности, установленной Фрейдом: суперэго есть результат ЭК. Однако, в отличие от Фрейда, она считала, что процессы проработки ЭК и формирования суперэго находятся не в строгой последовательности: «… анализ очень маленьких детей показывает, что, как только возникает ЭК, они начинают прорабатывать его и, следовательно, формировать суперэго» (1926, The psychological principles of child analysis). Однако, когда ребенку один год или около того, эти оба процесса настолько тесно переплетены, что Кляйн в конце концов отделила их один от другого и сделала их независимыми – при этом начало формирования суперэго переместилось к самым ранним моментам жизни.

(2) Несмотря на заявления Кляйн, что она дополняет теорию Фрейда более детальным описанием фантазий, которые доступны наблюдению при работе с детьми, фактически, описанные ею тревоги были не совсем те тревоги, что описывал Фрейд. Согласно ее теории, кастрационная тревога мальчика усиливается и подкрепляется фантазиями мальчика о жестоких нападениях на материнское тело с целью пенис отца, расположенный в нем. Зависть к пенису маленькой девочки также находится в прямой взаимосвязи с тревогой, возникающей в результате описанных Кляйн атак на тело матери, содержащее пенис отца и детей, который должны появиться на свет. Как утверждает Хиншельвуд, «ортодоксальные» зависть к пенису и страх кастрации являются более узкими понятиями по сравнению с описанными Кляйн фантазиями, одолевающими маленького мальчика или девочку. Однако, почтительность Кляйн по отношению к Фрейду заставляла ее формулировать свои открытия как лежащие в основе и усиливающие кастрационную тревогу и зависть к пенису.

(3) Фрейд считал, что в конечном счете ребенок должен отказаться от эдипова родителя, и эта утрата сопровождается, как он писал в 1917 году (Печаль и меланхолия) итроекцией объекта. В 1923 году он определил получающийся в результате внутренний объект как суперэго. К концу 20-х годов Кляйн, имея поддержку единомышленников в Британском Психоаналитическом обществе, почувствовала себя более уверенной для формулировки своей концепции ДП.

Ханна Сегал называла ДП «краеугольным камнем в ее [Кляйн] понимании психической жизни»30. Младенец, на определенной стадии своего развития (в норме — в возрасте от 4 до 6 месяцев) становится физически и эмоционально зрелым для того, чтобы интегрировать свое фрагментированное восприятие матери, и свести вместе отдельные хорошие и плохие версии (образы), которые имелись у него до этого. ДП позицию можно воспринимать как выражение конфликта амбивалентности, связанного с восприятием объекта как целого.31

С пониманием расщепления инфантильного мышления на части или фрагменты, происходящего в тесной связи с расщеплением объектов, сведение в одно целое этих частей и фрагментов взяло на себя роль классического эдипова конфликта. В восприятии ребенка хорошая и удовлетворяющая мать исчезает, когда он неудовлетворен, и вмешивается третий объект. Отец, сиблинг, посетитель или домашняя собака, равно как и любой другой объект, могут играть роль этой вмешивающейся и нарушающей комфорт третьей фигуры. На начальной стадии, однако, эти объекты воспринимаются как разделенные во времени, чтобы минимизировать восприятие треугольной ситуации. Младенец, когда он ощущает наличие своего хорошего объекта, ощущает полное обладание им – внутреннее и внешнее. Однако, с развитием когнитивного и эмоционального потенциала, возникает ситуация, в которой младенец больше не «обладает» хорошим объектом, но является свидетелем взаимного обладания двумя объектами.

Считается, что «разрешение ЭК и достижение ДП есть описание одних и тех же явлений, но с различной точки зрения». «Две ситуации неразрывно связаны и не могут быть разрешены одна без другой: мы разрешаем ЭК, прорабатывая ДП, а ДП – прорабатывая ЭК». Более того, «ДП и ЭК никогда не заканчиваются, но подлежат повторной проработке в каждой новой жизненной ситуации, на каждой стадии развития, и с появлением каждого нового знания или опыта»32.

С другой стороны, есть мнение, что кляйнианское понимание ЭК шире и глубже, чем классическое. Как пишет Р.Янг, «кляйнианцы берут нечто относительно прямолинейное и упорядоченное и превращают это в путаницу и мешанину, хотя и более глубокую и основательную»33. Способность стоять в стороне и наблюдать отношения между двумя объектами требует способности вынести чувство исключенности из отношений и, следовательно, полную силу классической боли эдиповой ситуации. Именно этот момент, в котором способность к любви и ненависти соединяется со способностью наблюдать и знать, является одной из важнейших характеристик ДП. Т.е., ДП является более широким понятием, чем представление об ЭК, поскольку она включает в себя способность к получению большего знания о внутреннем и внешнем мире: «Более сильное и более связное эго … вновь и вновь … синтезирует отщепленные аспекты объекта и селф… эти достижения … приводят к растущей адаптации к внутренней и внешней реальности» (MK, 1952)34.

Согласно Р.Янгу, классическое и кляйнианское понимание ЭК отличаются также, как «правда, которую Эдип думал, что ищет, и более глубокая правда, которую он в конце концов обнаружил». В современном кляйнианском анализе фокус с реальных родителей и сексуальности переместился на загадку сфинкса и поиск истины, а Эдипова ситуация рассматривается с точки зрения потребности в знании. С практической точки зрения, значимые «пары» для пациента образуют не только брак аналитика, но и его преданность анализу или соединение вместе различных его мыслей или аспектов мышления.

Многие аналитики отказывали признать кляйнианское открытие начала ЭК до генитальной фазы (фазы ведущей роли генитальной зоны). Классические аналитики рассматривали прегенитальные фантазии о родительском коитусе как возникающие ретроспективно в результате более поздней проработки в генитальной фазе представления об эдиповой паре в терминах пре-эдиповых импульсов, которые выходят на первый план в результате регрессии. В ответ кляйнианцы подчеркивали принцип генетической непрерывности: феномены, наблюдаемые во взрослом человеке, или даже в детстве, неизбежно берут начало из чего-либо более раннего. Регрессия должна быть регрессией к чему-то, что уже существовало, т.е. оральные или анальные фантазии о родительском коитусе уже должны существовать, чтобы была возможность регрессии к ним.

Наиболее развернутые, хотя и не всегда выражаемые явно, возражения против ранних стадий ЭК можно найти в работах О.Феничела. Заметим, что его аргументы вызывающе сложны и запутаны: «Можно задать вопрос, все ли компульсивные неврозы действительно основаны на регрессии. Разве невозможно, что нарушения развития во время анально-садистической стадии развития могут совсем преградить дорогу развитию полного фаллического Эдипова комплекса? Такие случаи действительно имеют место. Однако, они не представляют собой типичный компульсивный невроз. Огромное значение Эдипова комплекса, кастрационной тревоги и мастурбации в типичном компульсивном неврозе ярко выражены (well established). Нарушения развития во время анально-садистической фазы порождают, скорее, личности без выраженных компульсивных симптомов, но с характерам, сходным с характером компульсивных невротиков, смешанным с общими инфантильными чертами»35.

В специальной главе «Прегенитальные конверсии» Феничел высказывает аналогичную мысль более четко: «В симптомах конверсионной истерии генитальные желания из области Эдипова комплекса находят искаженное выражение в искажении физических функций; в компульсивных неврозах эти желания изменяются регрессией, и конфликт вокруг регрессивно искаженных тенденций выражается в симптомах. Существует третий тип невроза, симптомы которого несомненно конверсионные, но бессознательные импульсы, выражаемые в симптомах, прегенитальные: хотя симптоматология по природе конверсионная, ментальная структура пациента соответствует ментальной структуре компульсивного невротика. Прегенитальная ориентация изменяет поведение пациента также, как и поведение компульсивного невротика; также появляются усиленная амбивалентность и бисексуальность, сексуализация процессов мышления и речи, и частичная регрессия к магическому типу мышления. Так как внешняя клиническая картина таких неврозов совпадает с картиной истерии, только психоанализ оказался в состоянии раскрыть, что их внутренняя структура отличается»36.

Однако, как бы ни красиво звучали идеи Феничела, в одной из книг Кернберга мы находим такое высказывание: «На этом уровне [когда очевидно преобладание инфантильной генитальной фазы и эдиповых конфликтов] формируется большинство истерических характеров…, обсессивно-компульсивные характеры (ср. Феничел, 1945!!!) и депрессивно-мазохистические характеры…»37. Поэтому, совершенно неудивительно, что Гарри К. Уэллс, американский философ-марксист, допускает такое высказывание: «Зачаточная, или анаклитическая, стадия Эдипова комплекса, по Фрейду, совпадает с инфантильной каннибалистско-оральной фазой развития»38.

Вильфред Бион (1897-1979) в кляйнианском движении считается второй по величине фигурой после самой Кляйн, многие не-кляйнианские аналитики оценивают его вклад еще выше. Он выдвинул новую теорию отношению, которая выходила за рамки традиционной парадигмы сексуальности. Любые взаимоотношения в этой теории рассматриваются как процесс контейнирования. Теория контейнера-контейнируемого является попыткой поднять концепцию проективной идентификации на уровень общей теории человеческого функционирования – теории взаимоотношений между людьми, и между группами; теории отношений с внутренними объектами, отношений в символическом мире между мыслями, идеями, теориями. ощущениями и т.д.

Отношения контейнер-контейнируемое существуют между двумя элементами, один контейнирует другой, с возможным продуцированием или использованием третьего элемента. Характеристики этого взаимоотношения разнообразные, и они досконально исследованы Бионом (1970). Прототипом служит сексуальный союз, один участник которого контейнирует другого. Однако, это взаимоотношение не ограничивается сексуальным союзом, но может представлять собой брак, который содержит в себе (контейнирует) сексуальную активность. Это также содержание (контейнирование) смысла в языке.

Заметим, что здесь прослеживается достаточно очевидная аналогия с фрейдовским расширенным понятием сексуальности и его стремлением всю историю цивилизации объяснить действием Эдипова комплекса, а также логичное продолжение развития понятий бисексуальности и амбивалентности. Психоанализ как процесс также уже включал в себя элементы, которые при желании могли бы принять на себя формулировку контейнирование: пациент приходит в кабинет аналитика, ложится на (в) его кушетку, выкладывает ему содержимое своего бессознательного, получает интерпретации и т.д.

Более того, Фрейд даже описывает аналитическую ситуацию практически в бионовских терминах: Врач «должен обратить свое собственное бессознательное, как воспринимающий орган, к бессознательному больного, воспринимать анализируемого, как приемник телефона, воспринимающая мембрана. Подобно тому как приемник превращает снова в звуковые волны электрические колебания тока, возбужденные звуковыми волнами, так и бессознательное врача должно быть способно восстановить бессознательное больного, пользуясь сообщенными ему отпрысками этого бессознательного, детерминирующего мысли, которые больному приходят в голову»39.

У Биона мы находим такое описание аналитического процесса: «Аналитическая ситуация выстраивает в моем уме ощущение, что я являюсь свидетелем исключительно ранней сцены. Я чувствую, что рядом с пациентом в раннем детстве была мать, которая отвечала на эмоциональные проявления младенцев по обязанности. Исполненная чувства долга реакция имеет в себе элемент нетерпеливого «я не представляю, что происходит с ребенком». Я предположил, что для понимания того, что ребенок хочет от матери, ей нужно относится к плачу ребенка как к чему-то большему, чем просто как требованию ее присутствия… С точки зрения младенца, она должна принять в себя, и таким образом ощутить, страх, что ребенок умирает. Именно этот страх ребенок не может выдержать сам… Понимающая мать способна ощутить чувство страха, с которым ребенок пытается справиться с помощью проективной идентификации, и все же сохранить равновесие духа»40.

Хиншельвуд предлагает классификацию взаимоотношений контейнер-контейнируемое, отличающуюся изяществом и простотой в практическом применении. А именно, он подразделяет отношения контейнер — контейнируемое на три типа, когда тип отношения определяется по этой классификации типом контейнера: является ли он слишком хрупким, слишком ригидным или же гибким и сенситивным. Центральным для всех этих трех типов отношения контейнер-контейнируемое является «душевное равновесие». Ригидная мать реагирует формально, без реального понимания проблем ребенка. Хрупкая мать, столкнувшись с тревогой ребенка, сама распадается на части и начинает паниковать. В любом из этих случаев ребенок получает обратно свою собственную проекцию с неявным сообщением о том, что его состояние ума страшное и потому невыносимое. Теперь он страдает от «безымянного страха» – то есть состояния ума, которое не поддается осмыслению.

«Слово содержит в себе смысл, с другой стороны, смысл может содержать в себе слово – которое было или могло быть найдено. Характер установившегося отношения зависит от природы этой связи. Постоянное сочетание элементов в психоанализе может быть «связано» приписыванием ему слова, теории или другой формулировки. Связующее слово может уже содержать в себе такие яркие ассоциации, что они лишают смысла то постоянное сочетания, для обозначения которого это слово и было выбрано. С другой стороны, постоянное сочетание может разрушить слово, теорию или другую формулировку, которые предназначены для его «контейнирования». Например, человек пытается выразить такие сильные чувства, что его способность к вербальному выражению дезинтегрирует в заикание или в бессмысленный, несвязный набор слов»41.

«Когда пациент не может выразить некий смысл, или смысл, который он хочет передать, слишком мощный, чтобы пациент мог справиться с ним надлежащим образом, или формулировки слишком жесткие, то передаваемый смысл утрачивает свой интерес и живость. Аналогично, интерпретации, даваемые аналитиком, «контейнируемым», пациент может воспринимать с внешним одобрением, при этом на деле выхолащивая весь смысл «контейнируемого». Неумение увидеть или продемонстрировать главный смысл, суть происходящего, может привести к внешне успешному, но бесплодному анализу. Для достижения реального успеха необходимо внимательное наблюдение на флуктуациями, которые в один момент делают аналитика контейнером а анализанда контейнируемым, а в другой момент вызывают смену ролей»42.

Концепция контейнирования отразилась даже в стиле, к котором написаны работы Биона «познего периода»: «Читатель должен не обращать внимания на то, что я говорю, до тех пор, пока ощущение чтения не приведет его к интерпретации этого ощущения. Слишком большое внимание к тому, что я пишу, нарушает процесс…»43. Хиншельвуд в своем словаре так комментирует этот стиль Биона: «Термин «альфа-функция» был предназначен для описания ментального процесса, при котором сенсорные ощущения обретают смысл; в то же термин был выбран потому, что он был свободен от смысла, и мог обрести свой смысл в работе Биона по мере изложения материала. Смешивание описываемого процесса с методом описания имеет сходство с неспособностью шизофреника различать действие и коммуникацию… Такое смешивание у Биона предназначено для того, чтобы передать смысл не только через дидактическое описание, но и вызывая определенные чувства у читателя… Читателю необходимо заполнить слова Биона своими собственными переживаниями»44.

Наконец, концепция контейнирования оказалась применимой и к самому психоанализу. Как известно, мессианские надежды заметно усилились незадолго до рождения Христа. Когда научное открытие обнародовано, сразу оказывается, что несколько исследователей уже стояли у его порога. В таких случаях имеет место сопротивление мыслителя готовой к выражению, но не выраженной мысли (unthought thought). Чтобы открытие состоялось, необходимо соответствие относительной силы идеи и личности, которая сможет вместить в себя, контейнировать эту идею. Психоанализ имеет еще одно название — фрейдизм. «Психоанализ – мое творение, — пишет Фрейд. – … поэтому я считаю себя вправе отстаивать ту точку зрения, что еще и теперь, когда я уже давно перестал быть единственным представителем психоанализа, никто лучше меня не может знать, что такое психоанализ, чем он отличается от других способов исследования душевной жизни, чему можно дать такое имя и чего не следует так называть»45. Глубину почтения к основателю психоанализа и к постулатам его учения, Бион выразил в такой формулировке: « Psychoanalysis, the thing-in-itself, existed. It remains for Freud to reveal the formulation embedded in it. Conversely, once formulated by Freud it remains for other (including Freud himself) to discover the meaning of the conjunction bound by his formulation»46.

К сожалению, зачастую понимание теорий теми, кто стремится им следовать, далеко не всегда соответствует исходному пониманию, заложенному в ним автором. К еще большему сожалению, это изменение в понимании не всегда представляет собой более глубокое или полное понимание, зачастую – это искаженная, поверхностная и упрощенная версия исходной теории или понятия.

Канадские аналитики Дональд Карвет и Наоми Голд опубликовали статью под названием «Преэдипализация Кляйн в (Северной) Америке», она представляет собой блестящий пример исследования искажений в понимании ключевых аналитических понятий. «Получается так, что аналитики, прошедшие обучение в классической фрейдовской школе, если все-таки обращаются в какой-то момент к Кляйн, делают это в полной уверенности, что ее основной вклад в развитие психоанализа заключался в том, что она помогла осуществить предсказание Фрейда, что именно аналитикам-женщинам суждено достичь успехов в исследовании «преэдиповых» слоев, которые он сам находил «столь трудными для анализа, столь удаленными во времени и туманными, что их практически невозможно оживить». Однако, вся ирония в том, что Кляйн открыла, что эти слои вовсе не преэдиповы, и для них не характерна исключительно диадная динамика мать-младенец, но они наполнены треугольными конфликтами, инцестуозными фантазиями и ревностью, относящейся к родителю-сопернику и к сиблингам, все это в представлении Фрейда существует только в так называемой фаллическо-эдиповой стадии»47.

«Вероятно, не только классические фрейдисты, но также некоторые кляйнианские аналитики до сравнительно недавнего времени имели тенденцию относиться без должного внимания к этому аспекту теории Кляйн, фокусируясь вместо этого на диадных отношениях между матерью и младенцем. По словам Сегал (1989), «До сих пор иногда ошибочно думают, что работа Кляйн была ограничена исключительно отношением ребенка к груди, и что роль отца и ЭК не имели большого значения в ее работе»… Несомненно, для Кляйн отношение к груди матери является «одним из важнейших факторов, который определяет эмоциональное и сексуальное развитие в целом». Однако, это исключительное отношение мать-младенец очень рано трансформируется в более сложное триадное отношение, включающее в себя … отца и сиблингов».

«Фрейд считал ЭК кульминацией инфантильной сексуальности, возникающей только вслед за последовательно развертывающимися более ранними, прегенитальными стадиями развития. Важнейшей отличительной особенностью теории Кляйн является ее утверждение, что эдиповы тревоги и фантазии возникают уже на первом году жизни ребенка: «прегенитальное не значит преэдипово» (Сегал, 1989). Кляйн достаточно четко выражала свою мысль по этому вопросу как в своих ранних, так и в более поздних работах. В 1928 году она писала: «Для ранних стадий эдипова конфликта характерно ярко выраженное доминирование прегенитальных фаз развития, поэтому генитальная фаза, когда она становится активной, сперва как бы окутана туманом, и только позже, между третьим и пятым годами жизни, становится ясно различимой». А в 1945 году она категорически утверждала, что «ЭК начинается во время первого года жизни и у обоих полов вначале развивается по аналогичному сценарию».

Несомненно, в кляйнианском описании ЭК есть элемент некоторой двусмысленности, которую авторы статьи описывают и предлагают разрешить следующим образом: «Хиншельвуд (1991) пишет, что «развитие кляйнианской теории ЭК сместило акцент с классического представления о «реальных» родителях в мир фантазий о частичных объектах в ПШ позиции» (с. 66). С другой стороны, Хиншельвуд обобщает взгляды Бриттона в такой формулировке: «Когда когнитивный и эмоциональный потенциалы развиваются, частичные объекты сходятся в одно целое, и начало депрессивной позиции создает ситуацию, в которой младенец больше не обладает «хорошим» объектом, но является свидетелем взаимного обладания двух других объектов» (с. 66). Вероятно, такая двусмысленность может быть разрешена, если мы будет придерживаться взгляда, что ЭК возникает в прегенитальный период, в то время, когда хотя ПШ фантазии и тревоги все еще действуют, ребенок начинает перемещаться в направлении к депрессивной позиции, сталкивается с сопровождающими ее конфликтами и начинает прорабатывать их, и что, в действительности, ЭК будет принимать различные формы в соответствии с его относительным расположением на континууме между ПШ и ДП. Разумеется, кляйнианцы не одобряют проведения параллелей между неумением фрейдистов распознать эдиповы конфликты в прегенитальных фазах и неумением распознать их в ПШ позиции и ограничение их рамками ДП, аналогично тому как фрейдисты видят их только в фаллическо-эдиповой фазе».

Ранние стадии ЭК в теории Кляйн тесно связаны с представлением о «комбинированной родительской фигуре»: даже когда ребенок начинает осознавать мать как отдельный объект, он по началу еще не дифференцирует ее от отца. «Фантазия о родителях как о комбинированной фигуре служит защитой от начинающего появляться осознания их независимости и дифференциации и их взаимно разделяемого удовольствия, их которого ребенок исключен. Однако, такое слияние матери и отца в одно целое не отменяет факта, что ребенок исключен из этой комбинированной пары» (Weininger, MK: from Theory to Reality, 1992). Дальнейшая защита против восприятия родителей как исключающей пары состоит в полном отрицании существования отца как такового. Фантазия о «фаллической матери», «всемогущественной матери с пенисом» защищают от мучительной ревности и в то же время сохраняют образ «абсолютного всемогущества матери» (там же)». Любопытно было бы исследовать проявление защиты подобного типа в фрейдовской концепции «девочки как маленького мальчика» или в стремлении многих современных аналитиков полностью погружаться в изучение диадных, «преэдиповых» отношений.

В качестве иллюстрации Карвет и Годл приводят статью Глен и Крин Габбард под названием «Чужой и мотивы Мелани Кляйн», опубликованную в 1987 году в журнале «Психиатрия и кино». Речь идет о фильме «Чужой», фильме, который так насыщен кляйнианскими темами, словно написан специально как кинематографическое пособие по изучению ее теории. В «Чужом» изображены практически все ключевые темы кляйнианской теории: затмевающее все остальное присутствие злонамеренной «Матери»; интенсивная тревога преследования; исследование внутреннего содержания материнского тела и атаки на его содержание; графическая интроекция плохой груди и следующая за ней устрашающая проекция; андроид Аш представляет собой образ отца, состоящего в сговоре с «Матерью» и находящегося у нее под контролем; и финал, в котором единственный выживший член экипажа катапультирует чужого в открытое космическое пространство, освобождая себя от плохого через проекцию и последующее разрушении этих спроецированных плохих качеств.

Кошмар в фильме начинается с того, что член экипажа по имени Кейн, исследуя заброшенный космический корабль, наталкивается на яйцевидное существо, из которого выскакивает неизвестное живое существо, чужой, и прилепляется, к лицу Кейна. Дигностические тесты показывают, что это существо установило некую трубку в горле Кейна, что позволяет сохранять его жизнь. Как пишут Габбарды, «Это пугающее, но поддерживающее жизнь существо в «Чужом» представляет собой плохую, преследующую грудь: он является получателем проекции внутренней агрессивности ребенка, и в то же самое время выполняет традиционную функцию вскармливания».

Через некоторое время Кейн вдруг как будто бы освобождается от этого существа. Но ио время обеда он буквально разрушается изнутри, когда чужой, который никогда и не оставлял Кейна, прорывает его грудную клетку и скрывается на корабле. «Если перевести эту последовательность событий на язык ПШ позиции, то Кейн интроецировал плохой преследующий объект с целью контроля над ним. Сцена обеда характеризуется … маниакальным отрицанием, основанным на фантазии об уничтожении преследователя. Обед нарушается ипохондрическими сомнениями относительно того, что происходит внутри его тела. Затем плохой объект ре-проецируется – когда чужой прорывается сквозь его грудную клетку – и опять становится источником тревоги преследования, когда он исчезает в запутанных коридорах космического корабля».

«Сила статьи Габбардов заключается в анализе диадных элементов «Чужого», параноидного конфликта, разыгрывающегося между членами экипажа и чужим существом. Но этот анализ упускает из виду решающий элемент». «Команда/сиблинги проникли в тело матери и нашли там – о ужас! – другого ребенка, соперника, которого они ненавидят и боятся и который, вследствие проекции их собственного убийственного гнева, теперь сам намерен разрушить их с одобрения вероломной «Матери»… Именно эту тему эдипова треугольника Габбарды упустили из виду. Эдипов конфликт включал в себя соперничество не только с родителями, но и с сиблингами еще со времен Фрейда. Эта тема подчеркивается в фильме выбором имени героя Кейн (Каин), первого библейского братоубийцы. Среди других компонентов эдиповой динамики, представленной в фильме, Карвет и Голд называют также разрушение одной отцовской фигуры и предательский альянс с «Матерью» другой из них. Заметим, что в фильме споры о сумме вознаграждения за работу завершаются тем, что в живых остаются только женщина и кот. Так распорядились судьбой героев авторы этого фильма. Возможно, новым поколениям аналитиков этот нюанс даст пищу для размышлений о каких-то других, неизвестных нам новых гранях «правильного понимания» вечного комплекса Эдипа.

