Кьеркегор

Статья. Серен Кьеркегор «ИСТОРИЧЕСКИЕ ЗАМЕЧАНИЯ ОТНОСИТЕЛЬНО ПОНЯТИЯ «ПЕРВОРОДНЫЙ ГРЕХ»»

ИСТОРИЧЕСКИЕ ЗАМЕЧАНИЯ ОТНОСИТЕЛЬНО ПОНЯТИЯ «ПЕРВОРОДНЫЙ ГРЕХ»

Тождественно ли это понятие понятию первого греха, греха Адама, грехопадения? До сих пор это понималось именно так, и потому задача разъяснить первородный грех полагалась тождественной задаче разъяснить грех Адама. Поскольку здесь мышление натыкается на трудности, были попытки найти выход. Чтобы все-таки нечто разъяснить, вводилась некая фантастическая предпосылка, с потерей которой и связывалось понимание последствий грехопадения. При этом получали то преимущество, с которым все охотно соглашались, — состояние, подобное описанному, вообще не встречается в мире; однако тут же забывали, что сомнение заключалось совсем в ином: существовало ли вообще такое состояние и насколько было необходимо его терять. История человеческого рода получала фантастическое начало, Адам фантастически выделялся из нее, благочестивые чувства и фантазия получали то, чего они жаждали, то есть поучительный пролог; мышление, однако же, ничего не получало. Адам оказывался фантастически выделенным двойственным способом. Предпосылка была диалектически-фантастической, и прежде всего в католицизме (Адам утратил donum divinitus datum supranaturale et admirabile). Она была исторически-фантастической, и прежде всего в федеральной догматике, которая драматически затерялась в фантастической картине появления Адама как уполномоченного всего рода. Оба разъяснения, естественно, ничего не объясняют, поскольку одно всего лишь устраняет разъяснением то, что само выдумало, тогда как другое всего лишь поэтически выдумывает то, что ничего не разъясняет.

Возможно, понятие первородного греха отличается от понятия первого греха таким образом, что отдельный человек участвует в нем только через свое отношение к Адаму, а не через свое изначальное отношение к греху? Но в таком случае Адам опять-таки оказывается фантастически выделенным из истории. Тогда грех Адама — это нечто большее, чем просто прошедшее (plus quam perfectum (букв.: «более чем завершенное», то есть «прошедшее время» (лат.))). Первородный грех — это нечто настоящее, это греховность, а Адам — единственный, в ком это было не так, ибо греховность возникла через него.

Значит, мы стремились не разъяснить грех Адама, но хотели просто разъяснить первородный грех в его следствиях. Однако такое разъяснение ничего не давало бы мышлению. Отсюда легко понять, что символическое произведение отстаивает невозможность разъяснения и что такое утверждение непротиворечиво располагается рядом с разъяснением. В Шмалькальдских тезисах прямо говорится: «Peccatum haereditarium tam profunda et tetra est corruptio naturae, ut nullius hominis ratione intelligi possit, sed ех scripturae patefactione agnoscenda et credenda sit». Это высказывание можно легко соединить с разъяснениями; ибо в них не столько проявляются определения мысли как таковые, сколько благочестивое чувство (направленное к этическому) дает волю своему возмущению первородным грехом, берет на себя роль обвинителя и теперь, с чуть ли не женственной страстностью, с мечтательностью любящей девушки, печется лишь о том, чтобы представить греховность и себя самого в ней возможно более отталкивающим образом, когда ни одно слово не кажется достаточно суровым для обозначения участия отдельного человека