Примечания

  1. З.Фрейд, Я и Оно, т. 1, с. 369-70.
  2. Searles, Collected papers…, 1965 (1986), p. 301-303.
  3. З.Фрейд, Толкование сновидений, с. 202-5.
  4. В.Овчаренко, Психоаналитический глоссарий, с. 128.
  5. З.Фрейд, Очерки истории психоанализа, в кн. Я и Оно, с. 28.
  6. Roazen, Brother Animal, 1969, p. 160.
  7. Ф.Виттельс, Фрейд, его личность, учение и школа, с. 100.
  8. Ф.Виттельс, Фрейд, его личность, учение и школа, с. 100.
  9. В.Лейбин, Фрейд, психоанализ и современная зап. философия, 1990, с. 73.
  10. И.Стоун, Страсти ума или жизнь Фрейда, с. 432-3.
  11. З.Фрейд, Я и Оно, т. 1, с. 345.
  12. З.Фрейд, Я и Оно, т. 2, с. 91.
  13. З.Фрейд, Психология бессознательного, с. 425.
  14. Ж.Лапланш, Ж.-Б.Понталис, Словарь по психоанализу, 1967/96, с. 202-6.
  15. Ж.Лапланш, Ж.-Б.Понталис, Словарь по психоанализу, 1967/96, с. 197.
  16. В.Овчаренко, Психоаналитический глоссарий, с. 179.
  17. Fenichel, The psychoanalytic theory of neurosis. 1945, p. 25.
  18. Ф.Виттельс, Фрейд, его личность, учение и школа, с. 104.
  19. Ч.Райкрофт, Критический словарь психоанализа, с. 231.
  20. Klauber, Difficulties in the analytic encounter, 1981, p. 221.
  21. Ф.Ницще, Сумерки кумиров, в «Стихотворения, Фил. проза», 1993, с. 451.
  22. Легенды и сказания Др. Греции и Др. Рима, 1987, с. 457-9.
  23. Древнегреческая трагедия, 1993, с. 200.
  24. Древнегреческая трагедия, 1993, с. 202.
  25. Древнегреческая трагедия, 1993, с. 208-9.
  26. Р.Дадун, Фрейд, 1994, с. 339.
  27. З.Фрейд, Тотем и Табу, в «Я и Оно», т. 1, с. 331.
  28. З.Фрейд, Достоевский и отцеубийство, в «Я и Оно», т. 2, с. 420.
  29. The Selected Melanie Klein, p. 69-83.
  30. Young, Melanie Klein II, p. 2.
  31. Hinshelwood, A Dictionary of Kleinian Thought, p. 139.
  32. Young, Being a Kleinian is not Straightforward, p. 6-7.
  33. Young, Being a Kleinian is not Straightforward, p. 6.
  34. Hinshelwood, A Dictionary of Kleinian Thought, p. 64.
  35. Fenichel, The psychoanalytic theory of neurosis, 1945, p.306.
  36. Fenichel, The psychoanalytic theory of neurosis, 1945, p.311.
  37. О.Кернберг, Теория объектных отношений и клинич. психоанализ, с. 44 (пер.)
  38. Г.Уэллс. Павлов и Фрейд, 1959, с. 404.
  39. З.Фрейд, Советы врачу…, Психоаналитические этюды, с. 131.
  40. Bion 1959, р. 103. Цит. R.Hinshelwood, A Dictionary of Kleinian Thought, p. 247.
  41. Bion, Attention and Interpretation, 1970, р. 106.
  42. Bion, Attention and Interpretation, 1970, 108.
  43. Bion, Attention and Interpretation, 1970, 28.
  44. Hinshelwood, A Dictionary of Kleinian Thought, p. 235.
  45. З.Фрейд, Очерк истории психоанализа, Я и Оно, т.1, с. 15.
  46. Bion, Attention and Interpretation, 1970, 117.
  47. Carveth, N.Gold, The Pre-Oedipalizing of Klein in (North) America, 1999.

 

Детский психоанализ. МЕЛАНИ КЛЯЙН Психоаналитическая игровая техника: ее история и значение.(1955)

То, что предлагаемая вашему вниманию статья в основном посвящена игровой техника, объясняется соображением, что моя работа с детьми и взрослыми и мой вклад в психоаналитическую теорию в целом в конечном счете основаны на игровой технике, созданной в результате работы с маленькими детьми. Это не означает, что вся моя дальнейшая работа была прямым приложением игровой техники, но достигнутое мной понимание раннего развития, бессознательных процессов и природы интерпретаций, которые могут дать доступ к бессознательному, оказало далеко идущее влияние на мою работу с более старшими детьми и взрослыми пациентами.

Я собираюсь, таким образом, кратко описать шаги, которыми развивалась моя работа из психоаналитической игровой техники, но не буду пытаться дать полный обзор моих открытий. В 1919 году, когда я начала работу над первым случаем, психоаналитическая работа с детьми уже велась, в частности, доктором Hug-Hellmuth (1921). Однако, она не проводила психоанализ детей до шести лет и, хотя она и использовала рисование и случайные игры в качестве материала, она не развила это в специальную технику.

В то время, когда я начала работу, установился принцип, согласно которому интерпретации следует делать очень бережно. За небольшими исключениями психоаналитики не исследовали более глубокие слои бессознательного — у детей такое исследование считалось потенциально опасным. Этот осторожны подход нашел свое отражение в том, что и тогда, и многие годы с тех пор, психоанализ считался применимым только к детям начиная с латентного периода.

Моим первым пациентом был пятилетний мальчик. Я называла его “Фриц” в моих самых ранних статьях. Вначале я думала, что будет достаточным повлиять на поведение матери. Я говорила, что ей следует поощрять ребенка обсуждать с ней более свободно многие невысказанные вопросы, которые, очевидно, были у него на уме и препятствовали его интеллектуальному развитию. Это дало хороший эффект, но удовлетворительного облегчения невротических симптомов не произошло, и вскоре было решено, что я буду анализировать его. Начав анализ, я отошла от некоторых установившихся правил, поскольку я интерпретировала то, что считала наиболее срочным в материале, представленном мне ребенком, и сконцентрировал свой интерес на его тревогах и защитах против них. При этом я столкнулась с серьезными проблемами. Тревоги во время анализа этого первого случая были очень сильные, и, хотя я черпала силы в вера, что я веду работу в правильном направлении, когда наблюдала облегчение тревоги вновь и вновь под действием моих интерпретаций, временами интенсивность свежей тревоги, которая обнаруживалась , приводила меня в смятение. В одном их таких случаев я обратилась за советом к доктору Карлу Абрахаму. Он ответил, что, т.к. мои интерпретации до сих пор часто давали облегчение, и анализ, очевидно, имел прогресс, он не видит оснований для изменения подхода. Я почувствовала себя ободренной его поддержкой, и так произошло, что в последующие несколько дней тревога ребенка, которая достигла критической стадии, значительно уменьшилась, приведя к дальнейшему улучшению. Убежденность, которой я достигла в этом анализе, сильно повлияла на весь ход моей аналитической работы.

Лечение проводилось в доме ребенка с его собственными игрушками. Этот анализ был началом психоаналитической игровой техники, поскольку с самого начала ребенок выражал свои фантазии и тревоги главным образом в игре, и я постоянно интерпретировала ему их значение, в результате чего в игре возникал дополнительный материал. Т.е., я с этим пациентом, по существу, уже использовала метод интерпретирования, который стал характерной чертой моей техники. Этот подход аналогичен фундаментальному принципу психоанализа — принципу свободных ассоциаций. Интерпретируя не только слова ребенка, но также его действия с игрушками, я применила этот базовый принцип к мышлению ребенка, чьи игры и разнообразная деятельность — фактически, его поведение в целом. — являются средством выражения того, что взрослые выражают преимущественно словами. Я также руководствовалась двумя другими принципами психоанализа, установленными Фрейдом, которые я с самого начала рассматривала как фундаментальные: что исследование бессознательного есть основная задача психоаналитической процедуры, и что анализ переноса есть средство достижения этой цели.

Между 1920 и 1923 годами я приобрела дальнейший опыт анализа детей, но определенным шагом в развитии игровой техники стало лечение девочки в возрасте двух лет и девяти месяцев, которую я анализировала в 1923 году. Я проводили детали этого случая под именем “Рита” в моей книге “Детский психоанализ”. Рита страдала от ночных кошмаров и фобии животных, была очень амбивалентна по отношению к матери, в тоже время цеплялась за нее в такой степени, что ее с трудом можно было оставить одну. Она имела выраженный обсессивный невроз и временами впадала в депрессию. Ее игра была очень заторможенной и ее неспособность переносить фрустрации сделали ее воспитание исключительно сложным. У меня были сильные сомнения о том, как лучше взяться за этот случай, т.к. анализ столь маленького ребенка был совершенно новым делом. Первая сессия, казалось, подтвердила мои опасения. Рита, когда ее оставили со мной в ее детской, сразу же проявила признаки негативного переноса: она была тревожна и молчалива, и очень скоро попросила выйти в сад. Я согласилась и вышла вместе с ней — я могу добавить, под бдительным взором ее матери и тети, которые восприняли это как знак провала. Они были очень удивлены, когда увидели, что Рита настроена довольно дружелюбно ко мне, когда мы вернулись в детскую через десять или пятнадцать минут. Объяснение этого изменения состоит в следующем. Когда мы были в саду, я проинтерпретировала ее негативный перенос (что опять было против обычной практики). Из нескольких ее высказываний, и из факта, что она стала менее испуганной, когда мы вышли из детской, я сделала вывод, что она особенно боялась чего-то, что я могу сделать с ней, когда мы были одни в комнате. Я проинтерпретировала это, и, ссылаясь на ее ночные кошмары, связала ее подозрительность ко мне как враждебной незнакомке с ее страхом, что плохая женщина нападет на нее, когда она будет одна ночью. Когда через насколько минут после этой интерпретации я предложила вернуться в детскую, она с готовностью согласилась. Как я уже упоминала, у Риты были заметные задержки в игре, и вначале она почти ничего не делала, кроме как навязчиво одевали и раздевала ее куклу. Но вскоре я пришла к пониманию тревог, лежащих в основе ее навязчивости, и проинтерпретировала их. Этот случай усилил мою растущую убежденность, что необходимым предварительным условием психоанализа ребенка является понимание и интерпретация фантазий, чувств, тревог и переживаний, выражаемых в игре, или, если игровая активность заторможена, причин этих задержек.

Как и в случае Фрица, я вела этот анализ в доме ребенка и с ее собственными игрушками, но в ходе этого лечения я пришла к выводу, что психоанализ не следует проводить в доме ребенка. Я обнаружила, что, хотя она сильно нуждалась в помощи, и ее родители решили, что мне следует попытаться проанализировать ее, отношение ее матери ко мне было очень амбивалентно, и атмосфера в целом была враждебной по отношению к лечению. Еще более важным я нашла то, что ситуация переноса — главная опора психоаналитической процедуры — может установиться и поддерживаться, только если пациент будет способен почувствовать, что консультационная комната или комната для игр, а на самом деле весь анализ, есть нечто отдельное от его обычной домашней жизни. Только при этих условиях мы сможем преодолеть его сопротивления против переживания и выражения мыслей, чувств и желаний, которые несовместимы с общепринятыми, и, в случае детей, ощущаются противоположными тому, чему их учили.

Я сделала дальнейшие важные наблюдения при анализе девочки семи лет, также в 1923 году. ЕЕ невротические трудности, по-видимому, не были серьезными, но ее родители некоторое время беспокоились относительно ее интеллектуального развития. Хотя она была совершенно разумной, она не дружила со сверстниками, не любила школу и иногда прогуливала уроки. Ее отношение к матери, которое сначала было любящим и доверчивым, изменилось, как только она пошла в школу: она стала скрытной и молчаливой. Я провела с ней несколько сессий, не достигнув хорошего контакта. Было ясно, что она неохотно рассказывала об этом, равно как и из других замечаний, я имела возможность сделать несколько интерпретаций, которые дали некоторый материал. Но у меня было впечатление, что я не смогу далеко продвинуться таким образом. Во время следующей сессии, когда она опять была невосприимчивой и замкнутой, я оставила ее, сказав, сто вернусь через несколько минут. Я пошла в свою собственную детскую комнату, собрала несколько машинок, кубики и игрушечный поезд, положила все это в коробку и вернулась к пациентке. Девочка, которая не хотела рисовать или делать еще что-нибудь, заинтересовалась маленькими куклами и сразу начала играть. Из этой игры я сделала вывод, что две из игрушечных фигурок представляют собой ее и маленького мальчика, товарища по школе, о котором я уже слышала раньше. По-видимому, существовал какой-то секрет, связанный с поведением этих фигурок, и что остальные игрушечные люди, которые наблюдали за ними и докучали им, за это были помещены поодаль. Деятельность этих двух игрушечных человечков приводила к катастрофе, к падению или столкновению с машинками. Это сопровождалось знаками возрастающей тревоги. В этот момент я проинтерпретировала, со ссылкой на детали ее игры, что, возможно, между ней и ее товарищем произошли какие-то сексуальные действия, и что она испугалась, что это обнаружат, и поэтому стала относиться недоверчиво к другим людям. Я подчеркнула, что во время игры она стала тревожной и, казалось, была готова прекратить игру. Я напомнила ей, что она не любила школу , и что это может быть связано с ее страхом, что учитель может обнаружить ее отношения с ее школьным товарищем и накажет ее. Кроме того, она боялась и поэтому не доверяла своей матери, и сейчас, похоже, испытывает те же чувства ко мне. Эффект от этой интерпретации был потрясающим: ее тревога и недоверие сначала усилились, но очень скоро отступили и им на смену пришло заметное облегчение. Изменилось ее выражение лица, и, хотя она ни соглашалась, ни отрицала то, что я сказала, она проявила свое согласие тем, что стала продуцировать новый материал, и более свободным поведением в игре и разговоре; ее отношение ко мне также стало намного более дружелюбным и менее подозрительным. Конечно, негативный перенос, чередуясь с положительным переносом, возникал вновь и вновь, но, начиная с этой сессии, в анализе появился заметный прогресс. Одновременно произошли благоприятные изменения, как мне сообщили, в ее отношении к ее семье — частности, к ее матери. Ее нелюбовь к школе уменьшилась и она стала больше интересоваться уроками, но ее задержки в учебе, связанные с глубокими тревогами, разрешились только в ходе длительного лечения.

II

Я рассказала, как использование игрушек, которые я держала специально для маленьких пациентов в коробке, в которой я их сначала принесла, оказалось существенным для ее анализа. Этот опыт, как и другие, помог мне решить, какие игрушки лучше использовать для психоаналитической игровой техники. Я нашла существенным использование маленьких игрушек, потому что их число и разнообразие позволяют ребенку выражать широкий спектр фантазий и переживаний. Для этой цели важно, чтобы эти игрушки были немеханические, и человеческие фигурки, различаясь только по цвету и размеру, не обозначали бы специального занятия. Их простота позволяет ребенку использовать их в различных ситуациях, в соответствии с материалом, возникающим в его игре. Факт, что он может таким образом представить одновременно множество переживаний и фантазий или актуальных ситуаций, также делает возможным для нас достижение более ясной картины работы его мышления.

Вместе с простотой игрушек обстановка в игровой комнате должна быть тоже простой. Она не должна содержать ничего кроме того, что требуется для психоанализа. Игрушки каждого ребенка хранятся отдельно, и таким образом он знает, сто его игрушки и его игры и ними, которые эквивалентны ассоциациям взрослых, известны только аналитику и ему. Коробка, в которой я вначале принесла игрушки маленькой девочке, описанной выше, стала прототипом индивидуального хранилища, которое является частью интимных отношений между аналитиком и пациентом, характерных для психоаналитическое ситуации переноса.

Я не утверждаю, что психоаналитическая игровая техника зависит полностью от моего особого выбора игрового материала. В любом случае, дети часто спонтанно приносят свои собственные вещи и игра с ними входит, конечно, как материал, в аналитическую работу. Но я полагаю, что игрушки, предоставляемые аналитиком, должны быть в целом такого типа, как я сказала, т.е. простыми, маленькими и немеханическими.

Игрушки, однако, не единственный реквизит игрового анализа. Дети проводят много времени, занимаясь с чашкой для мытья рук, рядом с которой имеет несколько маленьких чашечек, стаканчики и ложечки. Они часто рисуют, пишут, вырезают, чинят игрушки, и так далее. Иногда они играют в игры, в которых они приписывают роли аналитику и себе, например, играя в магазин, доктора и пациента, школу, маму и ребенка. В этих играх ребенок часто берет себе роль взрослого, не только выражая свое желание поменяться ролями, но и чтобы продемонстрировать то, как он чувствует, как ведут себя по отношению к нему родители или другие взрослые — или как должны себя вести. Иногда он дает выход его агрессивности и чувству обиды, становясь, в роли родителя, садистическим к ребенку, представленному аналитиком. Принцип интерпретации остается тем же, независимо от того, представлены фантазии с помощью игрушек или драматизации, т.к., какой бы материал не использовался, существенно, чтобы применялись аналитические принципы, лежащие в основе техники.

Агрессивность выражается различными путями в детских играх, прямо либо косвенно. Часто ломаются игрушки, или, если ребенок агрессивен, он набрасывается с ножом или ножницами на стол или кусочки дерева; вода или краска разбрызгиваются, и комната начинает походить на поле боя. Важно позволять ребенку выражать его агрессивность, но еще более важно понимать, почему именно в этот момент в ситуации переноса возникли деструктивные импульсы и проследить их последствия в уме ребенка. Очень часто вскоре может возникать чувство вины вслед за тем, как ребенок, например, сломает игрушку. Эта вина относится не только к реальному причиненному вреду, но и к тому, что игрушка представляет собой в бессознательном ребенка, например, маленького брата или сестру, или родителей, поэтому интерпретации должны иметь дело также и м этими более глубокими уровнями. Иногда из поведения ребенка по отношению к аналитику мы можем сделать вывод, что не только вина, но и тревога преследования могут быть результатом его деструктивных импульсов и что он боится возмездия.

Как правила, я способна объяснить ребенка, что я не буду допускать физического нападения на меня. Такие отношение не только защищает психоаналитика, но важно для анализа в целом, поскольку такие нападения, если не придерживаться границ, способны возбудить у ребенка избыточную вину и тревогу преследования, и поэтому добавят трудностей в лечение. Меня иногда спрашивают, каким методом я предотвращаю физические нападения, и я думаю, ответ будет заключаться в том, что я стараюсь не подавлять агрессивные фантазии ребенка, фактически, он имеет возможность выражать их другими путями, включая словесные атаки в мой адрес. Чем больше я способна вовремя проинтерпретировать мотивы агрессивности ребенка, тем более вероятно, что ситуация не выйдет из-под контроля. Однако, с некоторыми детьми-психотиками иногда бывает очень трудно защитить себя от их агрессивности.

III

Я обнаружила, что отношения ребенка к игрушке, которую он сломал, очень показательно. Он часто откладывает эту игрушку, представляющую, например, брата или сестру, или родителей, и игнорирует ее некоторое время. Это означает нелюбовь к поврежденному объекту из-за страха преследования, страха, что атакованная персона (представленная игрушкой) станет опасной и требующей возмездия. Чувство преследования может быть столь сильным, что оно перекрывает чувство вины и депрессию, которые также часто возникают после нанесения вреда. Или вина и депрессия могут быть столь сильны, что они сами приводят к усилению чувства преследования. Однако, однажды ребенок станет искать сломанную игрушку и в своем ящичке. Это означает, что после того, как мы смогли проанализировать некоторые важные защиты, таким образом уменьшив чувство преследования и сделав возможным появление чувства вины, возникла потребность совершить репарации. Когда это случается, мы можем также заметить, что происходят изменения в отношении ребенка к конкретному лицу, которое представляла игрушка, или изменения в его отношениях в целом. Это изменение подтверждает наше впечатление, что тревога преследования уменьшилась и что вместе с чувством вины и желанием совершать репарации, чувство любви, которое сдерживалось избыточной тревогой, выступает на первый план. У других детей, или у этого же ребенка на более поздней стадии анализа, вина и желание совершать репарации может следовать сразу же за актом агрессии, и нежность к брату или сестре, которым, возможно, в фантазии причинен вред, становится явной. Важность этих изменений для формирования характера и объектных отношений, также как и для душевного равновесия, трудно переоценить.

Существенной частью интерпретативной работы является то, что она должна идти в ногу с колебаниями между любовью и ненавистью, между счастьем и удовлетворением с одной стороны и тревогой преследования и депрессией с другой. Это означает, что аналитик не должен проявлять неодобрение того, что ребенок сломал игрушку, он не должен, однако, поощрять ребенка выражать его агрессивность или внушать ему, что игрушку надо починить. Другими словами, ему следует позволять ребенку выражать его эмоции и фантазии так, как они возникают. Также всегда было частью моей техники отсутствие воспитательного или морального влияния, я всегда придерживалась только психоаналитической процедуры, которая, если изложить ее кратко, состоит в понимании мышления пациента и сообщении ему, что там происходит.

Множество эмоциональных ситуаций, которые можно выразить с помощью игры, безгранично: например, разочарование и отверженность, ревность одновременно к отцу и матери, или к братьям и сестрам, агрессивность в сочетании с такой ревностью, удовольствие от наличия друга по играм и союзника против родителей; чувства любви и ненависти к новорожденному или ожидаемому ребенку, равно как и вытекающие отсюда тревогу, вину и стремление совершать репарации. Мы также находим в играх детей повторение актуальных переживаний и деталей повседневной жизни, часто переплетенных с его фантазиями. Показательно, что иногда очень важные актуальные события в его жидни не отражаются в его игре или в его ассоциациях, и что все внимание временами обращено на кажущиеся незначительными события. Но эти назначительные события очень важны для него, потому что они возбуждают его эмоции и фантазии.

IV

У многих детей имеются задержки в игре. Такие задержки обычно не полностью препятствуют игре, но могут приводить к быстрому прерыванию игры. Приведу пример маленького мальчика, которого мне привели только на одно интервью (планировался его анализ в будущем, но в то время его родители вместе с ним уезжали за границу). У меня на столе было несколько игрушек, он сел и начал игру, в которой вскоре произошел несчастный случай, столкновение и падение игрушечных людей, которых он старался поставить вновь. Во всем этом он проявлял много тревоги, но, поскольку никакого лечения пока не имелось в виду, я воздержалась от интерпретаций. После того, как он несколько минут тихо проспал в своем кресле, он сказал: “Хватит играть”, — и вышел. Я знала по своему опыту, что если бы это было началом лечения и я бы проинтерпретировала тревогу, проявленную в его действиях с игрушками, и соответствующий негативный перенос ко мне, я уменьшила бы тревогу настолько, чтобы он смог продолжить игру.

Следующий пример поможет мне показать некоторые причины задержек в игре. Мальчик трех лет и девяти месяцев, которого я описала под именем “Питер” в книге “Детский психоанализ”, был очень невротичный. Упомяну некоторые из его трудностей: он был не способен играть, не мог переносить малейшие фрустрации, был робкий, жалобный и больше походил на девочку, хотя временами был агрессивный и властный, очень амбивалентный к своей семье и сильно фиксирован на своей матери. Она сказала мне, что Питер сильно изменился в худшую сторону после летнего отпуска, когда он в возрасте 18-ти месяцев спал в одной комнате с родителями и имел возможность наблюдать их половые сношения. В это лето он стал трудно управляемым, плохо спал по ночам и вновь ночью стал пачкать свою кровать, что он уже не делал несколько месяцев. До этого времени он играл достаточно свободно, но с этого времени он прекратил играть и стал очень деструктивным по отношению к своим игрушкам, но ничего не делал с ними другого, кроме как ломал их. Через некоторое время после этого родился его брат, и это усилило все его трудности.

В первой сессии Питер начал играть, вскоре он столкнул две лошадки вместе, и повторял это действие с другими игрушками. Он также упомянул, что у него есть маленький брат. Я проинтерпретировала ему, что лошадки и другие вещи, которые вталкивались вместе, представляли собой люде, интерпретация, которую он сначала отверг, а затем принял. Он вновь столкнул лошадок вместе, сказав, что они собираются спать, прикрыл их кубиками и добавил: “Сейчас они совсем умерли, я их похоронил” Он поставил машинки друг за другом в ряд, что, как стало ясно позднее из анализа, символизировало пенис его отца, и заставил их двигаться вперед, затем внезапно остановил движение и разбросал их по комнате, приговаривая: “Мы всегда немедленно уничтожаем наши рождественские подарки, мы нечего не хотим”. Уничтожение его игрушек таким образом в его бессознательном представляло уничтожение гениталий его отца. В течение этого первого часа он действительно сломал несколько игрушек.

Во время второй сессии Питер повторил некоторый материал первого часа, в частности, столкновения вместе машин, лошадок и т.п., вновь говорил о своем младшем брате, после чего я проинтерпретировала, что он показывает мне, как его мама и папа сталкивают их гениталии (конечно, используя его собственные слова для гениталий), и что их действия привели к рождению его брата. Эта интерпретация дала много нового материала и пролила свет на его очень амбивалентное отношение к его маленькому брату и к отцу. Он положил игрушечного мужчину на кубик, который он назвал постелью, сбросил его и сказал, что он умер и разорен. Затем он вновь разыграл эту сцену с двумя игрушечными мужчинами, выбрав фигурки, которые он сломал до этого. Я проинтерпретировала, что первый игрушечный мужчина представлял его отца, которого он хотел сбросить с постели матери и убить, и что один из двух игрушечных мужчин вновь представлял его отца, а другой представлял его самого, с кем отец должен был сделать то же самое. Причина, по которой он выбрал две сломанные фигурки, заключалась в том, что он чувствовал, что и его отцу, и ему будет причинен вред, если он нападет на отца.

Этот материал иллюстрирует ряд моментов, из которых я упомяну только один или два. Так как то, что Питер был свидетелем полового сношения его родителей, оказало на него заметное влияние, и привело к таким сильным эмоциям, как ревность, агрессивность и тревога, это было первым, что он выразил в своей игре. Без сомнения, у него в дальнейшем не сохранилось какое-либо сознательного воспоминания от этом переживании, оно выло вытеснено, и для него было возможно только его символическое выражение. Я имею основания полагать, что если бы я не проинтерпретировала, что игрушки, которые сталкивались, были людьми, он, возможно, не смог бы продуцировать материал, который появился во время второго часа. Более того, если бы я во второй час не смогла показать ему причины его задержки в игре, интерпретируя повреждения, причиненные игрушкам, он, вероятно, — как он это делал в обычной жизни, — прекратил бы игру после столкновения игрушек.

Есть дети, которые в начале лечения не могут играть даже так, как Питер, или как маленький мальчик, которого привели только не одно интервью. Однако, очень редко явление, чтобы ребенок полностью игнорировал игрушки, разложенные на столе. Даже если он отворачивается от них, он обычно дает аналитику возможность понять мотивы его нежелания играть. Детский аналитик также может получить материал для интерпретации другими путями. Любая деятельность, например, вырезание из бумаги или разрезание ее на куски, каждая деталь поведения, такая как изменение позы или выражения лица, могут дать ключ к тому, что происходит в голове ребенка, возможно, в связи с тем, что аналитик слышал о его трудностях от родителей.

Я достаточно много говорила о значении интерпретаций в игровой технике и проиллюстрировала рядом примеров их содержания. Это привело меня к вопросу, который мне очень часто задают: “Неужели маленькие дети могут понять такие интерпретации?” Мой опыт и опыт моих коллег говорит о том, что если интерпретации относятся к самым ярким моментам в материале, они полностью понимаются. Конечно, детский аналитик должен делать эти интерпретации по возможности более краткими и ясными, следует также использовать при этом выражения самого ребенка. Но, если он переводит в простые слова существенные моменты представленного материала, он соприкасается с эмоциями и тревогами, которые наиболее действенны в данный момент, обычно следом за этим происходит сознательное и интеллектуальное понимание ребенком. Одно из многих интересных и удивляющих переживаний начинающего детского аналитика состоит в том, что он обнаруживает даже у очень маленьких детей способность к инсайту, которая чаще даже больше, чес у взрослых. В некоторой степени это объясняется тем фактом, что связь между сознательным и бессознательным теснее у маленьких детей, чем у взрослых, и что инфантильные вытеснения менее мощные. Я также полагаю, что интеллектуальные способности белей часто недооцениваются и, фактически, они понимают больше, чем о них думают.

Сейчас я проиллюстрирую свои высказывания о реакции маленьких детей на интерпретации. Питер, из анализа которого я привела уже некоторые детали, сперва протестовал против моей интерпретации, что игрушечный мужчина, которого он сбросил с “постели” и который “умер и разорен”, представлял его отца. (Интерпретация желания смерти любимому человеку обычно вызывает сильное сопротивление и у детей, и у взрослых). Во время третьего часа Питер вновь принес похожий материал, но теперь принял мои интерпретации и сказал задумчиво: “И если бы я был папой, и кто-то хотел сбросить меня с постели, убить и разорить меня, что бы я подумал об этом?” Это показывает, что он не только переработал, понял и принял мою интерпретацию, но и что он осознал гораздо больше. Он понял, что его собственные агрессивные чувства к отцу усиливали его страх перед отцом, и что он также проецировал свои собственные импульсы на отца.

Одним из важнейших моментов игровой техники всегда был анализ переноса. Как мы знаем, в переносе на аналитика пациент повторяет ранние эмоции и конфликты. Мой опыт свидетельствует о том, что мы можем оказать фундаментальную помощь пациенту, прослеживая его фантазии и тревоги в наших интерпретациях переноса к тому моменту, когда они возникли, — а именно, к младенческому возрасту и к отношению к его первым объектам. Вновь переживая ранние эмоции и фантазии и понимая их в отношении к его первичным объектам, он может, как и случалось, пересмотреть эти отношения в их основе, и таким образом эффективно уменьшить его тревоги.

V

Оглядываясь назад не первые годы моей работы, я хочу выделить несколько фактов. В начале этой статьи я упоминала, что при анализе моего самого первого детского случая я обнаружила, что мой интерес сконцентрировался не его тревогах и защитах против них. Мой особый интерес к тревоге вел меня все глубже и глубже в бессознательное и в жизнь фантазий ребенка. Этот специфический интерес противоречил психоаналитической точке зрения, что интерпретации не должны идти слишком глубоко и не следует давать их слишком часто. Я настаивала не своем подходе, несмотря на то, что это влекло за собой радикальные изменения в технике. Этот подход привел меня на новую территорию, т.к. он дал понимание ранних инфантильных фантазий, тревог и защит, которые в то время все еще оставались мало изученными. Это стало ясно для меня, когда я приступила к теоретическому формулированию моих клинических наблюдений.

Одним из феноменов, поразивших меня в анализе Риты, была жестокость ее Супер-эго. Я уже рассказывала в книге “Детский психоанализ”, как Рита любила играть роль строгой и наказывающей матери, которая обращалась с ребенком (представленным куклой или мной) очень безжалостно. Более того, ее амбивалентность в отношении к ее матери, чрезмерная потребность в наказании, ее чувство вины и ее ночные кошмары привели меня к пониманию того, что у этого ребенка в возрасте друх лет и девяти месяцев — и достаточно легко можно проследить и до существенно более раннего возраста — действовало жестокое и неумолимое Супер-эго. Я нашла подтверждение этого открытия при анализе других маленьких детей и пришла к выводу, что Супер-эго возникает на более ранних стадиях, чем это предполагал Фрейд. Другими словами, мне стало ясно, что Супер-эго, как он и представлял себе, является конечным продуктом развития, продолжающегося несколько лет. В результате дальнейших наблюдений я поняла, что Супер-эго есть нечто, что ребенок чувствует действующим внутри него определенным образом; что оно состоит из множества фигур, созданных на основе его опыта и фантазий, и что оно возникает на стадиях, когда он интернализирует (интроецирует) своих родителей.

Эти наблюдения, в свою очередь, привели, при анализе маленьких девочек, к открытию ситуации ведущей феминной тревоги: мать ощущается как первичный преследователь, который, как внешний и интернализированный объект, атакует тело ребенка и забирает из него воображаемых детей. Эти тревоги возникают их фантазий девочек о нападении на тело матери, чтобы отнять у нее его содержимое, т.е. фекалии, пенис отца и детей, в результате чего возникает страх возмездия аналогичным образом. Я нашла, что такие тревоги преследования скомбинированы или чередуются с глубокими чувствами депрессии и вины, и эти наблюдения привели меня к открытия жизненно важной роли, которую тенденции совершать репарации играют в душевной жизни. В этом смысле репарация более широкое понятие, чем понятие Фрейда “восстановление сделанного в обсессивном неврозе” и “реактивное образование”, т.к. оно включает в себя множество процессов, в результате которых Эго чувствует, что оно уничтожает вред, причиненный в фантазии, восстанавливает, предохраняет и оживляет объекты. Значение этой тенденции, тесно связанной с чувством вины, определяется также ее существенным вкладом в процессы сублимации и, таким образом, в душевное здоровье.

При изучении фантазий о нападении на тело матери я вскоре натолкнулась на анально- и уретрально-садистические импульсы. Я уже упоминала выше, что я обнаружила жестокость Супер-эго у Риты (1923) и что ее анализ в значительной мере помог мне понять пути, которыми деструктивные импульсы, направленные на мать, становятся причиной чувства вины и преследования. Один из случаев, в результате которого мне стала ясна анально- и уретрально-садистическая природа этих деструктивных импульсов, был случай Труди, девочки трех лет и трех месяцев, которую я анализировала в 1924 году. Когда она пришла ко мне на лечение, она страдала от различных симптомов, таких как ночные кошмары и недержание мочи и кала. В начале анализа она сказала мне притвориться, будто я в постели и сплю. Затем она сказала, что собирается напасть на меня и заглянуть мне в попу, чтобы посмотреть на фекалии (которые, как я поняла, также представляли собой детей) и что она собирается вынуть их оттуда. После таких нападений она пряталась в углу, изучая, играя, будто она в постели, накрывала себя подушками (которые должны были защищать ее тело и также представляли собой детей), в то же время она действительно обмочилась и явно показывала, что боится, что я на нее нападу. Ее тревога, связанная с опасной интернализированной матерью, подтвердила выводы, которые я первоначально сделала при анализе Риты. Оба эти анализа были кратковременны, в частности из-за того, что родители сочли, что были достигнуты достаточные улучшения.

Вскоре после этого я пришла к убеждению, что такие деструктивные импульсы и фантазии всегда можно проследить до орально-садистических. Фактически, Рита уже показала это достаточно ясно. Однажды она испачкала лист бумаги, разорвала его, бросила кусочки в стакан с водой, поднесла его к губам, будто бы собираясь пить, и сказала шепотом: “Умершая женщина”. То, что она разорвала и утопила в воде кусочки бумаги, я поняла как выражение фантазий о нападении не мать и убийстве ее, что привело к страху возмездия. Я уже говорила, что именно с Труди я стала уверена в специфической анально- и уретрально-садистической природе таких атак. Но в других анализах, проведенных в 1924 и 1925 годах (Рут и Питер, оба случая приведены в книге “Детский психоанализ”), я также осознала фундаментальную роль, которую орально-садистические импульсы играют в деструктивных фантазиях и соответствующих тревогах, таким образом найдя в анализе маленьких детей полное подтверждений открытий Абрахама. Эти анализы, давшие мне дальнейшее поле для наблюдений, поскольку они продолжались дольше, чем анализ Риты и Труди, привели меня к более полному пониманию фундаментальной роли оральных желаний и тревог в душевном развитии, нормальном и патологическом.

Как я уже упоминала, я уже распознала у Риты и Труд интернализацию атакованной и, следовательно, пугающей матери — жестокое Супер-эго. Между 1934 и 1926 годами я анализировала девочку, которая действительно была очень больна. Из ее анализа я узнала много специфических деталей такой интернализации и о фантазиях и импульсах, лежащих в основе параноидной и маниакально-депрессивной тревог, т.к. я пришла к пониманию оральной и анальной природы ее процессов интроекции и ситуаций внутреннего преследования, которые они порождают. Я также стала лучше осознавать пути, которыми внутреннее преследование влияет, посредством проекции, на отношение к внешним объектам. Интенсивность ее зависти и ненависти безошибочно показывала их происхождение от орально-садистического отношения к груди ее матери и была связана с началом ее Эдипова комплекса. Случай Эрны существенно помог мне в подготовке обоснования для ряда выводов, которые я представила на 10-м Международном психоаналитическом конгрессе в 1925 году, в частности, точку зрения, что раннее Супер-эго, основанное в период самого разгара орально-садистических импульсов и фантазий, лежит в основе психозов — точка зрения, которую я двумя годами позже развила, подчеркнув значение орального садизма при шизофрении.

Одновременно с анализами, которые я только что описала, я смогла проделать интересные наблюдения, касающиеся ситуаций тревоги у мальчиков. Анализ мальчиков и взрослых мужчин полностью подтвердил точку зрения Фрейда, что у мужчин ведущим является страх кастрации, но я обнаружила, что вследствие ранней идентификации с матерью (феминная позиция, которая возвещает о начале Эдипова комплекса) тревога о нападении на тело изнутри имеет большое значение и у мужчин, и у женщин, и различными путями влияет на их кастрационные страхи.

Тревога, происходящая от фантазий о нападении на тело матери и отца, которого, как предполагается, она содержит, оказалась у обоих полов лежащей в основе клаустрофобии ( которая включает в себя страх быть заключенным в материнском теле или быть погребенным в нем). Связь этих тревог с кастрационным страхом можно увидеть, например, в фантазии о потере пениса или разрушении его внутри матери — фантазиях, которые могут привести к импотенции.

Я увидела, что страхи, связанные с нападением на материнское тело и страх нападения со стороны внешних и внутренних объектов имеет специфическое качество и интенсивность, говорящие об их психотической природе. При изучении отношения ребенка к интернализированным объектам становятся ясными различные ситуации внутреннего преследования и их психотическое содержание. Более того, обнаружение того, что страх возмездия имеет источником собственную агрессивность, привело меня к выводу, что первоначальные защиты Эго направлены против тревоги, возбуждаемой деструктивными импульсами и фантазиями. Снова и снова, когда эти психотические тревоги прослеживались до их источника, обнаруживалось, что они имеют происхождение в оральном садизме. Я обнаружила также, что орально-садистическое отношение к матери и интернализация поглощенной и, следовательно, поглощающей груди создает прототип всех внутренних преследователей; и более того, что интернализация повреждений и, следовательно, опасной груди с одной стороны, и удовлетворяющей и помогающей груди с другой, составляет ядро .супер-эго. Другой вывод заключался в том, что, хотя оральные тревоги возникают первыми, садистические фантазии и желания из всех источников действуют на очень ранней стадии развития и частично перекрывают оральные тревоги. [overlap]

Значение инфантильных тревог, которые я только что описала, также было продемонстрировано в анализе очень больных взрослых, некоторые их них были пограничными психотическими случаями.

Другой опыт помог сделать мне дальнейшие выводы, сравнение несомненно страдающей паранойей Эрны и фантазий и тревог, которые обнаружила у менее больных детей, которых можно было назвать только невротичными, убедила меня в том, что психотические (параноидные и депрессивные) тревоги лежат в основе инфантильного невроза. Я также проделала аналогичные наблюдения при анализе взрослых невротиков. Все эти различные линии исследования привели к гипотезе, что тревоги психотической природы в некоторой степени являются частью нормального инфантильного развития и выражаются и перерабатываются в ходе инфантильного невроза. Чтобы открыть эти инфантильные тревоги анализ должен, однако, доходить до глубоких слоев бессознательного, и это относится одновременно и ко взрослым, и к детям.

Во введении к этой статье я уже подчеркивала, что мое внимание с самого начала было сфокусировано на тревогах ребенка, и что именно интерпретация их содержания оказалась тем средством, с помощью которого я смогла уменьшить эти тревоги. Чтобы сделать это, требуется полностью использовать символический язык игры, который, как я обнаружила, составляет существенную часть детского способа выражения. Как мы уже видели, кубик, маленькая фигурка, машинка не только представляют собой вещи, интересующие ребенка сами по себе, но в его игре с ними они также всегда имеют множество символических значений, связанных с его фантазиями, желаниями и переживаниями. Этот архаический способ выражения есть также тот язык, с которым мы знакомы по сновидениям, и подходя к игре ребенка способом, аналогичным интерпретации сновидений Фрейда, я обнаружила, что могу получить доступ к бессознательному ребенка. Однако, мы должны каждый раз рассматривать использование ребенком символов в связи с его конкретными эмоциями и тревогами и в отношении ко всей ситуации, представленной в анализе, просто обобщенный перевод символов является бессмысленным.

Значение, которое я придавала символизму, привело меня — по прошествии некоторого времени — к теоретическим выводам о процессе формирования символов. Игровой анализ показал, что символизм позволяет ребенку переносить не только интерес, но также фантазии, тревоги и вину на объекты, отличные от людей. Таким образом, в игре ощущается большое облегчение, и это один из факторов, делающих ее столь важной для ребенка. Например, Питер, о котором я уже говорила ранее, подчеркнул мне, когда я проинтерпретировала разрушение им игрушечной фигурки как представляющее нападение на его брата, что он не стал бы это делать с его реальным братом, он делает это только с игрушечным братом. Моя интерпретация, конечно, сделала для него ясным, что в действительность это был его брат, на кого он хотел напасть; но этот пример показывает, что только символическими средствами он мог в анализе выразить свои деструктивные стремления.

Я также пришла к выводу, что у детей сильные задержки способности к формированию и использованию символов, и следовательно, развивать жизнь фантазий, служат знаком серьезных нарушений. Я считаю, что такие задержки, и являющиеся их результатом нарушения в отношении к внешнему миру и реальности, есть характерная черта шизофрении.

Я могу также сказать, что я нашла имеющим большое значение с клинической и теоретической точки зрения, что я анализировала и детей, и взрослых. Таким образом я имела возможность наблюдать, как детские фантазии и тревоги все еще действуют у взрослых, и оценить у маленького ребенка, каким может быть его будущее развитие. Сравнивая тяжело больных, невротиков и нормальных детей, я находя, что инфантильные тревоги психотической природы являются причиной заболевания у взрослых невротиков, я пришла к выводам, которые были описаны выше.

VI

Прослеживая в анализе взрослых и детей развитие импульсов, фантазий и тревог до их источника, т.е. до чувств к груди матери (даже если ребенка не кормили грудью), я нашла, что объектные отношения начинаются сразу при рождении и возникают с первым опытом кормления, более того, что все аспекты душевной жизни связаны с этими объектными отношениями. Также выяснилось, что восприятие ребенком внешнего мира, которое вскоре начинает включать в себя его амбивалентное отношение к его отцу и к другим членам семьи, постоянно подвергается влиянию создаваемого внутреннего мира, и в свою очередь влияет на него, — и что внешняя и внутренняя ситуации всегда взаимозависимы, т.к. интроекция и проекция действуют бок о бок с самого начала жизни.

Наблюдения, что в уме ребенка мать первоначально появляется как хорошая и плохая грудь, отщепленные друг от друга, и что в течение нескольких месяцев, с ростом интеграции Эго противоположные аспекты начинают синтезироваться, помогли мне понять значение процессов расщепления и отдельного восприятия хороших и плохих фигур, также как и влияние этих процессов на развитие Эго. Следующий из этого опыта вывод, что депрессивная тревога возникает как результат синтеза Эго хороших и плохих (любимых и ненавидимых) аспектов объекта, привел меня в свою очередь к концепции депрессивной позиции, которая достигает своей кульминации к середине первого года жизни. Ей предшествует параноидная позиция, которая охватывает первые три или четыре месяца жизни и характеризуется тревогой преследования и процессами расщепления. Позже, в 1946 году, когда переформулировала мои взгляды на первые три или четыре месяца жизни, я назвали эту стадию (пользуясь выражением Фэрбэрна) параноидно-шизоидной позицией, и, детально изучая ее значение, стремилась скоординировать полученные мной данные о расщеплении, проекции, преследовании и идеализации.

Моя работа с детьми и теоретические выводы, которые я делала при этом, в значительной степени влияли на мою технику работы со взрослыми. Всегда считалось важнейшим принципом психоанализа, что бессознательное, которое возникает в уме ребенка, следует исследовать у взрослого. Мой опыт работы с детьми позволил мне пройти намного глубже в этом направлении, чем это было до сих пор, что привело меня к технике, которая делает возможным доступ к этим более глубоким слоям. В частности, моя игровая техника помогла мне увидеть, кокой материал наиболее нуждается в интерпретации в данный момент и каким путем легче всего передать ее пациенту, часть тих знаний я смогла применить в анализе взрослых. Как уже подчеркивалось ранее, это не означает, что техника, используемая с детьми, идентична подходу ко взрослым. Хотя мы нашли путь к самым ранним стадиям, очень важно в анализе взрослых учитывать взрослое Эго, равно как с детьми мы имеем в виду инфантильное Эго, соответствующее стадии их развития.

Более полное понимание самых ранних стадий развития, поли фантазий, тревог и защит в эмоциональной жизни ребенка также пролило свет на точки фиксации психозов взрослых. В результате был открыт новый способ лечения психотических пациентов посредством психоанализа. Эта область, в особенности психоанализ шизофренических пациентов, требует дальнейшего исследования; но работа, проделанная в этом направлении рядом психоаналитиков кажется подтверждающей надежды на будущее.

Статья ПРОЕКТИВНАЯ ИДЕНТИФИКАЦИЯ как самая продуктивная концепция со времен открытия бессознательного.

Проективную идентификацию называют самой продуктивной концепцией психоанализа со времен открытия бессознательного(1). Разумеется, когда произносятся заявления подобного рода, то сразу же в ответ раздается возражений, в частности, указывающих на значение Эдипова комплекса. Возможно, более приемлемым было бы утверждение, что ПИ — очень важная концепция. Элизабет Спиллиус (1988) говорит о ней более скромно как о самой популярной кляйнианской концепции, а Дональд Мельтцер (1991) называет ее самой плодотворной кляйнианской концепцией за последние тридцать-сорок лет. Хиншельвуд (1991) считает ее одной из, если не самой, плодотворной кляйнианской концепцией, но также самой запутанной и запутывающей. Однако, она не становится от этого ошибочной или бесполезной.

Р.Янг, ссылаясь на других авторов, говорит о том, что такова судьба большинства важных идей — в силу своей плодотворности они открыты для множества различных толкований, и преодоление двусмысленности и противоречий в их понимании составляет важнейший период развития соответствующей науки. Он провел специальное исследования возникновения и развития дарвиновской концепции естественного отбора, и нашел интересные и обнадеживающие параллели с развитием концпеции ПИ. Он называет ПИ базовым механизмом, лежащим в основе любого обучения, любого знания, и утверждает, что концепция ПИ позволяет понять связь примитивного с социальным. Ощущения и опыт также есть следствие проективных механизмов. Р.Янг сравнивает проективные процессы в обучении с так называемой «отрицательной обратной связью» в кибернетике; человек «настраивает» свои мысли и поведение в соответствии с обратной связью, полученной в ответ на его действия, точно также как артиллерист изменяет направление выстрела в зависимости от того, приземлился предыдущий снаряд ближе или дальше цели.

С точки зрения теории развития идей, ПИ можно рассматривать как часть фундаментальных достижений в истории, философии, социальных науках и других смежных областях. В последние годы появилось все больше исследований, в которых утверждается, что наше представление о природе и наука в целом «социально сконструированы», и основываются на тех вопросах и гипотезах, которые и формируют наше понимание мира. Позитивистская и эмпирическая эпистемология отступают. «ПИ оказалась в хорошей компании. Она составляет часть эпохального изменения в нашем представлении о знании и природе, человеческой природе и человеческих отношениях и звучит в резонанс с феноменологическим и герменевтическим мышлением в философии (имеющим свои аналогии в психоаналитических работах Лакана и Лапланша)».

Возвращаясь к психоаналитической теории и практике, можно привести утверждения Томаса Огдена (1979), который, обобщая идеи ряда аналитиков (Harold Searles, Robert Langs, A.Malin & James Grotstein), делает вывод, что ПИ является сущностью терапевтического отношения. Терапия состоит в работе с ПИ. ПИ — базовая единица исследования терапевтического отношения. Бион также «рассматривает ПИ как самую важную форму взаимодействия между пациентом и терапевтом в индивидуальной терапии, равно как и в группах любого типа». «Связь между пациентом и аналитиком, или младенцем и грудью, есть механизм ПИ» (Bion, 1967). В своем исследовании, посвященном развитию концепции с момента ее первоначальной формулировки до наших дней, Хиншельвуд отмечает, что в изложении Биона она становится «базовым строительным элементом для генерации мыслей из ощущений и восприятий».

С точки зрения того же уровня обобщения, Сегал описывает ПИ как «самую раннюю форму эмпатии» и «основу самой ранней формы формирования символов» (Segal, 1973). Обобщая последние достижения в развитии психоанализа, Ниншельвуд описывает концепцию «контейнера-контейнируемого» Биона как «попытку поднять концепцию ПИ на уровень общей теории человеческого функционирования — теории отношений между людьми и между группами, теории отношений между внутренними объектами, и отношений в символическом мире между мыслями, идеями, теориями, ощущениями и т.п.»

В вышеприведенных высказываниях относительно ПИ говорится о возвышенном и конструктивном. Однако, действие этого же самого механизма Мельтцер и его коллеги находят в самом сердце аутизма. Мельтцер также описывает его как «механизм нарциссической идентификации… и основу ипохондрии, состояний спутанности, клаустрофобии, паранойи, психотической депрессии и, вероятно, некоторых психосоматических заболеваний» (Meltzer et al., 1975). Это также полновластная защита против сепарационной тревоги (Grinberg, 1990). Мельтцер описывает отказ от избыточной проективной идентификации как предварительное условие полномерного внутреннего мира. Другой кляйнианец, Leslie Sohn, напоминает, что первоначально в Британском психоаналитическом обществе ПИ рассматривалась как «защита против невыносимой зависти и вытекающей из нее ненависти к зависимости». Р.Янг называет ПИ базовым механизмом (вместе с расщеплением как его составляющей) всякого рода сектантства, яростного национализма, фанатичной религиозности и слепого подчинения политическим и преступным лидерам.

Элизабет Спиллиус (1988) указывает еще на одну проблему, связанную с ПИ. «Этот термин постепенно стал самой популярной кляйнианской концепцией, единственной, которая получила широкое распространение и постоянно обсуждается среди некляйнианских аналитиков, особенно в Соединенных Штатах». Проблема в том, что «она часто обсуждается в терминах, несопоставимых с кляйнианским пониманием». Ниншельвуд также приходит к неутешительному выводу: «По-видимому, вне кляйнианской школы не существует консенсуса относительно ценности термина ПИ». Он говорит также об опасности вырождения этого понятия в «расхожую фразу для описания всех интерперсональных явлений», судьба, которая постигла концепцию объектных отношений, когда многие аналитики редуцировали все объекты до людей. чтобы приблизить кляйнианский анализ к идеям Салливана и др. аналитиков.

Американские аналитики восприняли концепцию с энтузиазмом и много писали о ней. Хотя лучшие из этих работ очень интересны и богаты клиническим материалом, эти авторы имеют тенденцию концентрироваться преимущественно на интерперсональной форме механизма в ущерб чисто интрапсихической. По мнению Р.Янга, это обедняет концепцию и не оставляет значительного пространства для внутреннего мира и внутренних объектов.

Ключевым здесь является вопрос, является ли внешний другой, который подвергается воздействию проекции, неотъемлемой частью понятия ПИ. Британские аналитики говорят нет, некоторые американские авторы говорят да.

Спиллиус обобщает проблему следующим образом: «В отношении определения и использования концепции имеют место значительные противоречия. Самый часто задаваемый вопрос — существует ли различие между проекцией и ПИ».

«Однако, другие вопросы не менее важны. Следует ли использовать термин только для описания бессознательной фантазии пациента, независимо от воздействия на реципиента, или его надлежит использовать только в случаях, когда реципиент проекции эмоционально реагирует на то, что было спроецировано в него? Следует ли термин использовать только для проекции аспектов собственной личности (self), или его следует также использовать для проекции внутренних объектов? Что касается множества возможных мотивов для проекции, следует ли включать в определение их всех? Следует ли использовать термин только в случаях, когда пациент утрачивает осознание той части себя, которую он проецирует, или его можно также применить в случаях, когда такое понимание сохраняется? Что касается проекции хороших качеств и хороших частей селф, должна ли концепция использоваться и в эти случаях, поскольку эта мысль очевидна в работах Кляйн, или ее применение следует ограничить для проекции плохих качеств, в соответствии с доминирующей тенденцией? Обязательно ли проекция связана с наличием специфической телесной фантазии, как думала Кляйн, или вполне достаточно говорить о фантазии в ментальных терминах?»

«Из всех этих вопросов большая часть дискуссий посвящена вопросу о том, следует отличать Пи от проекции, и если следует, то как… В этих дискуссиях чаще всего различие проводится на основе того, оказала ли фантазия проецирующего эмоциональное влияние на реципиента или нет… Однако, ограничение термина ПИ такими случаями значительно снижает полезность концепции и полностью противоречит тому, что имела в виду сама Кляйн. Английские аналитики придерживаются взгляда, что термин лучше сохранить как общую концепцию, достаточно широкую для того, чтобы включить в себя оба случая, в которых реципиент подвергается эмоциональному воздействию, и в которых нет… Множество мотивов для ПИ — контролировать объект, присвоить его качества, избавиться от своих плохих качеств, защитить хорошее качество, избежать сепарации — все их полезнее всего объединить под одним зонтиком общей концепции» (Spillius, 1988).

Следует отметить, что определение Ханны Сегал объединяет ее со сторонниками внешнего объекта: «В ПИ части селф и внутренние объекты отщепляются и проецируются во внешний объект, который затем попадает во владение к проецируемым частям, которые контролируют его и идентифицируются с ним». Бион также говорит о проекции «во внешний объект».

Р.Янг подчеркивает, что ПИ может возникать исключительно внутри бессознательного проецирующей личности, и совсем необязательно включает в себя поведение, бессознательно направленное на то, чтобы вызвать определенную реакцию другого человека. Другой может пребывать исключительно во внутреннем мире человека, который прибегает к ПИ. В этот случае имеет место отношение одной части внутреннего мира к другой. Книга Дональда Мельтцера «The Claustrum» полностью посвящена ПИ во внутренние объекты (1992). Как он пишет в этой книге, он на протяжении нескольких лет чувствовал некоторый дискомфорт, связанных со статьей «Об идентификации», написанной Кляйн в 1955 году, и наконец «обнаружил причину своего дискомфорта: в статье миссис Кляйн сохранилась тенденция считать ПИ психотическим механизмом, который имеет дело с внешними объектами, главным образом или исключительно». Он подчеркивает, что важная часть ментального пространства находится внутри внутренних объектов».

В целом, определение Сегал такое же широкое, как и у Спиллиус: «ПИ имеет множество целей: она может быть направлена на идеальный объект, чтобы избежать сепарации, или на плохой объект, чтобы получить контроль над источником опасности. Различные части селф могут проецироваться и с различными целями: плохие части селф могут проецироваться для того, чтобы избавиться от них, а также для того, чтобы атаковать и разрушить объект, хорошие части могут проецироваться, чтобы избежать сепарации, уберечь их от плохих внутренних объектов или улучшить внешний объект через примитивную проективную репарацию. ПИ начинается, когда в отношении груди устанавливается ПШП, но она продолжает действовать и часто усиливается тогда, когда мать начинает восприниматься как целостный объект, и проективная идентификация направляется на вхождение в ее тело как целое» (Segal, 1973).

В случае, если при ПИ имеет место поведение, направленное на получение бессознательно желаемого резонанса от другого человека может быть очень тонким, едва уловимым. Бетти Джозеф посвятила детальному пониманию подобного взаимодействия отдельное исследование. В частности, она обращает внимание на вызывающую удивление способность пациентов «подталкивать» терапевта к отыгрыванию с соответствии с проекцией пациента — пациент выбирает в репертуаре терапевта чувства, которые он отрицает в себе (disowned), и заставляет его ощущать и, возможно, репроецировать их» (1989).

С связи с этим Р.Янг подчеркивает важный аспект ПИ, которому, по его мнению, уделяется недостаточно внимания. Он пишет, что «существует важное различие… Оно касается помещения чего-то в другую личность как отличающегося от выделения чего-то из репертуара реакций и преувеличения этой реакции… В этом процессе проекция попадает в цель, человек, на которого направлена проекция, вступает в бессознательный «сговор» с проецирующим». Согласно Р.Янгу, «такая манифестация интерперсональной формы процесса [ПИ] распространена намного больше, чем та, при которой происходит вторжение совершенно чуждого, постороннего чувства. Реципиент ощущает [reprojects] степень или силу чувства, которые выглядят странными, но, несмотря на преувеличение или расширение, это все-таки его собственное чувство».

Р.Янг указывает, что наиболее полное понимание этого аспекта ПИ можно найти у Гародьда Сирлза, который, однако, не является кляйнианцем и делает акцента на использовании самого термина. Центральной для его работ является мысль о честности, необходимой для признания интуиции пациента (prescience — предвидение). Описывая своих открытия в своей первой работе, посвященной этой теме, он говорит о себе, что «с поразительной регулярностью обнаруживал в себе некоторую реальную основу для тех качеств, которые его пациенты — все пациенты, независимо от того, был ли данный конкретный пациент ярко выраженным параноиком, или обсессивно-компульсивным, или истеричным и т.д. — проецировали на него. Похоже, что все пациенты, а не только предрасположенные к паранойе, были способны «читать бессознательное» терапевта. Этот процесс чтения бессознательного другого человека основан, в сущности, не на чем-то потустороннем, а на чувствительности к малейшим вариациям в позе другого человека, выражению его лица, тону голоса и т.д., которые сам человек не осознает. Все невротические и психотические пациенты, из-за необходимости приспосабливаться к чувствам других, должны были научиться в детстве — обычно в связи с крайне и болезненно непредсказуемыми родителями — этой чуткости к нюансам поведения другого человека» (1978-9).

Наконец, что касается исходного определения самой Кляйн, то оно дано в ее статье «Заметки о некоторых шизоидных механизмах». Эту статью Кляйн впервые представила коллегам 4 декабря 1946 года. Многие авторы называют ее самой значительной работой Кляйн. Она заканчивает описание ранних параноидных и шизоидных механизмов следующим образом (раздел «Связь расщепление с проекцией и интроекцией»): «До сих пор, рассматривая страх преследования, я выделяла оральный элемент. Однако, хотя оральное либидо все еще остается ведущим, либидные и агрессивные импульсы и фантазии от других источников постепенно выступают вперед и ведут к слиянию оральных, уретральных и анальных желаний, либидных и агрессивных. Также атаки на грудь матери развиваются в атаки соответствующей природы на ее тело, которое ощущается как продолжение груди, прежде чем мать начнет восприниматься как целостная личность. Атаки на мать в фантазиях следуют по двум направлениям. Одно направление определяется преимущественно оральными импульсами высасывать досуха, кусать и отнимать у материнского тела его хорошее содержимое… Другая линия атак развивается из анальных и уретральных импульсов и предполагает выделение опасной субстанции (экскрементов) из себя в мать. Вместе с этими вредными экскрементами, выделяемыми в ненависти, расщепленные части Эго также проецируются на, или точнее, в мать. [В этой критической точке Кляйн добавляет сноску, в которой подчеркивает, что она описывает примитивные, превербальные процессы и что проекцию «в другую личность» она считает «единственным способом описания тех бессознательных процессов, о которых идет речь». Значительная доля непонимания и злословия в отношении кляйнианской теории вообще не имела бы места, если бы эту фразу читали с большим вниманием.] Эти экскременты и плохие части собственной личности означают не только повреждение, но также контроль и обладание объектом. И, поскольку мать теперь содержит плохие части собственной личности, она воспринимается не как отдельная личность, а как плохая часть себя».

«Большая часть ненависти против частей себя направляется теперь на мать. Это приводит к специфической форме идентификации, которая устанавливает прототип агрессивных объектных отношений». Р.Янг подчеркивает, что речь идет «о модели — образце, фундаментальном опыте — всех агрессивных черт человеческих отношений». Через шесть лет Кляйн добавит следующую фразу: «Я предлагаю для этих процессов термин «проективная идентификация»».

Завершая обзор различных точек зрения на ПИ, следует добавить, что, согласно Х.Сегал, Кляйн сформулировала определение этого механизма почти случайно и сомневалась относительно ценности этой концепции из-за легкости его ошибочного использования. Однако, это не должно нас сильно беспокоить: ведь то же самое можно сказать об определении Фрейдом понятия контрперенос. Итак, проективная идентификация — основа всех отношений, и в то же самое время базовый механизм наиболее тяжелых душевных заболеваний. Неявное предписание пациенту — «возьми свои проекции себе обратно» — служит хорошим описанием того, как помочь пациенту закрепиться в ДП, поскольку, согласно Бренман Рик, попытка вызвать движение от ПШ к ДП является целью всякой интерпретации. Таким образом, в одной из кляйнианских формулировок ПИ является моделью терапевтического процесса, тогда как в другой, ослабление ПИ есть цель этого процесса. Р.Янг подчеркивает, что все эти формулировки верны, и отказ о одной из них был бы непродуктивным, и предлагает попытаться вынести вызванную этой «смесью» тревогу ДП.

В отношении литературы о групповых процессах Р.Янг делает вывод, что в ней по поводу термина ПИ присутствует та же неоднозначность. В частности, в наиболее важных книгах на эту тему в предметном указателе понятие ПИ не присутствует (Р.Янг перечисляет такие работы: Jaques, The changing Culture of a Factory (1951), Malcolm Pines, ed., Bion and Group Psychotherapy (1985, где, кстати, нет и упоминания о «контейнере-контейнируемом»), высоко оцениваемая книга Gareth Morgan, Images of Organization (1986), превосходная работа R.Hinshelwood, What happens in Groups (1987), сборник Group Therapy in Britain (1988)? Didier Anzieu, The Group and the Unconscious (1984)). В середине 80-х годов Леонард Горовиц заявил, что концепция ПИ «не получила широкого распространения ни в литературе по психоанализу, ни в групп-аналитической литературе», и объясняет эту неудачу концептуальной путаницей. И все же, мимолетные ссылки на ПИ можно найти в ряде книг З.Фукса и некоторых других.

Р.Янг подчеркивает контраст между литературой недавнего времени и теми работами, что опубликованы в настоящее время. Как пишет Лиза Рафаельсен в журнале «Групповой Анализ», «ПИ стала модной концепцией. мы видим ее здесь, мы видим ее там, мы видим ее повсюду… несмотря на ее расплывчатость, это одна из немногих концепций, которые могут охватить и описать процесс интрапсихические и интерперсональные процессы и взаимоотношения между ними» (1992).

Имеется вполне резонное возражение, что концепция, распыленная столь широко, что ее можно найти здесь, там и везде, не может описывать ничего конкретного. Это действительно, серьезная опасность, но мы еще не достигли этой опасной точки. В данный момент было бы полезным посмотреть, что мы может увидеть нового, если посмотреть на знакомые идеи и явления через призму этой, кажущейся вездесущей, разнородной и всемогущественной концепции. Многие явления в семье и группе являются очевидными кандидатами на рассмотрение в терминах ПИ.

Вот пример из групповой психоаналитической терапии с семьей(2). ПИ иллюстрируется на примере женщины по имени Ф., во втором браке, с двумя детьми подросткового возраста. В детстве мать внушила ей, что мужчины являются более важными и о них надо заботиться, тогда как все женщины тупые и рождены служить мужчинам. Оба ее мужа соглашались с философией ее матери, так что Ф. провела большую часть своей жизни, угождая им. Когда семья пришла в терапию, дети имели серьезные эмоциональные проблемы. Сын пристрастился к кокаину. У его сестры были серьезные проблемы в школе.

Ф. в свою очередь внушала дочери, что она неважная и глупая. Почему Ф. проецировала эти чувства в свою дочь? Ф. воспитывалась так, что не могла иметь планов относительно своей карьеры, поскольку ее ближние игнорировали ее желание поступить в колледж. Чтобы Ф. смогла почувствовать себя достаточно компетентной и достичь некоторого профессионального успеха, она должна была избавиться от чувства, что она глупая и неважная. Поэтому она проецировала эти чувства на свою дочь, и после этого смогла организовать свой собственный небольшой бизнес. Чтобы мать не отвергла ее полностью, дочь подчинилась, превратившись в тупую и незначительную. Автор статьи, где описан этой случай, пишет, что «отыгрывание Ф. с ее дочерью представляло собой «форму ПИ, называемую «идентификацией с агрессором», потому что Ф. действовала так, как если бы она была своей матерью, а ее дочь — ею самой».

Н. Мак-Вильямс так описывает свое представление об отличии ПИ о проекции: «и проекция, и интроекция имеют целый континуум форм — от самых примитивных до самых зрелых. На примитивном конце спектра они слиты, поскольку в них смешано внутреннее и внешнее. Эти слияние мы и называем ПИ»(3). Для иллюстрации отличия ПИ от «зрелой проекции» она предлагает рассмотреть гипотетические высказывания двух молодых людей на предварительной беседе перед госпитализацией:

Пациент А (несколько извиняющимся тоном): «Я знаю, что у меня нет причин считать, что вы меня осуждаете, но я все равно так думаю и ничего не могу с этим поделать».

Пациент В (обвинительным тоном): «Вы, психиатры паршивые, все любите вот так сидеть в кресле и судить людей, но мне плевать, что вы там думаете!»

Оба пациента проецируют на терапевта интернализованный критикующий объект. Однако, их коммуникации сильно отличаются по следующим аспектам.

Во-первых, пациент А обнаруживает признаки наблюдающего Эго, которое может видеть, что его фантазия совершенно не обязательно соответствует реальности, его проекция Эго-дистонна. Пациент В, с другой стороны, переживает проецируемое как точное описание позиции терапевта; его проекция Эго-синтонна. Мак-Вильямс видит здесь «слияние когнитивных, аффективных и поведенческих измерений опыта, характерное для примитивных процессов».

Во-вторых, проективные процесс двух пациентов различаются в том, насколько они достигают защитной цели — избавления от неприятного чувства. «Пациент А вывел вовне критическую позицию и испытывает облегчение, сообщая о ней. Пациент В проецирует и, в то же время, сохраняет ее. Он приписывает ее другому человеку, но это не избавляет его от того обстоятельства, что он чувствует себя осуждающим. Кернберг характеризует данный аспект ПИ как «сохранение эмпатии» со спроецированных содержанием».

«Наконец, коммуникации пациентов имеют совершенно разное эмоциональное воздействие. Терапевту легко симпатизировать пациенту А. Между ними должен быстро сформироваться рабочий альянс. С пациентом В терапевт столь же быстро начнет ощущать себя именно таким, каким тот его воспринимает: равнодушным, осуждающим и не собирающимся тратить энергию, необходимую для того. чтобы попытаться проявить заботу об этом пациенте. Иными словами, контртрансфер терапевта с первым пациентом будет позитивным и мягким, со вторым — негативным и интенсивным».

Однако, такое объяснение не кажется удовлетворительным и вызывает чувство неловкости. Во-первых, о тестировании реальности. Сама же Мак-Вильямс говорит о свойстве ПИ действовать как самоактулизирующееся пророчество», и отмечает, что при ПИ терапевт «быстро начнет ощущать себя именно таким, каким его воспринимает пациент». Во-вторых, не очевидно, что проекция достигает защитной цели лучше, чем ПИ. Странно, что считается большим успехом, когда человек видит несоответствие своего восприятия реальности и «ничего не может с этим поделать». Наконец, критерий оценки защитного механизма по степени приятности его для терапевта, достаточно красноречив сам по себе, к тому же, не все терапевты будут реагировать столь однозначно.

В изложении Кернберга отличие ПИ от проекции выглядит более строго не столь эмоционально: «Я считаю, что этот феномен… крайне полезен клинически, особенно когда он рассматривается наряду с механизмом проекции. ПИ — это примитивный защитный механизм. Субъект проецирует невыносимое интрапсихическое переживание на объект, сохраняет эмпатию (в смысле эмоционального сознавания) с тем, что проецируется, пытается контролировать объект в постоянных попытках защититься от невыносимого переживания и бессознательно, в реальном взаимодействии с объектом заставляет объект переживать то, что на него проецируется»(4).

«Проекция как таковая — это более зрелая форма защиты, состоящая, во-первых, из вытеснения невыносимого переживания, проецирования его затем на объект и. наконец. отделения и дистанцирования себя от объекта, чтобы укрепить защитные усилия». «Коротко говоря, хотя пациент может применять как проекцию, так и ПИ. проекция типична для более высокого уровня функционирования, тогда как ПИ типична для пограничной и психотической организации личности».

«Проекцию можно рассматривать как «более здоровый», более адаптивные исход ПИ, по крайней мере на ранних стадиях интеграции Я-концепции и консолидации барьеров вытеснения. Но, в конце концов. проекция имеет дезадаптивные последствия, поскольку в результате происходит искажение внешней реальности».

С технической точки зрения, «хотя все пациенты выражают информацию невербальными средствами, но чем глубже патология пациента, тем сильнее преобладание невербального поведения. ПИ вступает в действие в качестве невербальных аспектов коммуникации пациента и диагностируется через активацию у самого аналитика мощных аффективных состояний, отражающих то, что проецирует пациент… Когда преобладает вербальная коммуникация субъективных переживаний, то ПИ менее очевидна, труднее обнаруживается… Пациенты с тяжелой патологией … облегчают аналитику возможность обнаружения данного феномена, хотя и затрудняют его интерпретацию…»

В данном описании содержится косвенный намек на то, что пациент с высоким уровнем развития, способный к вербальной коммуникации, не прибегает к невербальным способам воздействия, или что вербальный способ коммуникации не может вызвать сильных контрпереносных чувств. Однако, следующий критерий, предложенный Кернбергом, отличается завидным изяществом: «Коротко говоря, преобладание расщепления или вытеснения в качестве главного средства защиты определяет, доминирует ли ПИ или проекция»(5).

Интересное описание процесса ПИ приводится в работе Дж.Сандлера под названием «О коммуникации от пациента к аналитику: не все есть ПИ». Вне он различает три формы коммуникации: аналитическое понимание, первичная идентификация и, наконец, ПИ. «Если пациент выражает свой гнев на терапевта, то терапевт может разозлиться или испугаться. Если от пациента сильно пахнет потом, это может раздражать аналитика. Однако, такие реакции не являются ПИ, если пациент не имеет бессознательного намерения получить эти специфические ответы аналитика…» (1993)(6). «В ПИ мы должны в некоторой степени осознавать, что то, что мы спроецировали, есть наше собственное, чтобы чувствовать облегчение от избавления…»(7)

В словаре Хиншельвуда раздел «Проекция и ПИ» имеет 5 подразделов со следующими названиями: Абрахам, Проекция суперэго, селф или объект, построение эго и объекта, и ПИ и контреперенос. Логика такой рубрикации проявляется в контексте.

Абрахам в 1924 году представил описание маниакально-депрессивных состояний как состоящих из циклов, состоящих из проекции и следующей за ней интроекции. Анальное устранение объектов стало важным аспектом развивающейся теории объектных отношений, особенно в Британии, т.к. многие лондонские аналитики (в т.ч. Кляйн) прошли свой анализ у Абрахама в Берлине.

С другой стороны, первоначально экстернализация во внешний мир формулировалась главным образом в терминах экстернализации суперэго или его частей, поскольку в те годы психоаналитический мир был увлечен ассимиляцией этой новой концепции Фрейда (1923).

До 1946 года Кляйн в своих работах делала акцента на объекте, пока Фейрберн не указал ей на то, что она недооценивает значение частей селф. После этого Кляйн сконцентрировалась на фрагментации эго и их проекции. Они могут идентифицироваться с внешними объектами через процесс проекции, который она назвала ПИ. Она выбрала этот термин, потому что в то время имели место оживленные дебаты по поводу взаимосвязи интроекции и идентификации, основанной на инкорпорации. ПИ позволяла описать симметричное явление.

Возникает искушение ограничить термином «проекция» в смысле Абрахама проекцию объектов, тогда как ПИ оставить для проекции частей селф. Однако, Кляйн подчеркивала, что части селф проецируются вместе с внутренними объектами: «Вместе с этими опасными экскрементами, выделяемыми в ненависти, также проецируются отщепленные части эго» (Кляйн, 1946). Более того, как утверждают последователи Кляйн, проекция объекта, способного к контейнированию проекции, является необходимым условием проекции частей селф во внешний объект.

Психологическое построение объектов и эго как различной степени смеси и интеграции селф и внешнего мира еще более осложняет дело. Ощущение того, когда нечто является частью селф и когда отделется от него как объект — внешний или внутрений — очень непостоянное и изменчивое.

Хиншельвуд делает вывод, что не существует четкой границы между проекцией и ПИ и цитирует работу Спиллиус: «Я не думаю, что полезно отличать П и ПИ. То, что сделала Кляйн, на мой взгляд, так это добавила глубины и значения фрейдовской концепции П, подчеркнув, что нельзя проецировать импульс, не проецируя часть эго, что подразумевает расщепление, и, далее, импульсы не исчезают, будучи спроецированными; они входят в объект, и они искажают восприятие этого объекта» (1983).

Хиншельвуд замечает, что Фрейд упоминал в своих работах этот более глубокий аспект проекции. «Переходя из пассивности переживания к активности игры, ребенок причиняет своему товарищу по игре то неприятное, что случилось с ним самим, и мстит за себя на этом заменяющем его лице»(8). Т.о., Фрейд, описывая попытку преодолеть травматический опыт, демонстрирует, как переживание субъекта передается (is transferred) объекту и становится его ощущением.

Понятие контрпереноса связано в ПИ двояко: во-первых, многие считают его неотъемлемой частью ПИ, во-вторых, ПИ легче описать через контрперенос, чем дать ее точное определение. Именно второй аспект этой взаимосвязи указан в словаре Ниншельвуда. Прежде всего, он приводит слова самой Кляйн: «Описание этих процессов наталкивается на серьезное препятствие, т.к. эти фантазии возникают в то время, когда ребенок еще не начал думать словами»(9).

Субъективное ощущение аналитика при ПИ пациента Бион описывает так: «на мой взгляд, это ощущение контрпереноса имеет весьма характерное качество, позволяющее аналитику отличить случаи, когда он является объектом ПИ, от тех, когда он таковым не является. Аналитик чувствует, что им манипулируют так, чтобы он играл некую роль, возможно, очень сложно распознаваемую, принадлежащую фантазии другого человека — или он чувствовал бы, если бы не то, что в последствии я мог бы назвать временной утратой инсайта, переживание сильных чувств и в то же самое время вера, что их существование совершенно адекватно и соответствует объективной ситуации. С точки зрения аналитика, ощущение состоит из двух тесно взаимосвязанных фаз: в первой имеется чувство, что все, что бы ты не делал, определенно не будет корректной интерпретацией; во второй фазе возникает ощущение, что ты являешься исключительной личностью в исключительных эмоциональных обстоятельствах. Я считаю, что способность сбросить с себя вызывающее оцепенение чувство реальности, свойственное этой ситуации, является важнейшим качеством» .

В этом описании контрпереноса аналитика, работающего в группе, Бион пытается передать интенсивность и парализующее качество субъективного переживания аналитика, являющегося объектом ПИ. Хиншельвуд называет это определение Биона одной из самых лучших попыток описания ПИ. Намного легче указать на присутствие этого субъективного качества, чем попытаться дать его определение.

Бетти Джозеф также прибегает к описанию этого процесса на клиническом материале, не формулируя четкого определения. Если человек никогда не видел красного, ни одно определение не заменит того, что ему просто покажут какой-нибудь красный объект. Джозеф описывает, как пациент может использовать аналитика, и его восторг, когда это использование достигает успеха. Это не использование аналитика для репрезентации чего-либо — родительской фигуры и т.п. — но использование, чтобы избежать некоторого аспекта отношений с аналитиком, которые угрожают пациенту болезненными переживаниями и дестабилизацией его личностной структуры.

«Я думаю, что скорее всего я совершила техническую ошибку, когда интерпретировала фантазию о корове слишком полно, или, точнее сказать, преждевременно, в терминах материнского тела, и таким образом поощрила у пациента бессознательное чувство, что он успешно втянул меня в мир своих фантазий и, следовательно, он может еще дальше развивать эти фантазии», — пишет Джозеф в статье «Трудный пациент» (1975). Этот пример иллюстрирует достаточно распространенный и трудно распознаваемый случай, когда аналитик оказывается захваченным врасплох, потому что пациент спровоцировал его действовать как аналитик. При подобных промахах пациент получает острое удовольствие от власти над своим аналитиком, от того, что он контролирует его поведение. Следовательно, многие пациенты, хорошо знающие своего аналитика, вполне могут «подстраивать» такие ситуации.

Бион (1959, 1962) пришел к выводу, что ПИ можно подразделить на две категории: нормальную и патологическую. Основными признаками анормальной ПИ (которую еще называют «массивной» или «чрезмерной») являются:

(а) степень ненависти и жестокости при расщеплении и интрузии;

(b) качество всемогущественного контроля и слияния с объектом;

(с) часть эго, которая утрачивается; и

(d) особая цель разрушить осознание, особенно внутренней реальности.

Напротив, «нормальная» ПИ имеет целью коммуникацию и эмпатию, и играет свою роль в приобщении к социальной реальности. Таким образом, ПИ может иметь две существенно разные цели: во-первых, яростное избавление от болезненного состояния ума, ведущее к насильственному вторжению в объект, которое, в фантазии, обозначает мгновенное облегчение, и часто сопровождается контролем над объектом; во-вторых, ввести в другой объект состояние некоторое ментальное состояние, с целью коммуникации относительно этого состояния. Это различие целей имеет решающее значение, хотя в каждом конкретном случае могут присутствовать обе эти цели.

Развивая представление Кляйн о развитии эго через повторяющиеся циклы интроекции и проекции, Бион высказал утверждение, что эти циклы в действительности являются циклами проективной и интроективной идентификации. Он так описывает проявление ПИ в клинической ситуации: «На протяжении анализа пациент прибегает к ПИ с настойчивостью, которая внушает мысль, что это тот механизм, который он никогда не мог себе позволить в достаточной мере; анализ предоставляет ему возможность применить этот механизм… пациент чувствовал, как будто некий объект запрещает ему использование ПИ… что частям своей личности, которые он хотел поместить в меня, доступ в меня был запрещен… Когда пациент стремился избавиться от страха смерти, который он ощущал как слишком сильный, чтобы его личность могла это выдержать, он отщеплял свои страхи и помещал их в меня, идея, по-видимому, состояла в том, что, если этим страхам позволялось находиться во мне достаточно долго, они подвергались в моей душе модификации и могли быть затем безопасно реинтроецированы. Однажды я заметил, как пациент почувствовал… что я эвакуировал эти чувства слишком быстро, так что они не были модифицированы, но стали еще более болезненными… он стремился внедрить их в меня с еще большим отчаянием и насилием. Его поведение, изолированное от контекста анализа, могло показаться проявлением чистой агрессии… но я хочу показать пациента в несколько ином свете: его агрессия была реакцией на то, что он ощущал как мою враждебную защищенность… аналитическая ситуация вызвала у меня ощущение, что я являюсь свидетелем очень исключительно ранней сцены. Я чувствовал, что этот пациент в раннем детстве столкнулся с таким поведением матери, когда она формально реагировала на его эмоциональные проявления… Я считаю, что для того, чтобы понимать, что хочет ребенок, мать должна относиться к плачу ребенка не просто как к требованию ее присутствия… Понимающая мать способна ощущать чувство страха, с которым ребенок пытается справиться с помощью ПИ, и при этом сохранять уравновешенное состояние духа. Этому пациенту пришлось иметь дело с матерью, которая не могла вынести таких чувств, и реагировала либо тем, что закрывала им доступ к себе, либо наоборот, становилась жертвой тревоги, возникающий в результате интроекции этих тяжелых чувств ребенка… Для меня это описание является ответом тем, кто упрекает нас в слишком большом внимании к переносу в ущерб прояснению ранних ситуаций» (1959).

В словаре Хиншельвуда в главе о ПИ есть специальный раздел, посвященный фантазиям, связанным с ПИ. Школа Кляйн всегда делала акцент на анализе содержания бессознательной фантазии. Однако, такое выделение фантазии при рассмотрении ПИ имеет еще одну причину. С одной стороны, характер фантазий при ПИ значительно усложняет возможность найти не только корректное определение, но и само название процессов, обозначаемых термином ПИ. Хиншельвуд еще раз приводит цитату из Кляйн о том, что описание процессов, связанных с ПИ, «наталкивается на серьезное препятствие, т.к. эти фантазии возникают в то время, когда ребенок еще не начал думать словами»(10). Можно добавить, что только что процитированное описание клинического случая Бион обобщает такой фразой: «Для некоторых такое описание может показаться неуместно причудливым…». Мельтцер (1967) пишет, что ПИ «в конечном счете может быть заменена чем-то типа «интрузивной идентификации», если только не найдется другого более подходящего слова для описания фантазии, которая так далеко отстоит от сознания и сохраняется разве только в волшебных сказках».

С другой стороны, развернутое описание фантазий при ПИ открывает путь для более или менее полного систематического описания этого явления. У О’Шонесси есть такое весьма удачное определение: «ПИ есть общее имя для ряда различных, но взаимосвязанных процессов, связанных с расщеплением и проекцией». Розенфельд (1983) предлагает целый каталог фантазий, относящихся к ПИ:

(i) ПИ в защитных целях таких как избавление селф от нежелательных частей.

(a) всемогущественное внедрение, ведущее к слиянию или смешиванию с объектом;

(b) конкретная фантазия о пассивном проживании внутри объекта (паразитизм);

(с) вера в единство с объектом (симбиоз);

(d) избавление от напряжения человеком, который в детстве получил травму в результате насильственного вторжения.

(ii) ПИ используемая для коммуникации.

(а) метод обращения к объекту, которые воспринимается как посторонний;

(b) реверсия отношений ребенок/родитель;

(с) идентификация с сходными чертами объекта в нарциссических целях.

(iii) Пи с целью понять объекты и идентифицироваться с ними (эмпатия).

ПИ, будучи функцией фантазии, участвующей в построении идентичности селф и объектов, имеет важные последствия для восприятия индивидуума. Есть множество способов того, как человек ощущает дислокацию своего селф:

(i) составляющее основу процесса расщепление приводит к ощущению расколотости на части; (ii) ощущение опустошенного и ослабленного это вызывает жалобы на отсутствие чувств и желаний, ощущение пустоты; (iii) эта утрата эго может восприниматься как потерю ощущения собственной личности (деперсонализация); (iv) идентификация с объектом приводит к размытости границ между я и объектом; (v) эго может чувствовать, что его части были насильно оторваны от него, насильно удерживаются в заключении и контролируются (клаустрофобия); (vi) идентификация может привести к особенно стойкому прилипанию к объекту, в котором размещены части селф; (vii) возникают тревоги из-за вреда, причиненного объекту в результате интрузии и контроля; (viii) могут также возникнуть тревоги, связанные с возмездием объекта за насильственное вторжение; (ix) судьба объекта в ПИ есть судьба утраченного селф, ощущаемого как чуждое и преследующее.

Появление концепции ПИ привело к бурному развитию кляйнианской психоаналитической теории, в которой с середины 50-х гг. наметились радикальные изменения. Новые направления исследований оттеснили на задний план другие области интереса, в частности, относительно малое внимание уделяется интроективным проблемам.

(i) Психоз: Сама Кляйн заинтересовалась психозами почти случайно. Развитие игровой техники, опирающейся на процесс символизации, лежащий в основе игры, побудило ее заняться изучением детей, которые не могли играть и были заторможены в своей способности формировать и использовать символы. Появление концепции ПИ сразу же привело к лучшему пониманию психотических явлений. Розенфельд (1952) привел детальное описание сессий с шизофреником, где речь шла в том числе и о фантазиях пациента о вторжении в аналитика. В 1956 году Сегал описала шизофреническую проекцию депрессии в аналитика, ведущую к характерному чувству отчаяния, свойственному тем людям, которым приходится заботиться о больных шизофренией. С 1953 года Бион начал изучать шизофрению с точки зрения нарушения мышления. Он показал, что шизофреник отщепляет определенную часть эго, а именно, аппарат восприятия, что ведет к патологической форме ПИ. когда функции восприятия начинает выполняться внешними объектами.

(ii) Связывание (Linking): Бион расширил теорию шизофрении до общей теории сознания. Несвязность мыслей при шизофрении он представил как результат активных атак на связь между ментальными содержаниями. По Биону, атака на связь между ментальными содержаниями есть атака на связь между родителями. В данном контексте родительская или Эдипова связь понимается в очень широком смысле: «В своей базовой форме эта связь между вагиной и пенисом или ртом и соском». «В теории Биона самые высокоорганизованные функции мышления состоят из базовых эмоциональных блоков, ядром которых является Эдипова связь». В согласии с характерной для него тенденцией к обобщению, Бион, исходя из рассмотрения двух объекта, один из которых входит в другой (ключевое свойство отношения контейнер-контейнируемое), расширил ПИ до абсолютно вездесущей функции, объясняющей различные проблемы психологии, философии и др. наук.

(iii) Мышление: Бион рассматривал «нормальную» ПИ в качестве базового строительного блока для генерации мыслей из ощущений и восприятий. (Интересно было бы прояснить взаимосвязь между двумя типами строительных блоков — Эдиповых и проективных). Всего Бион представил три модели мышления, с ПИ более явно связана первая из них, согласно которой в генерации мыслей из ощущений внутренняя пре-концепция, подобная нейтральному и анатомическому предвкушению ртом соска, встречает реализацию (реальный сосок входит в рот), результатом чего является концепция. Концепции возникают благодаря благоприятному соединению, в котором пре-концепция встречает адекватную реализацию. Концепции затем становятся доступными для мышления. Заметим, что хотя эта теория мышления объясняется Бионом в терминах «рот — сосок», сам термин концепция в английском языке несет дополнительное сексуальное значение: «понимание, понятие, концепция, замысел, зачатие, оплодотворение». Третья модель мышления в данном контексте интересна тем, что в ней базовую альфа-функцию превращения сырых восприятий в пригодные для мышления альфа-элементы на ранних этапах развития для ребенка выполняет его мать.

(iv) Формирование символов: С формированием символов связана комплексная проблема особой модификации, которой подвергается биологический организм при переходе из мира физического удовлетворения в символический мир человеческого общества. Кляйн показала, что символизму принадлежит главная роль в построении «либидного моста», позволяющего эго установить добрососедские отношения с материальным миром. Сегал описала отличие собственно символизма от«символического приравнивания», при котором субъект не видит различия между символом и символизируемой вещью. Она приводит элегантный пример: «Когда врач спросил пациента, почему он перестал играть на скрипке… тот с возмущением ответил: «Как, вы хотите, чтобы я мастурбировал на публике?» Сегал показала, что эта путаница между символом и символизируемым объектом есть результат ПИ, которая направлена против ощущения сепаратности.

(v) Контейнирование и изменение: Теория контейнера-контейнируемого, предложенная Бионом, представляет собой попытку поднять концепцию ПИ до уровня общей теории человеческого функционирования — отношений между людьми и между группами; отношений с внутренними объектами; отношений в символическом мире между мыслями, идеями, теориями, ощущениями и т.д. Отношение К-К есть отношение между двумя элементами, один из которых содержит другой, в результате чего может возникнуть третий элемент. Прототипом является сексуальное отношение. Однако, это отношение не ограничивается сексуальным отношением, но может быть представлено как брачный союз, который включает в себя сексуальную активность. Это может быть также содержание (контейнирование) значения в слове. Ментальная активность к-ся в структуре мыслей и ожиданий, каждое изменение сопровождается разрушением существующих контейнирующих теорий (мельчайшие ментальные распады, катастрофы) и установлением новых связей (эти постоянные есть колебания между ПШ и Д позициями).

(vi) Контрперенос: Сама Кляйн с предубеждением относилась к контрпереносу. Тем не менее, он стал главным элементом (пост-кляйнианской) кляйнианской техники. Цель анализа стала пониматься как получение аналитиком ПИ пациента (Money-Kyrle, 1956). Более того, после принятия ПИ, аналитик модифицирует ту часть пациента, которую он теперь содержит в себе, посредством своей собственной внутренней ментальной активности. Затем он репроецирует обратно в пациента эту его модифицированную проекцию. Пациент получает пользу не только от интроекции этой свой части себя, но также некоторого аспекта аналитика, его понимающей части, которая может затем стать внутренним ресурсом пациента в его понимании себя. В описании Мани-Кирла этот циклический процесс выглядит ре-проекция аналитика происходит в виде «произнесения интерпретаций», а реинтроекция пациента осуществляется «в форме интерпретации аналитика». Немного странно, что Мани-Кирл, так расширив понимание взаимодействия пациента и аналитика, сохранил при этом такой узкий канал коммуникации (вербальную интерпретацию) и не рассмотрел симметричного процесса помещения частей селф аналитика в пациента. Описание невербальной стороны коммуникации от аналитика к пациенту ограничивается случаями, когда аналитик не справляется с контейнированием ПИ пациента и реагирует реактивной ПИ в пациента. Это «печальное, но распространенное» явление получило название проективной контридентификации (Grinberg, 1962). Возможно, через некоторое время будут признаны позитивные аспекты и этого явления.

(vii) Идентификация прилипания (adhesive): Эстер Бик (1964-8) в результате непосредственного наблюдения за младенцами пришла к выводу, что благодаря своему первому объекту младенец начинает ощущает свое собственное существование и идентичность. Когда ребенок ощущает сосок у себя во рту, он получает представление об объекте, который закрывает отверстие, ограниченное кожей, и тем самым обеспечивает целостность личности. Согласно Бик, первая интроекция есть интроекция объекта, который обеспечивает пространство, в которое объекты могут быть интроекцированы. До того, как станет возможной проекция, должен существовать внутренний объект, способный контейнировать, который можно спроецировать в объект для того, чтобы этот объект мог ощущаться как содержащий проекцию. Без такого внутреннего объекта ребенок не может не проецировать, ни интроецировать, личность ощущается как вытекающая в безграничное пространство. Ряд авторов считают эти идеи важными при работе с аутистичными детьми, которым обычно свойственна механическая мимикрия, отражающая фантазию о прилипании к объекту (идентификация прилипания).

(viii) Структура: Первоначально Кляйн придерживалась классической взгляда на ментальную структуру, представленную инстанциями ид, эго и суперэго. Позже она перешла к более гибкому представлению о внутреннем мире. Личность в этой модели структурируется отношениями с многочисленными внутренними объектами. Эго может идентифицироваться с тем или иным внутренним объектом, некоторые внутренние объекты могут ассимилироваться с эго, другие воспринимаются как чужеродные. Идентификации могут изменяться в зависимости от контекста. Например, на работе человек может идентифицироваться с неким авторитетным лицом, дома — со своим отцом и т.д. Гибкость такой структуры находится в соответствии с адаптируемостью человека к его окружению, и представляет собой «полюс континуума, противоположный фрагментации». ПИ, когда части эго проецируются во внешние объекты, создает нарциссическую структуру, при которой эго идентифицируется с объектами, ощущаемыми как само эго или часть его. Розенфельд предложил также понятие негативной внутренней структуры, объединяющей негативные аспекты личности.

(ix) Социальный контейнер: Эллиот Жак (1953) применил концепциюю П и И идентификации к описанию социальных структур. Также, как и отдельные индивидуумы, группа может абсорбировать чувства одного или группы индивидов. Похороны представляют собой случай, когда горечь утраты близких разделяется более широким кругом лиц. Группа, которая держится благодаря общему внешнему врагу, является проецирующей. Группа, которая сохраняет свою целостность благодаря общей преданности единому лидеру, также представляет собой пример коллективной проекции определенных качеств членов группы на лидера. С другой стороны, успешный лидер отвечает встречной проекцией комплиментарных качеств. которые его последователи коллективно интроецируют и с которыми они идентифицируются. Жак расширяет понятие ПИ для объяснения важных процессов целостности группы и преданности группе и ее лидеру отдельных членов группы. В своей теории массовой психологии Фрейд прибегал к редукции массы к паре гипнотизера и гипнотизируемого (гипноз как масса из двух людей) и заменял одну загадку (гипноза) другой (гипнотизер будит у субъекта часть его архаического наследия)(11). Его аналогию интересно было бы продолжить, показав, насколько изящным окажется объяснение гипноза в терминах П и И идентификации.

Не-кляйнианское использование ПИ Хиншельвуд связывает с американской школой эго-психологии. Интерес к концепциям Британской Школы психоанализа он объясняет тем, что «психоанализ в США постепенно начал терять свою почву и статус». В результате стали развиваться новые направления эго-психологии, в частности, селф-психология и теория объектных отношений. Усилился интерес к Британской Школе психоанализа и к концепции ПИ. Поскольку в американском психоанализе делается акцент на адаптационных аспектах эго и на межличностных и культурных воздействиях на развитие человека, ПИ оказалась полезной (1) как описательная концепция при рассмотрении состояний спутанности между эго и объектами, встречающихся у психотических и пограничных пациентов; (2) как интерперсональная концепция, помогающая лучше понять адаптационной процессы и влияние в социальном контексте. По словам Хиншельвуда, эта концепция была вырвана из контекста кляйнианской теории и пересажена на почву американской эго-психологии. В этом процессе были утрачены важнейшие аспекты этого понятия (ее многообразие, ее специфическая интрапсихическая цель, ее необъемлемая связь с бессознательными фантазиями и т.п.). Появилась опасность, что концепция превратится в расхожую фразу для описания всех интерперсональных явлений. «К сожалению, концепция ПИ оказалась таким же сильным источником путаницы в мышлении, как и тот механизм, который она описывает». Вопрос о значении получившейся в результате такой трансформации концепции «вероятно, уже больше не является проблемой кляйнианской школы», замечает Хиншельвуд.

Кернберг считается эго-психологом, который ближе всего подошел к позиции британской школы. Он делает искренние попытки соединить вместе эти две теории: «в противоположность традиционной психоаналитической точке зрения. что сперва имеет место нарциссическое инвестирование либидо и только позже объектное инвестирование… я считаю, что развитие … нарциссизма всегда включает в себя отношене селф к объект-репрезентациям и внешним объектам». На применение Кернбергом концепции ПИ Хиншельвуд реагирует с явным предубеждением. Например, Кернберг считает, что ПИ возникает только тогда, когда сформированы границы эго. Так как ПИ представляет собой процесс, при котором части селф воспринимаются как находящиеся в другом объекте, следовательно, она зависит от существования границы селф-другой и, возможно, влияет на их формирование и усиление. По Хиншельвуду, такое понимание ПИ противоречит ее первоначальному описанию, данному Розенфельдом (1965), в котором он приводит клинические примеры спутанности между селф и объектом. Однако, в своем порыве отрицать наличие правильного понимания вне кляйнианского лагеря, Хиншельвуд здесь рискует сам войти в противоречие с утверждение Кляйн о том, что эго существует с самых первых дней жизни ребенка. Размытость границ не обязательно есть их отсутствие.

Эдит Якобсон (1967) предлагает отказаться от понимания ПИ как примитивного механизма, на том основании, что эго не существует на этих самых ранних стадиях развития, и рассматривать ее как сложную реакцию взрослого пациента, а не младенца. Описание процесса ПИ как внедрения в объект и контроля за его чувствами и поведением внушает мысль о достаточно высоком уровне функционирования индивида, использующего этот механизм. Действительно, плач младенца отличается от сложных маневров пациентов, описанных Джозеф. Гротштейн (1983) говорит о «нормальных и невротических аспектах» ПИ. Хиншельвуд предлагает понимание ПИ как примитивного процесса ограничить примитивным качеством конкретности фантазий, лежащих в его основе.

Признавая интрапсихическую основу, Томас Огден делает акцент на поддающихся наблюдению интерперсональных явлениях, «интерперсональных актуализация». В своей книге «Проективная идентификация и психотерапевтическая техника» (1982) он предлагает объединить в одно понятие ряд сходных концепций (в т.ч. идентификацию с агрессором, экстернализацию, ролевую актуализацию и т.п.) и рассматривать их как манифестацию ПИ. В его формулировке термин ПИ охватывает сложные клинические явления межличностного взаимодействия: один человек отказывается от восприятия своих собственных чувств (disown) и манипулятивно принуждает переживать их другого человека, с последующим видимым изменением в поведении обоих. Простое и ясное описание процесса ПИ в терминах объективно наблюдаемых явлений упростило практическое применение этой концепции. Формулировка Огдена завоевала популярность в таких областях интерперсональной терапии, как семейная и групповая терапия. Хиншельвуд, однако, настаивает на том, что существует различие между оригинальной концепцией и определением Огдена, в котором недооценивается значение субъективного переживания субъекта.

Интерперсональная трактовка концепции ПИ не только смещает акценты в ее понимании, но и существенно расширяет ее. Интересно, что возражения по поводу слишком широкого понимания ПИ раздаются по обе стороны океана. Например, Кернберг (1980) пишет: «концепция ПИ расширилась и стала включать в себя реакцию объекта, т.е., интерперсональный процесс описывается как часть интрапсихического механизма… Это смещение в определении создает клинические и теоретические проблемы». Спиллиус обвиняет американцев, в т.ч. Огдена. Майсснер приписывает расширение концепции Биону и Сегал.

Критика Майсснера (1980) заслуживает особого внимания в силу своей непредвзятости и основательности. Говоря о слабых сторонах концепции ПИ, он критикует не только кляйнианцев, но и тех, кто так же, как и он сам, относят себя к приверженцам эго-психологии. В частности, в связи с бурным ростом количества статей о применении ПИ для описания межличностных явлений, он пишет, что прежде чем применять понятие ПИ, неплохо было бы задать себе вопрос, имеется ли в этих сложных взаимодействиях, нечто большее, чем просто чередование проекции и интроекции. Он также отмечает, что термин ПИ по умолчанию включает в себя целый ряд предположений о развитии эго и характере защит, поэтому концепция ПИ вряд ли останется той же самой, если представление о том, что психотический дефект эго есть результат первичного отсутствия границ эго, заменяется на предположение, что психотический дефект эго есть результат всемогущественных фантазий, имеющих место при ПИ.

Развитие концепции ПИ совпадает по времени с новым пониманием контрпереноса, причем можно сказать, что в некотором смысле именно появление этой концепции подтолкнуло аналитиков пересмотреть свои взгляды на контрперенос. Межперсональный аспект ПИ имеет самое непосредственное отношение к отношениям переноса-контрпереноса. Однако, это новое понимание таит в себе опасность упрощенного использования ПИ. Интерпретация клинического материала как ПИ может вызывать подозрение, что аналитик бездумно приписывает свои чувства пациенту. В целом существует согласие между кляйнианцами и некляйнианцами по поводу сложности клинический проявлений ПИ и связанного с ней контрпереноса. В подобных ситуациях аналитик чувствует себя как бы захваченным врасплох и втянутым в некое совместное с пациентом движение в сторону от аналитической ситуации.

В качестве примера рассмотрим клинический случай, описанный Кернбергом. Кернберг ссылается на этот пример как минимум дважды. Сперва он приводит его в своей книге «Агрессия при расстройствах личности» (1992) в главе «Технические подходы к тяжелой регрессии», подраздел «Проекция и ПИ: развитие и клинические аспекты». В русском переводе этой книги (1988) отрывок из описания этого случая вынесен на обложку. Затем описание этого случая вновь появляется в статье Кернберга «Projection and Projective identification: developmental and clinical aspects», опубликованной в сборнике «Проекция, идентификация, ПИ» (1988) под редакцией Сандлера. Хиншельвуд выбрал этот пример для завершения статьи о ПИ в своем словаре. Заметим также, что этой цитатой завершается также весь раздел «Основные понятия» (Main Entry) словаря, после чего начинается рассмотрение «общих» (general) понятий.

Хиншельвуд цитирует этот пример в следующем контексте: одобрительный отзыв относительно утверждения Майсснера (1980) о негласных допущениях, сопутствующих определению ПИ; повторение упоминания работы Джозеф (1975), связанной с детальным описание того, как пациент искусно провоцирует аналитика уйти в сторону от аналитической ситуации; затем сам пример; за ним следует рассуждение о влиянии представлений о причинах психотического эго-дефекта на оценку и применение концепции ПИ; наконец, весь этот пассаж, вместе с главой о ПИ и Main Entry в целом завершается такой фразой: «По-видимому, вне кляйнианских концептуальных рамок не существует консенсуса относительно термина ПИ».

В книге Кернберга(12) описание этого случая вместе с комментариями занимает почти пять страниц. Интересующий нас эпизод произошел на третьем году лечения «г-н М., бизнесмена сорока с небольшим лет». Г-н познакомился с женщиной, которая работала в больничном учреждении, связанном с тем, где работал сам К. Пациент рассказал об этом знакомстве и выразил подозрения, что К. будет препятствовать развитию его отношений с ней.

«Через несколько дней … г-н М. вошел в кабинет разъяренный. Он начал с того, что сообщил мне: он хочет ударить меня по лицу… Он потребовал полного объяснения. Я спросил: «Объяснения чего?» Он еще более разгневался. После нескольких мгновений нарастающего напряжения, во время которых я действительно испугался, что он может меня ударить. он в конце концов объяснил, что провел вечер с этой женщиной и она… закончила вечер предложением «заморозить» их отношения. Г-н М. обвинил меня в том, что я позвонил ей, рассказал о его проблемах, предостерегая от контактов с ним, и это привело к окончанию их взаимоотношений… Он потребовал, чтобы я признался. что я запретил этой женщине вступать с ним в отношения».

Далее идут слова, вынесенные на обложку русского перевода: «Ярость пациента была так сильна, что я находился перед реальной дилеммой: или признать его сумасшедшие построения правдой, или настаивать на том, что они ложны, рискуя при этом подвергнуться физическому нападению… Набрав побольше воздуха, я сказал г-ну М., что не чувствую себя свободным говорить так открыто. как хотел бы, поскольку не уверен, сможет ли он контролировать свои чувства и не действовать под их влиянием. Может ли он обещать мне, что как бы ни сильна была его ярость, он удержится от любого действия, которое может угрожать мне самому или моему имуществу? Казалось, это вопрос застал его врасплох, и он спросил, значит ли это, что я его боюсь?»

Давая теоретическое объяснение произошедшего, К. говорит о том, что ему прибегнуть к альтернативной технике, ввести некий «параметр». Введение параметра, т.е. отхода от чисто интерпретативной техники, состояло в следующем: «Я должен быть начинать свои попытки интерпретации, временно отступая от позиции технической нейтральности, устанавливая условия для продолжения сеанса, которые подразумевали ограничения поведения пациента. Только тогда я смог заняться самой ПИ…». В описании сеанса это выглядело так: «Я сказал, что, конечно, озабочен тем, что он может напасть на меня физически, и не могу работать в таких условиях. Поэтому он должен обещать мне, что наша работа продолжиться в форме вербального общения, а не физического действия, или я не смогу работать с ним на этом сеансе. К моему большому облегчению, г-н М. улыбнулся и сказал, что мне не нужно бояться: он просто хочет, чтобы я был честен».

То, как К. видит здесь проявление ПИ, совпадает, по-видимому, с расширенным определением Огдена: межличностный процесс с объективно наблюдаемым изменением поведения. «Первоначально пациент использует проекцию, приписывая мне поведение, которое совсем не резонирует с моим внутренним переживанием. Затем, пытаясь вырвать у меня ложное признание, он регрессирует от проекции к ПИ, активируя отношения со своим отцом с переменой ролей». «Я сказал, что только что проявился фундаментальный аспект его отношений с отцом, а именно — отыгрывание между его садистским отцом и им самим как испуганным, парализованным ребенком, в котором я играл роль … ребенка, а он — роль своего отца, пребывающего в ярости и испытывающего тайное удовольствие от испуга сына».

Ниншельвуд, как уже отмечалось выше, говорит, что здесь проявляется различие в неявных умолчаниях, заложенных в контекст понимания ПИ: «Процедура К. основана на точке зрения, что экстремальная агрессивность представляет собой первичный эго-дефект, регрессию к едва сформированному состоянию эго, в том виде как оно начинает появляется через процесс ПИ. В этом смысле, насильственные действия, направленный на аналитика, представляет собой явление, совершенно отличное от того деструктивного воздействия ПИ на аналитика, которое, согласно кляйнианской точке зрения, нацелено на разрушение границ посредством контроля над ним».

Объяснение К. соответствует объективистскому, прямолинейному духу эго-психологии, который зачастую подвергается критике кляйнианцами. Ниншельвуд ограничивается признанием различия теоретических позиций. В качестве альтернативы можно предложить рассмотреть этот случай так, как если бы в нем имела место ПИ в первоначальном смысле, соответствующем определению Кляйн, и включающей в себя «избавление селф от опасных веществ (экскрементов) и помещение их в мать»(13). К. чувствует себя вынужденным прервать интерпретативный процесс и заговорить о рамках, границах психоаналитической сессии. Если это то чувство, которое проецирует пациент, то почему оно ощущается им как опасное? Почему он хочет поместить это чувство в аналитика? Возможна такая версия ответа: пациент чувствует какое-то нарушение границ со стороны аналитика («через несколько дней после этой интерпретации г-н М. вошел разъяренный» — возможно, некорректность интерпретации была истинной причиной ярости), но не может вернуть анализ «в рамки», поэтому подстраивает эту историю с женщиной и демонстрацией агрессии («Он начал с того, что хочет ударить меня по лицу. Он сел в кресло на наибольшем удалении от меня и потребовал полного объяснения» — если бы он действительно хотел выразить агрессию действием, ему не надо было бы садиться на «наибольшем удалении»), затем выслушивает заявление К. о необходимости ограничиваться вербальным общением (как будто это параметр по умолчанию не был известен пациенту к третьему году анализа), после чего замечает, что «по какой-то странной причине вся ситуация стала внезапно менее важной для него». Здесь мы можем вспомнить предостережение Б.Джозеф о том, что аналитик оказывается втянутым в трудно уловимое движение в сторону от аналитической ситуации, чтобы избежать болезненных чувств и ощущений. Каких? Например, недовольства анализом. Для пациента может оказаться более легким разыграть сцену соперничества с мужчиной из-за женщины, или просто начать демонстрировать превосходство физической силы. Самое сложное и напряженное, что происходит между аналитиком и пациентом — это именно аналитическое взаимодействие, и пациент может реагировать на малейшие отклонения от того, что он бессознательно считает правильным для хода анализа. Возможно, К. еще до явно «неаналитического» введения параметра совершил какую-то техническую ошибку, которая вызвала бурную реакцию пациента с последующей проекцией «коррекционной функции» на аналитика. Возможно, поскольку описания случая К. начинает именно с сообщения пациентом о знакомстве с этой женщиной, именно в этот момент еще можно было заметить ошибку и сразу исправить ее. В тот день К. «проинтерпретировал ему это как выражение эдиповых фантазий, комментируя, что, согласно его взгляду, я являюсь владельцем всех женщин в учреждении и сексуальные контакты с ними запрещены мной как отцом…» Вероятно, если бы К. заменил суггестивный комментарий о запрете на всех женщин исследованием фантазии о том, почему пациент считает, что К. будет вмешиваться в его жизнь и препятствовать развитию его отношений с этой женщиной, ему не пришлось бы прибегать к введению параметра.

Следующий пример также взят из книги Кернберга(14), из раздела «ПИ, контрперенос и лечение в стационаре». Ральф, холостой, двадцати с небольшим лет молодой человек, сильный и крупный мужчина, с историей начавшегося в раннем подростковом возрасте поведенческого расстройства. Ко времени поступления в больницу, где работал К., после по крайней мере восьми лет прогрессивно ухудшавшейся болезни у него был диагноз хронического недифференцированного шизофренического заболевания.

К Ральфу был приставлен специальный сотрудник больницы на утренний период активности, другой специальный сотрудник — на вечерний. «Она санитара были проинструктированы и должны были выполнять сходные функции — помогать Ральфу как следует одеваться для прогулки на воздухе и работы и давать ему возможность обсуждать все, что он хочет… Утренний санитар был негр, вечерний — белый». К. пишет, что «использование Ральфом ПИ доминировало в терапевтических отношениях с самого начала… Конфликт между отцовской (белой) властью и опасными (черными) бунтовщиками против империи отца повторно разыгрывался в расщеплении им образов двух санитаров…» Ральф «быстро и сильно возненавидел черного санитара». В описании случая нет явного указания, но вполне вероятно, что именно в утренние часы этот молодой человек со статусом VIP принимал «участие в простой рабочей группе для регрессировавших шизофреников на базе регулярного расписания». Перед тем, как прийти к решению о введении такого расписания, К. некоторое время рассматривает альтернативу — подход, принятый в клинике Честнад Лодж.

 

ПРИМЕЧАНИЯ

  1. Young, Mental Space, Chapt. 7. Ambiguous Space: Projective Identification. 1994.
  2. Fox, Projective Identification. 1996.
  3. Н.Мак-Вильямс, Психоаналитическая диагностика, 1994-8, с. 147-9.
  4. О.Кернберг, Агрессия при расстройствах личности, 1992-8, с. 196-201.
  5. О.Кернберг, Агрессия при расстройствах личности, 1992-8, с. 197.
  6. Sandler, On communication from patient to analyst: not everything is pr. id., 1993.
  7. Sandler, The concept of projective identification, 1987.
  8. З.Фрейд, По ту сторону принципа удовольствия, в кн. «Я и Оно», с. 148.
  9. The Selected Melanie Klein, p. 238.
  10. The Selected Melanie Klein, p. 238.
  11. З.Фрейд, Массовая психология…, в кн. Избранное, т. 1, с. 53.
  12. О.Кернберг, Агрессия при расстройствах личности, 1992-8, с. 207-212.
  13. The Selected Melanie Klein, p. 183.
  14. О.Кернберг, Агрессия при расстройствах личности, 1992-8, с. 223-22.

 

 

информация взята с http://www.forthelm.com/proektivnaya-identifikaciya-kak-samaya-produktivnaya-koncepciya-so-vremyon-otkrytiya-bessoznatelnogo-1946/

 

М.КЛЯЙН » ЗАМЕТКИ О НЕКОТОРЫХ ШИЗОИДНЫХ МЕХАНИЗМАХ».

 

Введение
Данная статья посвящена освещению значения ранних параноидных и шизоидных тревог и механизмов. Я много размышляла над этим в течении ряда лет, еще до формулирования моих взглядов относительно депрессивных процессов в младенчестве. Однако в процессе разработки моей концепции инфантильной депрессивной позиции в фокус моего внимания вновь попали проблемы предшествующей фазы. Сейчас я хочу сформулировать те гипотезы относительно ранних тревог и механизмов, к которым я пришла в результате моих размышлений.[1]
Гипотезы, которые я собираюсь выдвинуть, связаны с самыми ранними стадиями развития и извлечены из анализа как взрослых, так и детей, причем некоторые из них гипотез, похоже, совпадают с наблюдениями из психиатрической практики. Придание моим утверждениям законной силы требует накопления детального материала случаев, для которого в рамках данной статьи, к сожалению, недостаточно места, но я надеюсь исправить этот пробел в последующих работах.
Для начала было бы полезно коротко суммировать выдвинутые мною ранее заключения относительно ранних фаз развития.[2]
В раннем младенчестве возникают тревоги психотического ряда, которые вынуждают эго развивать специфические защитные механизмы. Помимо этого, именно в этом периоде обнаруживаются точки фиксаций всех психотических состояний. Эта гипотеза привела некоторых людей к мнению, что всех младенцев я рассматриваю как психотиков; этому неверному пониманию я уже уделила достаточно внимания в других работах. Психотические тревоги, механизмы и эго-защиты младенчества оказывают глубокое влияние на развитие во всех его аспектах, включая развитие эго, супер-эго и объектных отношений.
Я часто выражала мою точку зрения, что объектные отношения существуют с самого начала жизни, причем первым объектом ребенка является материнская грудь, которая становится для ребенка расщепленной на хорошую (удовлетворяющую) грудь и плохую (фрустрирующую) грудь, что, в свою очередь, приводит к разделению любви и ненависти. Мною выдвигалось предположение, что отношения с первичным объектом предполагает его интроекцию и проекцию; следовательно, объектные отношения с самого начала жизни формируются благодаря взаимодействию между интроекцией и проекцией, между внутренними и внешними объектами и ситуациями. Эти процессы принимают участие в построении эго и супер-эго и подготавливают основу для начала эдипового комплекса во второй половине первого года.
Сначала деструктивные импульсы обращены на объект и выражаются посредством фантазий орально-садистических атак на грудь матери, которые вскоре преобразуются в нападки на все ее тело — всеми возможными садистическими средствами. Страхи преследования (persecutory fears), возникающие из орально-садистических импульсов младенца лишить тело матери хорошего содержания и из анально-садистических импульсов вложить в нее свои экскременты (включая желание войти в ее тело, чтобы контролировать ее изнутри) имеют огромное значение для возникновения паранойи и шизофрении.
Я перечислила типичные защиты раннего эго, такие как расщепления объекта и импульсов, идеализация, отрицание внутренней и внешней реальности и подавление (stifling) эмоций. Я также перечислила различные варианты содержаний тревоги, в том числе страх быть отравленным и сожранным. Большая часть этих явлений — превалирующих в первые месяцы жизни — позднее обнаруживается в симптоматической картине шизофрении.
Этот ранний период (впервые описанный как «фаза преследования»), предшествующий депрессивной позиции, был позже назван «параноидной позицией»[3]. Если страхи преследования слишком сильны и по этой причине (помимо других) параноидная позиция не может быть проработана младенцем, то и проработка депрессивной позиции, в свою очередь, будет затруднена. Такая неудача может привести к регрессивному усилению страхов преследования и укреплению точек фиксации психозов (шизофрения). Другим следствием серьезных трудностей в период депрессивной позиции может быть маниакально-депрессивные расстройства в последующей жизни. Я также пришла к выводу, что в менее серьезных нарушениях развития те же самые факторы существенно влияют на выбор невроза.
Хотя я предполагала, что исход депрессивной позиции зависит от успешного прохождения предшествующей фазы я, тем не менее, центральную роль в раннем развитии ребенка приписывала именно депрессивной позиции. Ведь интроекция целостного объекта фундаментально изменяет объектное отношение младенца. Синтез любимых и ненавистных аспектов целостного объекта приводит к переживаниям горевания и вины, предполагающим жизненно важные продвижения в эмоциональной и интеллектуальной жизни младенца. Это также важнейшая точка выбора — невроза или психоза. Всех этих выводов я все еще твердо придерживаюсь.
Некоторые заметки по поводу недавних статей Фейрберна
В ряде недавних статей[4] Фейрберн уделил существенное внимание обсуждаемой в данной работе теме. Поэтому мне кажется полезным коснуться некоторых существенных точек сходства и расхождения в наших взглядах. Можно увидеть, что некоторые из рассуждений Фейрберна сходны с идеями, представленными в этой статье, в то время как другие выводы — фундаментально отличны. Подход Фейрберна рассматривает проблему с точки зрения развития эго в отношениях с объектами, в то время как меня прежде всего интересуют тревоги и их превратности. Он назвал самую раннюю фазу «шизоидной позицией» и считает, что шизоидная позиция участвует в нормальном развитии и, в то же время, является основой шизоидных и шизофренических расстройств во взрослом возрасте. Я согласна с этим утверждением и считаю его описание шизоидных явлений в процессе развития значимым и многое объясняющим в нашем понимании шизоидного поведения и шизофрении. Я также считаю, что мнение Фейрберна о существенно большем распространении группы шизоидных и шизофренических расстройств достаточно корректно и ценно; а его акцентирование связи между истерией и шизофренией заслуживает особого внимания. Его термин «шизоидная позиция» был бы приемлем, если бы покрывал как страх преследования, так и шизоидные механизмы.
Прежде всего я фундаментально не согласна с его пересмотром теории ментальной структуры и инстинктов. Я также не согласно с его взглядом, что в процессе развития объектных отношений и эго интернализации вначале подвергается лишь плохой объект — эта позиция закладывает существенные различия в наших взглядах. Поскольку я придерживаюсь мнения, что интроецированная хорошая грудь формирует важную (vital) часть эго, с самого начала оказывая фундаментальное влияние на процесс развития эго и на структуру эго и объектных отношений. Я также не согласна с позицией Фейрберна, что «важнейшая проблема шизоидного индивида состоит в том, как любить не разрушая своей любовью», в то время как «важнейшая проблема депрессивного индивида заключается в задаче любить другого не разрушая его своей ненавистью».[5] Такой вывод не только отвергает концепцию первичных инстинктов Фрейда, но и недооценивает роль агрессии и ненависти в самом начале жизни. Вследствие этого он упускает значение ранних тревог и конфликтов и их динамическое воздействие на развитие.
Определенные проблемы раннего эго
В последующей дискуссии особое внимание будет уделено лишь одному аспекту развития эго, причем я преднамеренно не буду пытаться делать связи с проблемами развития эго в целом. Здесь я также не буду касаться взаимоотношений эго с ид и супер-эго.
Итак, далее мы немного узнаем о структуре раннего эго. Недавно сделанные предположения по данному вопросу меня не убеждают: прежде всего я имею в виду концепцию ядерного эго Гловера и теорию центрального эго и двух дополнительных эго Фейрберна. На мой взгляд более полезным является акцентирование Винникотом неинтегрированности (unintegration) раннего эго.[6] Я также считаю, что раннему Эго недостает слитности (cohesion) и, что тенденция к интеграции чередуются с тенденцией к дезинтеграции, — распаду на части. Такие колебания составляют существенную особенность первых месяцев жизни.[7]
Всем нам приятно предполагать, что некоторые из известных нам функций эго присутствуют с самого начала. Одной из таких функций, имеющей важное значение, является обращение с тревогой. Я считаю, что тревога возникает под действием в организме инстинкта смерти, которые переживается как страх уничтожения (смерти) и принимает форму страха преследования. Страх деструктивного импульса, по-видимому, тут же прикрепляется к объекту — или точнее переживается как страх неконтролируемого всесильного объекта. К другим важнейшим источникам первичной тревоги относятся травма рождения (тревога сепарации) и фрустрации телесных потребностей. Эти переживания с самого начала ощущаются как вызванные объектами. Несмотря на то, что эти объекты переживаются как внешние, через интроекцию они становятся внутренними преследователями и таким образом подкрепляют страх внутреннего деструктивного импульса.
Жизненно важная потребность совладания с тревогой вынуждает раннее эго развивать фундаментальные механизмы и защиты. Деструктивный импульс частично проецируется вовне (отклонение инстинкта смерти) и, по-видимому, прикрепляется к первому внешнему объекту — материнской груди. Фрейд подчеркивал, что оставшаяся часть деструктивного импульса до некоторой степени сдерживается либидо внутри организма. Тем не менее эти механизмы полностью не справляются с данной целью и поэтому тревога разрушения внутренними импульсами сохраняется. Под давлением этой угрозы недостаточно слитное эго имеет тенденцию к распаду на части.[8] Такое распадение на части, по-видимому, лежит в основании состояний дезинтеграции шизофреников.
Возникает вопрос, действуют ли механизмы расщепления внутри эго с самой ранней фазы? Мы предполагает, что поскольку раннее эго расщепляет объект и свое отношение к нему, расщеплению подвергается и само эго. В любом случае в результате расщепления происходит рассеивание (dispersal) деструктивного импульса, переживаемого как источник опасности. Я считаю, что первичная тревога, связанная со страхом уничтожения внутренней деструктивной силой и специфическая реакция распада на части или расщепления эго чрезвычайно важны во всех шизофренических процессах.
Процессы расщепления в отношении с объектом Спроецированный вовне деструктивный импульс первоначально переживается как оральная агрессия. Я считаю, что орально-садистические импульсы по отношению к груди матери действуют с самого начала жизни, а с прорезыванием зубов в полную силу вступают канибалистические импульсы — фактор, выделенный Абрахамом.
В состояниях фрустрации и тревоги орально-садистические и канибалистические желания усиливаются и младенец чувствует, что он имеет дело с распавшимся на куски соском или грудью. Следовательно, помимо разделения на хорошую и плохую грудь в фантазии младенца, фрустрирующая грудь — атакующая в орально-садистической фантазии — переживается распавшейся на куски; а удовлетворяющая грудь, под влиянием либидо сосания (sucking libido) переживается целостной. Этот самый первый хороший объект действует как основная точка в эго, которая способствуя его связности и интеграции противодействует процессам расщепления и рассеивания (dispersal) и осуществляет решающую роль в построении эго.[9] Однако, переживание младенцем наличия внутри себя хорошей и целостной груди может быть подорвано фрустрацией и тревогой. В результате этого сохранение разделения между хорошей и плохой грудью может быть затруднено; младенец может чувствовать, что хорошая грудь тоже фрагментирована на части.
Я считаю, что эго не способно на расщепление объекта — внутреннего и внешнего — без соответствующего, происходящего внутри самого эго расщепления. Следовательно, фантазии и переживания относительно состояния внутреннего объекта оказываются жизненно важными для формировании структуры эго. Чем сильнее в процессе инкорпорации объекта превалирует садизм, тем вероятнее объект будет переживаться фрагментированным на куски. Интернализация же этих объектных фрагментов будет переживаться эго как угроза расщепления.
Описываемые здесь процессы тесно связаны с фантазийной жизнью младенца. Тревоги, стимулирующие механизм расщепления, также относятся к сфере фантазии. Именно в фантазии младенец расщепляет объект и Я (self), однако влияние этой фантазии весьма реально, поскольку фактически приводит к переживаниям и отношениям (а позднее и к мыслительным процессам) изоляции (being cut off) друг от друга.[10]
Связь расщепления с проекцией и интроекцией
До сих пор я рассматривала механизм расщепления как один из самых ранних эго-механизмов и защит от тревоги. Интроекция и проекция также с самого начала используются на службе этой первичной цели эго. Проекция, как ее описал Фрейд, вытекает из отклонения инстинкта смерти вовне, что, на мой взгляд, помогает эго преодолеть тревогу посредством проекции угрозы и плохости. Интроекция хорошего объекта также широко используется эго для защиты от тревоги.
Некоторые другие механизмы тесно связаны с проекцией и интроекцией. В данный момент я особенно заинтересована связями между расщеплением, идеализацией и отрицанием. Относительно расщепления объекта мы должны помнить о том, что в состояниях удовлетворения чувства любви направлены на удовлетворяющую грудь, а в состояниях фрустрации ненависть и тревога преследования направлены на фрустрирующую грудь. Идеализация тесно связана с расщеплением объекта, так как преувеличение хороших аспектов груди действует на службе защиты от страха преследующей груди. Таким образом поскольку идеализация является следствием страха преследования, а также порождением силы инстинктивных желаний, нацеленных на неограниченное удовлетворение, создается картина неисчерпаемой и всегда обильной груди — идеальной груди. Пример такого расхождения мы находим в инфантильном галлюцинаторном удовлетворении. Основные процессы, действующие в идеализации, также действуют и в галлюцинаторном удовлетворении, а именно, — расщепление объекта и отрицание фрустрации и преследования. Фрустрирующий и преследующий объект удерживается на значительном расстоянии от идеализированного объекта. Однако, происходит не только отделение плохого объекта от хорошего, но и отрицание самого его существования: полностью отрицается ситуация фрустрации и связанные с ней плохие чувства (боль). Отрицание психической реальности становится возможным лишь благодаря сильным переживаниям всемогущества — важнейшая характеристика ранней ментальности. Всемогущее отрицание существования плохого объекта и болезненной ситуации бессознательно приравнивается уничтожению деструктивным импульсом. Однако отрицается или уничтожается не только ситуация или объект; от этого страдает и объектное отношение, следовательно также отрицается или уничтожается та часть эго, из которой проистекают чувства к объекту.
Таким образом в галлюцинаторном удовлетворении имеют место два взаимосвязанных процесса: всемогущий вызов в воображении идеального объекта или ситуации и настолько же всемогущее уничтожение плохого преследующего объекта и болезненной ситуации. Эти процессы основаны на расщеплении и объекта, и эго.
Мимоходом упомяну, что на этой ранней стадии расщепление, отрицание и всемогущество играют роль, сходную с вытеснением на последующей стадии развития эго. Рассматривая значение процессов отрицания и всемогущества на этой ранней фазе, характеризующейся страхом преследования и шизоидными механизмами, можно вспомнить иллюзии грандиозности и преследования при шизофрении.
Итак, рассматривая страх преследования я выделяю оральный элемент. Однако, хотя оральное либидо занимает лидирующее положение, либидозные и агрессивные импульсы и фантазии из других источников также вступают в силу, что приводит к соединению оральных, уретральных и анальных желаний — как либидозных, так и агрессивных. Сходным образом атаки на материнскую грудь перерастают в атаки на ее тело, которое переживается как расширение груди еще даже до формирования целостного представления матери. Нападки на мать в сфере фантазии следуют двум основным линиям. Во-первых, оральный импульс высосать, откусить, вычерпать и лишить мать хорошего содержания ее тела. (Я еще коснусь влияния этих импульсов на развитие объектных отношений в связи с интроекцией). Вторая линия нападок проистекает из анальных и уретральных импульсов и подразумевает перемещение опасных веществ (экскрементов) из себя внутрь матери. Наряду с этими вредными экскрементами, с ненавистью изгоняемыми в мать, или точнее говоря внутрь нее, также проецируются отщепленные части эго.[11] Эти экскременты и плохие части себя подразумевают не только нанесение вреда объекту, но также установление контроля над ним и обладание им. До тех пор, пока мать удерживает эти плохие части, она переживается не как независимый индивид, а как плохое Я.
Основная часть ненависти теперь направляется на мать. Это приводит в особой форме идентификации — прототипу агрессивного объектного отношения. Для этих процессов я предлагая использовать термин «проективная идентификация».[12] Когда проекция в основном вытекает из импульса младенца причинить вред матери или контролировать ее, он переживает ее как преследователя. В психотических состояниях эта идентификация объекта с ненавистными частями себя существенно увеличивает интенсивность ненависти, направленной на других людей. Озабоченность эго чрезмерным расщеплением и изгнанием собственных частей во внешний мир существенно ослабляет его, так как агрессивный компонент чувств и личности тесно связан в ментальной сфере с властью, силой, потенцией, знанием и многими другими желаемыми качествами.
Однако проецируются и изгоняются не только плохие части себя, но и хорошие. Так экскременты могут иметь значение подарка. Проецируемые внутрь другой личности части себя, как и экскременты, могут представлять хорошее — любимые части себя. И вновь, основанная на этом типе проекции идентификация оказывает существенное влияние на объектные отношения. Проекция хороших чувств и хороших частей себя внутрь матери имеет важнейшую роль для способности младенца развивать хорошие объектные отношения и интегрировать собственное эго. Однако, если этот проективный процесс чрезмерен он приводит к переживаниям потери хороших внутренних частей, а мать становится эго-идеалом; этот процесс также приводит к ослаблению эго. Вскоре такие процессы расширяются и на других людей[13], в результате чего может возникнуть сильная зависимость от этих внешних объектов, представляющих хорошие части себя. Другое следствие этих процессов — страх потери способности любить, поскольку возникает чувство, что объект любви любится как представитель части себя.
Таким образом процессы расщепления частей себя и проецирования их в объекты имеют важнейшее значение для нормального развития, а также для аномальных объектных отношений.
Влияние интроекции на объектные отношения столь же важно. Интроекция хорошего объекта, прежде всего материнской груди, является предварительным условием нормального развития. Я уже описала роль интроекции в формировании основной точки в эго, а также в поддержании связности эго. Характерной особенностью раннего отношения с объектом — внешним или внутренним — является тенденция к его идеализации. В состояниях фрустрации и сильной тревоги младенец устремляется к своему внутреннему идеализированному объекту как средству спасения от преследующих объектов. Этот механизм может привести к серьезным нарушениям: когда страх преследования слишком велик бегство к идеализированному объекту приобретает крайние формы, что существенно затрудняет развитие эго и нарушает объектные отношения. В результате этого эго может стать абсолютно подчиненным и зависимым от внутреннего объекта — лишь его оболочкой. Не ассимилированный идеализированный объект вызывает чувство, что эго не имеет собственной жизни и собственной ценности.[14] Я считаю, что бегство к не ассимилированным идеализированным объектам делает необходимым дальнейшие процессы расщепления в эго. В то время как некоторые части эго пытаются соединиться с идеальным объектом, другие его части вступают в борьбу с внутренними преследователями.
Различного рода расщепления эго и внутренних объектов приводит к чувству, что эго разбито на куски. Это чувство достигает состояния дезинтеграции. В процессе нормального развития состояния дезинтеграции, которые переживаются младенцем, имеют переходный характер. Наряду с другими факторами имеет место удовлетворение внешним хорошим объектом[15], помогающее преодолеть эти шизоидные состояния. Способность младенца преодолевать временные шизоидные состояния согласуется с эластичностью и гибкостью инфантильной психики. Если состояния расщепления, а следовательно и дезинтеграции происходят слишком часто, продолжаются достаточно долго и эго не способно их преодолеть, тогда они, на мой взгляд, должны рассматриваться как свидетельство шизофренического расстройства у младенца, причем некоторые признаки такого расстройства можно увидеть с самых первых месяцев жизни. У взрослых пациентов состояния дезинтеграции и шизофренической диссоциации выглядит как регрессия к этим инфантильным состояниям дезинтеграции.[16]
Исходя из моего опыта можно сделать заключение, что чрезмерные страхи преследования и шизоидные механизмы могут оказать пагубное влияние на интеллектуальное развитие на ранних стадиях развития. Следовательно, определенные формы ментального дефицита можно рассматривать как относящиеся к группе шизофрений. Следовательно, при рассмотрении умственной отсталости у детей любого возраста следует помнить о возможности шизофренического расстройства в раннем младенчестве.
До сих пор я описывала влияние чрезмерной интроекции и проекции на объектные отношения. Здесь я не пыталась детально исследовать различные факторы, способствующие доминированию: в одних случаях, — интроективных процессов, в других — проективных процессов. Применительно к нормальной личности можно сказать, что курс развития эго и объектных отношений зависит от достижения уровня оптимального баланса между интроекцией и проекцией на ранних стадиях развития, что, в свою очередь, влияет на интеграцию эго и ассимиляцию внутренних объектов. Даже если баланс нарушен и один из процессов, или сразу оба, чрезмерны, существует некоторое взаимодействие между интроекцией и проекцией. Так, например, проекции преобладающе враждебного внутреннего мира под влиянием страха преследования приводит к интроекции — вбиранию обратно — враждебного внешнего мира; и vice versa интроекция искаженного и враждебного внешнего мира усиливает проекцию враждебного внутреннего мира.
Другой аспект проективных процессов касается вхождения внутрь объекта и его контроль посредством собственных частей. Как следствие, интроекция может переживаться как мощное проникновение извне во внутрь, — как кара за насильственную проекцию. Это может привести к страху, что не только тело, но и разум враждебно контролируется другими людьми. В результате этого возможны серьезные нарушения в интроецировании хороших объектов — нарушение, которое затрудняет развитие всех эго-функций, а также сексуальное развитие и может привести к чрезмерному уходу во внутренний мир. Такой уход, однако, вызван не только страхом интроецирования угрожающего внешнего мира, но и страхом внутренних преследователей и последующим бегством к внутреннему идеализированному объекту.
Я указывала на ослабление эго в результате чрезмерного расщепления и проективной идентификации. Такое ослабленное эго также неспособно ассимилировать свои внутренние объекты, что приводит к переживанию контроля с их стороны. Кроме того, ослабленное эго неспособно вобрать в себя те части, которые проецировались во внешний мир. Эти самые разные нарушения во взаимодействии между проекцией и интроекцией, подразумевающие чрезмерное расщепление эго, оказывают пагубное влияние на отношения с внутренним и внешним миром и лежат в основании некоторых форм шизофрении.
Проективная идентификация является основой многих тревожных ситуаций. Фантазия вхождения в объект приводит к тревогам, связанным с теми опасностями, которые исходят изнутри объекта. Так например, импульсы контролировать объект изнутри вызывают страх контроля и преследования внутри объекта. Интроекция и ре-интроекция подвергающегося проникновению объекта усиливает переживания субъектом внутреннего преследования, поскольку ре-интроецированный объект переживается содержащим угрожающие аспекты Я. Скопление тревог такого рода, связанных с целым рядом внешних и внутренних ситуаций преследования является основным элементом паранойи.[17]
Ранее я описала[18] фантазии младенца о нападении и садистическом проникновении в материнское тело, приводящие к различным тревожным ситуациям (особенно страх стать заключенным и быть преследуемым внутри нее) — по своей сути параноидным. Я также продемонстрировала, что страх стать заключенным (особенно страх быть атакованным из-за обладания пенисом) внутри матери — это важнейший фактор в последующих нарушениях мужской потенции (импотенция), а также лежит в основании клаустрофобии.[19]
Шизоидные объектные отношения
Давайте теперь суммируем некоторые нарушения объектных отношений, которые мы находим в шизоидных личностях, Прежде всего это насильственное расщепление Я и чрезмерная проекция, которая приводит к тому, что личность, на которую этот процесс направлен, переживается как преследователь. Поскольку отщепленная и спроецированная деструктивная и ненавистная часть себя переживается как угроза любимому объекту и, следовательно, приводит к чувству вины, этот процесс проекции в некоторой степени также подразумевает отклонение (deflection) вины на другого человека. Однако чувство вины не исчезает; будучи спроецированным оно переживается как бессознательная ответственность за людей, которые стали представителями собственной агрессивной части.
Другим типичным свойством шизоидных объектных отношений является их нарциссическая природа, которая проистекает из инфантильных проективных и интроективных процессов. Как я уже утверждала ранее, когда эго-идеал проецируется в другую личность, эта личность начинает вызывать исключительно любовь и восхищение, поскольку содержит собственные хорошие части. Сходным образом, отношение к другой личности на основе проецирования собственных плохих частей имеет нарциссический характер, так как в этом случае объект также представляет часть себя. Оба эти типа нарциссического отношения зачастую характеризуются обсессивными свойствами. Как мы знаем импульс контролировать других людей является существенным элементом обсессивного невроза. Потребность контролировать других до некоторой степени может быть объяснена отклоненным побуждением контролировать части себя. Когда собственные части чрезмерно проецируются в другую личность, они могут контролироваться посредством осуществления контроля над этой личностью. Таким образом, один из источников обсессивных механизмов может быть найден в специфической идентификации, основанной на инфантильных проективных механизмах. Эта связь может также пролить свет на обсессивный элемент, так часто выступающий в тенденции к возмещению (reparation). Поскольку объект является не только объектом, относительно которого переживается чувство вины, но и частями себя, которые субъект пытается восстановить и исправить.
Все эти факторы могут привести к навязчивой связи с определенными объектами или — в другом варианте — к избеганию людей для того, чтобы предотвратить деструктивное вторжение и угрозу последующего возмездия. Страх такого рода опасностей может проявиться в различных негативных установках (attitudes) в объектных отношениях. Так например, один мой пациент рассказал мне, что ему не нравятся люди, которые слишком сильно подвергаются его влиянию, потому что они становятся слишком похожими на него и он теряет к ним интерес. Другой характерной особенностью шизоидных объектных отношений является искусственность и недостаток спонтанности. Бок о бок с этим идет серьезное нарушение переживания себя или, иначе говоря, нарушение отношения к себе. Это отношение также производит впечатление искусственности. Другим словами психическая реальность и отношение к внешней реальности нарушены в равной мере.
Проекция отщепленных частей в другую личность существенным образом влияет на объектные отношения, эмоциональную жизнь и личность в целом. Чтобы проиллюстрировать это утверждение я выбрала в качестве примера два универсальных взаимосвязанных явления: чувство одиночества и страх расставания. Мы знаем, что один источник депрессивных чувств, сопровождающий расставание с людьми, может быть найден в страхе разрушения объекта собственными агрессивными импульсами, направленными на него. Точнее говоря именно расщепление и проективные процессы лежат в основании этого страха. Если агрессивные элементы отношения к объекту, вызванные фрустрацией расставания, преобладают, индивид чувствует, что отщепленные компоненты собственного Я, спроецированные в объект, контролируют этот объект в агрессивной и деструктивной манере. В то же самое время внутренний объект переживается находящимся под той же самой угрозой разрушения, что и внешний объект, в котором, как ощущает индивид, оставлена часть себя. Результат этого — выраженное ослабление эго, чувство, что нет ничего, что бы придавало силы и соответствующее этому чувство одиночества. Поскольку данное описание применимо к невротическим индивидам, я думаю, что в некоторой степени это явление является общим для всех людей.
Вряд ли нужно аргументировать тот факт, что и некоторые другие свойство шизодных объектных отношений, которые я описала ранее, хотя бы в малой степени могут быть найдены у нормальных людей, например, стыд, отсутствие спонтанности и, с другой стороны, — выраженный интерес к людям.
Сходным образом нормальные нарушения в мыслительных процессах связаны с параноидно-шизоидной позицией. Все мы время от времени подвержены кратковременным нарушениям логического мышления, которые приводят к отсутствию связей между мыслями и ассоциациями и расколу между теми или иными ситуациями; фактически в этих ситуациях эго временно расщеплено.
Связь депрессивной позиции с параноидно-шизоидной позицией
Сейчас я бы хотела более детально рассмотреть шаги в развитии младенца. Ранее я описала тревоги, механизмы и защиты, характерные для нескольких первых месяцев жизни. С интроекцией целостного объекта, примерно во второй четверти первого года, происходят заметные шаги в интеграции. Это предполагает важные изменения в отношении к объекту. Любимые и ненавистные аспекты матери ощущаются уже не настолько отделенными друг от друга, в результате чего возрастает страх потери, сходные с гореванием состояния и сильное чувство вины, поскольку теперь агрессивные импульсы переживаются направленными на объект любви. На передний план выходит депрессивная позиция. В свою очередь, переживание депрессивных чувств приводит к большему пониманию психической реальности и лучшему восприятию внешнего мира, а также синтезу внутренних и внешних ситуаций, увеличивая тем самым интеграцию эго.
Побуждение осуществить возмещение (reparation), выходящее на передний план на этой стадии, может быть рассмотрено как следствие возросшего понимания психической реальности и увеличения способности к синтезу, что обеспечивает более реалистичный ответ на переживания печали, вины и страха потери вследствие

агрессии против любимого объекта. Побуждение возмещать и защищать поврежденный объект подготавливает почву для приносящих большее удовлетворение объектных отношений и сублимаций, что в свою очередь увеличивает синтез и интеграцию эго.
В течении второй половины первого года младенец совершает фундаментальные шаги по проработке депрессивной позиции. Однако, шизоидные механизмы всё еще остаются в силе, пусть в видоизмененной форме и в меньшей степени. Проработка персекуторной и депрессивной позиций продолжается несколько первых лет детства и играет важнейшую роль в инфантильном неврозе. По мере прохождения этого процесса тревоги ослабевают, объекты становятся менее идеализированными и менее пугающими, а эго приобретает большую целостность. Все эти изменения связаны с ростом восприятия реальности и адаптации к ней.
Если развитие в период параноидно-шизоидной позиции затруднено, а младенец не может — по внутренним или внешним причинам — справиться с воздействием депрессивных тревог, возникает порочный круг. Если страх преследования и соответственно шизоидные механизмы слишком сильны, то эго не способно проработать депрессивную позицию. Это приводит к регрессии эго на параноидно-шизоидную позицию и усиливает ранние страхи преследования и шизоидные явления. Таким образом устанавливается основа для различных форм шизофрении в последующей жизни, поскольку когда происходит такая регрессия происходит не только укреплений точек фиксации на параноидно-шизоидной позиции, но и нависает опасность состояний дезинтеграции. Другим вариантом может быть усиление депрессивных черт.
Внешние переживания конечно же имеют огромную важность в этих преобразованиях. Так например, в случае пациента с депрессивными и шизоидными качествами анализ вскрыл его ранние переживания в раннем детстве: на некоторых сессиях имели место физические ощущения в горле и органах пищеварения. Этот пациент в четырехмесячном возрасте был внезапно оставлен матерью в связи с ее болезнью. Он не видел ее четыре недели. Вернувшись она нашла ребенка сильно изменившимся. Раньше он был живым ребенком, заинтересованный своим окружением, теперь же, как казалось, этот интерес пропал. Он стал апатичным. Он довольно легко принял заменяющую грудное молоко пищу и фактически никогда не отказывался от еды. Однако он нисколько не поправлялся, а даже терял вес и имел проблемы с пищеварением. Только к концу первого года, когда была предложена другая еда, произошел хороший физический прогресс.
Анализ пролил свет на влияние этих переживаний на его развитие в целом. Его мировоззрение и установки во взрослой жизни были основаны на паттернах, установленных на этой ранней стадии. Например, мы вновь и вновь обнаруживали его тенденцию подвергаться влиянию других людей в неизбирательной манере — фактически с жадностью беря всё, что бы ни предлагалось — наряду с сильным недоверием в течении процесса интроекции. Этот процесс постоянно нарушался тревогой, увеличивающей его жадность.
Рассматривая этот материал в целом, я пришла к выводу, что к тому времени, когда имели место внезапная потеря груди и матери, пациент уже в некоторой степени установил отношение с целостным (completed) хорошим объектом. Нет сомнений в том, что он уже вступил в депрессивную позицию, но не смог успешно пройти её и в связи с этим регрессивно укрепилась параноидно-шизоидная позиция. Это проявилось в «апатии», последовавшей за периодом, в течении которого ребенок проявлял живой

интерес к своему окружению. Тот факт, что он достиг депрессивной позиции и интроецировал целостный объект подтверждает ряд качеств его личности. Он действительно обладал сильной способностью любить и огромным томлением по хорошему и целостному объекту. Характерной особенностью его личности было желание любить людей и доверять им, бессознательное стремление вновь обрести и восстановить хорошую и целостную грудь, которой он обладал и, которую потерял.
Связь между шизоидными и маниакально-депрессивными явлениями
Колебания между параноидно-шизоидной и депрессивной позицией — это обычные явления, являющиеся частью нормального развития. Поэтому вряд ли можно четко отделить две эти стадии развития. Изменения в ходе развития постепенны, феномены же обоих позиций в течении некоторого времени и до некоторой степени остаются взаимодействующими и взаимопереплетающимися. При аномальном развитии это взаимодействие по-видимому влияет на клиническую картину некоторых форм шизофрении и маниакально-депрессивного психоза.
Чтобы проиллюстрировать эту связь я коротко коснусь материала случаев. Я не хотела бы представлять здесь историю случая, поэтому я выбрала лишь некоторые части материала, имеющие отношение к рассматриваемой теме. Пациентка, о которой я сейчас думаю, была случаем маниакально-депрессивного расстройства (таким образом ее диагностировал не один психиатр) со всеми характерными для этого нарушения характеристиками: смена депрессивных и маниакальных состояний; сильные суицидальные тенденции, приводящие к повторению суицидальных попыток и различные другие маниакальные и депрессивные проявления. В курсе ее анализа была достигнута стадия, на которой произошло действительное и значительное улучшение. Был не только остановлен цикл смены состояний, но также произошли некоторые фундаментальные изменения в ее личности и объектных отношениях. Возросла продуктивность в различных областях ее жизни, а также способность испытывать действительные чувства счастья (не маниакального типа). Затем, вследствие внешних обстоятельств, наступила другая стадия анализа. В течении этой последней стадии, которая продолжалась в течении нескольких месяцев анализа, она сотрудничала со мной в особой манере. Она регулярно приходила на аналитические сессии, довольно свободно ассоциировала, рассказывала сновидения и другой материал для анализа. Однако эмоционального отклика на мои интерпретации не было, вместо этого присутствовало некоторое презрение к ним. Она крайне редко сознательно подтверждала сказанное мной. Однако материал, который мои интерпретации продуцировал, свидетельствовал об их бессознательном влиянии. Сильное сопротивление, проявившееся на этой стадии, по-видимому, исходило от одной части личности, в то время как другая ее часть реагировала на аналитическую работу. Части ее личности не только не вступали в сотрудничество со мной, но, как казалось, и друг с другом. Тогда анализ не смог помочь пациентке осуществить синтез. На этой стадии она решила завершить анализ и назначила дату последней сессии. На это решение, надо отметить, существенно повлияли внешние обстоятельства.
На своей последней сессии она рассказала следующее сновидение: во сне присутствовал слепой человек, весьма обеспокоенный своей слепотой, который успокаивал себя прикасаясь к платью пациентки и обнаруживая, что оно застегнуто. Платье в ее сне напомнило ей одно из ее детских платьев, которое застегивалось до самого горла. С некоторым сопротивлением она сказала, что слепым человеком была она сама, а относительно застегнутого по горло платья она заметила, что она вновь вошла в свою «шкуру». Я сказала пациентке, что во сне она бессознательно выразила слепоту к своим собственным трудностям и, что ее решение касательно окончания ее анализа, а также обстоятельства ее жизни не согласовывались с ее бессознательным знанием. Это также было видно по ее словам, что она вошла в свою «шкуру», что, по-видимому, означало отдаление от себя — хорошо известная ей по предыдущим стадиям анализа установка. Таким образом и бессознательный инсайт и некоторое сотрудничество на сознательном уровне (осознание, что слепой человек — это она и, что она входит в свою «шкуру») проистекает лишь из изолированных частей ее личности. И действительно интерпретация этого сновидения не имела эффекта и не изменила решения пациентки закончить анализ именно этой сессией.[20]
Природа определенных трудностей, встреченных в этом анализе, стала более понятной в течении последних месяцев, предшествующих прерыванию лечения. Это была смесь шизоидных и маниакально-депрессивных свойств, которые послужили детерминантами ее болезни. В процессе анализа — даже на его ранних стадиях, когда депрессивные и маниакальные состояния были выраженными — депрессивные и шизоидные механизмы порой появлялись одновременно. Так например бывали сессии, когда пациентка была глубоко депрессивна, полна самоупреков и чувств ничтожности; у нее больше не было слез, а ее позы выражали отчаяние; и несмотря на это, когда я проинтерпретировала эти эмоции, она сказала, что не чувствует этих эмоций вовсе. После чего она корила себя за отсутствие чувств, за то, что она совершенно пуста. В этих сессиях было бегство идей, причем мысли, как казалась, были разорванными, а их выражение бессвязным.
Интерпретации бессознательных причин, лежащих в основании таких состояний, порой приводили к тому, что на последующих сессиях эмоции и депрессивные тревоги выражались полнее, а мысли и речь становились более связной.
Эта тесная связь между депрессивными и шизоидными явлениями проявлялась на протяжении всего анализа, однако стала выраженной в течении последней стадии, предшествующей только что описанному прерыванию лечения.
Я уже упоминала о связи параноидно-шизоидной и депрессивной позиций в процессе развития. Теперь встает вопрос является ли эта связь основой для соединения этих качеств в маниакально-депрессивных расстройствах, а также шизофренических расстройств. Если эта предварительная гипотеза будет подтверждена, то отсюда вытекает вывод о более тесной связи в процессе развития между маниакально-депрессивными и шизофреническими расстройствами, чем предполагалось до сих пор. Мы также должны принять во внимание случаи, в которых крайне трудно осуществить дифференциальный диагноз, например между меланхолией и шизофренией. Я была бы очень благодарна коллегам, имеющим богатый материал для психиатрического наблюдения, если бы они пролили свет на этот вопрос.
Некоторые шизоидные механизмы
Существует общее согласие, что шизоидные пациенты более трудны для анализа, чем пациенты маниакально-депрессивного типа. Их замкнутость, безэмоциональное отношение, нарциссические элементы в их объектных отношениях (о которых я упоминала ранее), отчужденная враждебность, которая пропитывает отношение к аналитику создает очень трудный тип сопротивления. Я считаю, что процессы расщепления существенно объясняют их неуспех (failure) в контакте с аналитиком и недостаток \ отсутствие ответа на интерпретации аналитика. Такой пациент чувствует себя отчужденным и посторонним и эти чувства соответствуют впечатлению аналитика о недоступности важных частей личности пациента и его эмоций. Пациенты с шизоидными свойствами могут сказать: «Я слышу то, что вы говорите. Возможно вы правы, но это не имеет для меня смысла». Или они могут сказать, что они не здесь. В таких случаях выражение «не имеет смысла» не подразумевает активное отвержение интерпретации, но утверждает, что части личности и эмоций отщеплены. Таким образом эти пациенты не могут использовать интерпретацию; они не могут ни принять, ни отвергнуть ее.
Я коротко проиллюстрирую процессы, лежащие в основание таких состояний, материалом из анализа одного пациента. Однажды он начал сессию с рассказа мне о том, что он чувствует тревогу, но не знает почему. Затем он сравнил себя с более успешными и удачливыми людьми. Эти замечания также касались и меня. Проявились очень сильные чувства фрустрации, зависти и обиды. Когда я проинтерпретировала (я приведу здесь лишь суть сказанного мной), что эти чувства были направлены против аналитика и, что он хотел разрушить меня, его настроение внезапно изменилось. Тон его голоса стал монотонным, медленным и невыразительным голосом он сказал, что чувствует себя отделенным от ситуации. Он сказал, что моя интерпретация кажется ему правильной, но не имеющий значения. Фактически он уже не имел каких-либо желаний, поэтому не стоит о чем-либо беспокоиться.
Мои последующие интерпретации касались причин такого изменения настроения. Я сказала, что в момент моей интерпретации угроза разрушения стала весьма реальной для него и тотчас же возник страх потерять меня. Вместо переживаний вины и депрессии, которые на определенных стадиях его анализа обычно возникали после таких интерпретаций, он пытался справиться с этими опасностями посредством расщепления. Как мы знаем, под давлением амбивалентности, конфликта и вины пациент часто расщепляет фигуру аналитика; затем в какие-то моменты он может быть объектом любви, а в какие-то — объектом ненависти. Или же отношения с аналитиком могут быть расщеплены таким образом, что аналитик остается хорошей (или плохой) фигурой, а какой-то другой человек становится противоположной фигурой. В данном случае пациент отщепил те части себя (или своего эго), которые он переживал как несущие опасность и враждебные по отношению к аналитику. Свои деструктивные импульсы на объект он обратил на свое эго, в результате чего эти части эго временно прекратили свое существование. В бессознательной фантазии произошло уничтожение частей собственной личности. Этот специфический механизм поворота деструктивного импульса против части собственной личности и последующее рассеивание эмоций удержали тревогу в латентном состоянии. Моя интерпретация этих процессов вновь изменила настроение пациента. Он стал эмоциональным, сказал, что чувствует себя готовым заплакать, депрессивным, но и более интегрированным; затем он также выразил чувство голода.[21]
Насильственное расщепление и разрушение части личности под влиянием тревоги и вины, исходя из моего опыта, является основным шизоидным механизмом. Давайте рассмотрим другой пример: пациентке приснилось, что она должна быть с опасной девочкой, которая стремится кого-нибудь убить. Пациентка пытается повлиять на ребенка и контролировать ее и для ее же пользы вызвать у нее признание; однако не преуспевает в этом. В сновидении также появляюсь я и пациентка чувствует, что я могу помочь ей справиться с ребенком. Затем пациентка вешает девочку на дерево, чтобы напугать ее и предотвратить возможный вред с ее стороны. Затем пациентка решает потянуть веревку и убить ребенка и в этот момент она просыпается. В последней части сновидения аналитик также присутствовал, но оставался бездействующим.
Я хочу представить здесь лишь суть тех выводов, которые я почерпнула из анализа этого сновидения. В этом сновидении личность пациентки была разделена на две части: опасный, неконтролируемый ребенок — с одной стороны, и личность, которая пытается повлиять на нее и контролировать ее. Ребенок конечно же также представляет различные фигуры детства, но в этом контексте девочка в основном представляет одну из частей Я пациента. Другой вывод заключается в том, что аналитик был тем, кого собирался убить ребенок; и моя роль в сновидении отчасти состояла в предотвращении этого убийства. Убийство ребенка — к которому пациент должен прибегнуть — представляет уничтожение части собственной личности.
Возникает вопрос, как шизоидные механизмы уничтожения части Я связаны с вытеснением, которое, как мы знаем, направлено против угрожающих импульсов. Однако я не буду заниматься здесь этой проблемой.
Изменения настроения в ходе сессий конечно же не всегда столь драматичны, как это было в первом случае. Однако я вновь и вновь обнаруживаю, что интерпретации специфических причин расщепления приводят к синтезу. Такие интерпретации должны быть соотнесены с текущей ситуацией переноса, хотя и связь с прошлым конечно же не должна исключаться. Интерпретации должны также содержать отсылку к деталям тревожной ситуации, которые побуждают эго регрессировать до шизоидных механизмов. В результате подобных интерпретаций наступает синтез, который сопровождается депрессией и различного рода тревогами. Такие наплывы депрессии постепенно — вслед за возрастающей интеграцией — приводят к снижению шизоидных явлений, а также к фундаментальным изменениям объектных отношений.
Латентная тревога и шизоидные пациенты
Я уже упоминала о недостатке \ отсутствии эмоций, который делает шизоидных пациентов не откликающимися. Это сопровождается отсутствием тревоги. Следовательно отсутствует важный источник поддержки аналитической работы. С другими типами пациентов с сильной манифестной или латентной тревогой опыт ослабления тревоги посредством интерпретации укрепляет их способность сотрудничать в анализе.
Такое отсутствие тревоги у шизоидных пациентов является кажущимся, ведь шизоидные механизмы подразумевают рассеивание (dispersal) эмоций, в том числе тревоги, но эти рассеянные элементы всё ещё существуют в пациенте. Такие пациенты имеют определенную разновидность латентной тревоги, которая сохраняется в не проявленном состоянии посредством рассеивания. Переживания дезинтеграции, неспособности переживать эмоции, потери объектов фактически эквивалентны тревоге. Это становится очевидным с достижениями в способности к синтезу. Огромное облегчение, которое пациент переживает благодаря этому, проистекает не из чувства, что его внутренний и внешний миры стали более интегрированными, а из чувства их возврата к жизни. В такие моменты возникает впечатление, что когда эмоции отсутствовали, отношения были смутными и неопределенными, а части собственной личности ощущались потерянными — всё казалось мертвым. Эти переживания — есть эквивалент тревоги весьма серьезной природы. Эта особого рода тревога, которая, по-видимому, посредством рассеивания с самого начала сохранялась в латентном состоянии, существенно отличается от латентной тревоги других типов пациентов.
Интерпретации, нацеленные на синтезирование расщепления в Я, включая рассеивание эмоций, делают возможным постепенное переживание тревоги как таковой, хотя в течении длительного промежутка времени фактически мы может примирить лишь содержание идей (ideational contents), но не может извлечь тревожные чувства.
Я обнаружила, что интерпретации шизоидных состояний предъявляют особые требования к нашей способности выражать интерпретации в интеллектуально ясной форме с установлением связей между сознательным, предсознательным и бессознательным. Эта цель, наряду с другими, конечно же присутствует всегда, однако она имеет особую важность в те моменты, когда эмоции пациента не доступны и мы обращаемся только к его интеллекту.
Некоторые из данных мною советов возможно в некоторой степени также применимы для техники анализа шизофренических пациентов.
Выводы
Я бы хотела суммировать некоторые выводы, представленные в данной статье. Одним их моих основных посылов было утверждение, что в течении нескольких первых месяцев жизни тревога в основном переживается как страх преследования, который содействует появлению некоторых механизмов и защит, характерных для параноидно-шизоидной позиции. Среди этих защит выступают механизмы расщепления внутренних и внешних объектов, эмоций и эго. Эти механизмы и защиты — есть часть нормального развития, и в то же самое время формируют основу для шизофренического расстройства. Я описала процессы, лежащие в основании идентификации через проекцию (identification by projection) как комбинацию расщепления частей Я и проекции их на другую личность и некоторые воздействия такой идентификации на нормальные и шизоидные объектные отношения. Начало депрессивной позиции — есть поворотный момент, который может быть затруднен регрессией к шизоидным механизмам. Я также высказала предположение о тесной связи между маниакально-депрессивными и шизоидными расстройствами, основанными на взаимодействии параноидно-шизоидной и депрессивной позиций.
Приложение
Анализ Фрейдом случая Шребера[22] содержит богатый материал, крайне релевантный к теме данной статьи, однако здесь я хотела бы выделить лишь несколько заключений.
Шребер ярко описал расщепление души его врача Ф. (Flechsig) (любимая им и преследующая его фигура). В одно время «душа Ф.» представляла собой систему «секторов души», расщепленную на от 40 до 60 секторов. Эти души оставались множественными до тех пор пока они не стали «негативным раздражителем» и, в результате нападения Бога, существование души продолжилось «лишь в одном или двух обликах (shapes)». Шребер также сообщил, что фрагменты души Ф. медленно теряли свои интеллект и силу.
Один из выводов Фрейда касательно анализа этого случая состоял в том, что преследователь был расщеплен на Бога и доктора Ф. и, что они представляли отца и брата пациента. В обсуждении различных форм галлюцинаций (delusions) Шребера о разрушении мира Фрейд утверждал: «В любом случае конец мира наступал вследствие конфликта между ним и доктором Ф. или согласно этиологии, взятой на вооружение во второй фазе его иллюзии, в результате нерасторжимой связи, которая возникла между ним и Богом…»
Принимая во внимаю представленные в этой главе гипотезы я считаю, что разделение души Ф на множество душ — это не только расщепление объекта, но и проекция чувства Шребера, что его эго расщеплено. Здесь я лишь упомяну о связи таких процессов расщепления с процессами интроекции. Из этого вытекает вывод, что Бог и Доктор Ф. также представляют собой части Я Шребера. Конфликт между Шребером и доктором Ф., которому Фрейд приписал основную роль в галюцинации разрушения мира, нашел выражении в нападении Бога на души доктора Ф. С моей точки зрения это нападение представляет собой уничтожение одной частью Я своих других частей. Я утверждаю, что здесь в силу вступают шизоидный механизм. Тревоги и фантазии об внутреннем разрушении и дезинтеграции эго тесно связаны с этим механизмом, спроецированным на внешний мир и лежащим в основании иллюзий его разрушения.
Относительно процессов, которые лежат в основании «мировой катастрофы» параноика Фрейд пришел к следующим заключениям: «Пациент изъял из людей своего окружения и внешнего мира, в целом, либидозный катексис, который до этого был направлен на них. Вследствие этого всё стало для него индифферентным и к нему не относящимся, что было объяснено посредством вторичной рационализации. Конец мира — это проекция этой внутренней катастрофы; поскольку его субъективный мир, с изъятием из него любви, «умер». Это объяснение касается нарушения в объектном либидо и последующего срыва в отношении с людьми и внешним миром. Фрейд также рассмотрел другой аспект этих нарушений. Он пишет: «Теперь мы не может не заметить возможность того, что нарушения либидо могут влиять на эго-катексисы (egoistic cathexes); при этом важно учитывать и обратную возможность — а именно, что вторичные процессы, вызванные нарушением либидо, могут быть следствием аномальных изменений в эго. И действительно весьма вероятно, что процессы такого рода являются характерной особенностью психозов». Два последних предложения связывают объяснение Фрейдом «мировой катастрофы» и высказанную мною гипотезу. Аномальные изменения в эго вытекают из чрезмерных процессов расщепления в раннем эго. Эти процессы сложным образом связаны с инстинктивным развитием и с тревогами, к которым приводят инстинктивные желания. В свете последней теории инстинктов жизни и смерти, которая заменила концепцию эго-инстинктов и сексуальных инстинктов, нарушения в распределении либидо предполагает разделение между деструктивным импульсом и либидо. Я считаю, что лежащий в основании фантазии «мировой катастрофы» (нападение Бога на души доктора Ф.) механизм, в котором одна часть эго уничтожает другие части, подразумевает доминирование деструктивного импульса над либидо. Любое нарушение в распределении нарциссического либидо в свою очередь тесно связано с отношением к интроецированным объектам, которые (согласно моей работе) с самого начало участвуют в формировании части эго. Таким образом взаимодействие между нарциссическим и объектным либидо соответствует взаимодействию между отношением к интроецированным и внешним объектам. Если эго и интернализованные объекты переживаются как распавшиеся на куски, то младенец переживает внутреннюю катастрофу, которая распространяется и проецируется на внешний мир. Согласно гипотезе, обсужденной в данной главе, в ответ на переживание внутренней катастрофы в период инфантильной параноидно-шизоидной позиции возникают состояния тревоги, которые формируют основу для последующей шизофрении. С точки зрения Фрейда точка фиксации шизофрении находится на самой ранней стадии развития. Фрейд проводит различие между шизофренией от паранойей: «Точка фиксация при шизофрении должна быть отнесена к более раннему, чем при паранойе периоду, возможно к началу перехода от аутоэротизма к объектной любви».
Я хочу сделать еще одно заключение из анализа Фрейдом случая Шребера. Я считаю, что нападение Бога, вследствие которого души доктора Ф. были сокращены до одной или двух, было частью попытки выздоровления, поскольку благодаря уничтожению расщепленных частей эго происходило аннулирование, или можно сказать исцеление

расщепления в эго. В результате сохранились лишь одна или две души, как я предполагаю, для того чтобы восстановить их интеллект и силу. Однако, эта попытка исцеления была осуществлена эго крайне деструктивными средствами: против себя и собственных спроецированных объектов.
Подход Фрейда к проблемам шизофрении и паранойи имеет фундаментальное значение. Его случай Шребера (а также статья Абрахама[23]) открыла возможность понимания психозов и лежащих в их основании процессов.

Перевод Ягнюка. К.В

Примечания

  • (Примечание к версии 1952 года) Эта статья впервые была прочитана 4 декабря 1946 года перед Британским психоаналитическим обществом, а затем опубликована в неизмененном виде, не считая нескольких несущественных изменений (а именно дополнения одного параграфа и нескольких примечаний).

1 Еще до завершения этой статьи я обсудила ее основные аспекты с Паулой Хайманн, которой я крайне признательна за ее предложения в разработке и формулировании целого ряда представленных здесь концепций.

2 В моих работах «Психоанализ детей» (1932) и «Вклад в психогенез маниакально-депрессивных состояний» (1935).

3 Когда эта статья была впервые опубликована в 1946 году, я использовала термин «параноидная позиция» в качестве синонима «шизоидной позиции» Фейрберна. В процессе дальнейшего обдумывания я решила скомбинировать термин Фейрберна с моим и начиная с этой книги (Достижения в психоанализе, 1952, в которой эта статья была опубликована впервые) начала использовать выражение «параноидно-шизодная позиция».

4 «Пересмотр психопатологии психозов и неврозов», «Рассмотрение эндопсихической структуры в терминах объектных отношений» и «Объектные отношения и динамическая структура».

5 «Пересмотр психопатологии» (1941).

6 «Примитивное эмоциональное развитие» (1945). В этой статье Винникот также описывает патологический исход состояний неинтегированности, так, например, он приводит случай пациентки, которая не могла отделить себя от своей сестры-близнеца.

7 Большая и меньшая слитность эго в начале постнатальной жизни следует рассматривать в связи с большей или меньшей способностью эго переносить тревогу, которая по моему убеждению («Психоанализ детей») является конституциональным фактором.

8 Ференци в «Заметках и фрагментах» (1930) высказал мнение, что по всей видимости любой живой организм реагирует фрагментацией на неприятные стимулы, что может быть проявлением инстинкта смерти. Возможно, что сложные механизмы (живых организмов) сохраняют свое существование посредством определенного влияния внешних условий. Отсутствие благоприятных условий приводит к распаду организма на части.

9 Винникот рассматривал тот же процесс с другой точки зрения: он описал каким образом интеграция и адаптация к реальности зависит от переживания младенцем любви и заботы.

10 В обсуждении после чтения этой статьи доктор Скотт указал на другой аспект расщепления. Он подчеркнул важность срывов в непрерывности переживаний, которые подразумевают скорее расщепление во времени, чем в пространстве. В качестве примера он предложил смену состояний сна и пробуждения. Я полностью согласна с этой точкой зрения.

11 Описание таких примитивных процессов весьма затруднительно, поскольку эти фантазии относятся к тому времени, когда ребенок еще не начал думать словами. В связи с этим я использую выражение «проецировать внутрь другой личности», чтобы единственно возможным способом передать тот бессознательный процесс, который я пытаюсь описать.

12 Эванс, в короткой, неопубликованной коммуникации (читайте Британское психоаналитическое общество, январь, 1946) привела несколько случаев со следующими явлениями: отсутствие ощущения реальности и переживание, в котором части личности проникают в тело матери для того, чтобы обкрасть и контролировать ее. Эванс связывает эти процессы с самой примитивной стадией развития.

13 В своей неопубликованной статье, прочитанной перед Британским психоаналитическим обществом несколько лет назад, Скотт описал три взаимосвязанные особенности одной пациентки — больной шизофренией: серьезное нарушение ощущения реальности, чувство, что мир вокруг нее — это кладбище и механизмы вложения всех хороших частей себя в другую личность — Грету Гарбо.

14 Смотри «Вклад в проблему сублимации и ее отношения к процессам интернализации» (1942), в которой Паула Хайманн описала состояние, в котором внутренние объекты действуют как чужеродные части, проникшие в Я. Это более очевидно относительно плохих объектов, однако, также верно и для хороших объектов, если эго компульсивно подчиняется их сохранению. Когда эго чрезмерно обслуживает свои хорошие внутренние объекты они переживаются как источник угрозы Я и начинают оказывать персекуторное влияние. Паула Хайманн предложила концепцию ассимиляции внутренних объектов и специфическим образом применила ее к сублимации. Касательно развития эго она заметила, что такая ассимиляция имеет существенное значение для успешного овладения эго-функциями и для достижения независимости.

15 В этом свете материнская любовь и понимание младенца может быть рассмотрена как надежная опора в преодолении состояний дезинтеграции и тревог психотического характера.

16 Розенфельд в своей работе «Анализ шизофренических состояний с деперсонализацией» (1947) представил материал случая, чтобы проиллюстрировать как механизмы расщепления и проективной идентификации ответственны за шизофреническое состояние и деперсонализацию. В его статье «Заметки о психопатологии спутанных состояний (confusional states) при хронической шизофрении» (1950) он также указывал на то, что спутанные состояния появляются, когда субъект теряет способность дифференцировать хорошие и плохие объекты, агрессивные и либидозные импульсы и так далее. Он утверждал, что в подобных спутанных состояниях в целях защиты зачастую усиливаются механизмы расщепления.

17 Розенфельд в «Анализе шизофренических состояний с деперсонализацией» и «Заметках о связи мужской гомосексуальности с паранойей» (1949) обсуждал клиническое значение этих параноидных тревог, связанных с проективной идентификацией у психотических пациентов. В двух, описанных им случаях, пациентами руководил страх, что аналитик попытается проникнуть в них. Анализ этих страхов в ситуации переноса привел к улучшению. Розенфельд связывает проективную идентификацию (и соответствующий страх преследования) с женской сексуальной фригидностью — с одной стороны, и частой комбинацией гомосексуальности и паранойи у мужчин — с другой.

18 «Психоанализ детей», глава 8..

19 Джоан Ривьере (Joan Riviere), в своей неопубликованной статье «Параноидные отношения в повседневной жизни и в анализе» (прочитанной перед Британским психоаналитическим обществом в 1948 году), предложила клинический материал, в котором очевидным образом представлено действие проективной идентификации. Бессознательные фантазии проникновения целостного Я внутрь объекта (достигая контроля и обладания) через страх возмездия приводят к тревогам преследования, таким как клаустрофобия или распространенным фобиям грабителей, пауков и военного вторжения. Эти страхи связаны с бессознательными «катастрофическими» фантазиями быть расчлененным, лишенным внутренностей, разорванным на куски, тотальной внутренней дезинтеграции тела и личности и потери идентичности — страхи, которые являются разработкой страха уничтожения (смерти), усиливающими механизмы расщепления и процесс дезинтеграции эго (которые мы находим у психотиков).

20 Я могу сообщить, что после некоторого перерыва анализ возобновился.

21 Чувство голода свидетельствует о том, что процесс интроекции вновь под влиянием либидо. В то время как на мою первую интерпретацию страха разрушения аналитика, то есть меня, его собственной агрессией он тотчас отреагировал насильственным расщеплением и уничтожением частей собственной личности, теперь он более полно пережил эмоции печали, вины и страха потери, а также некоторое облегчение от этих депрессивных тревог. В результате снижения тревоги аналитик вновь стал хорошим объектом, которому можно доверять. Вследствие чего на передний план вышло желание интроецировать меня как хороший объект. Если бы он смог вновь построить внутри себя хорошую грудь, он бы усилил и интегрировал собственное эго, меньше бы боялся собственных деструктивных импульсов; фактически он смог бы тогда сохранить и себя и аналитика.

22 «Психоаналитические заметки об автобиографическом описании случая паранойи (Dementia paranoides)» (SE. 12)

23 «Психосексуальные различия между Истерией и Шизофренией» (1908)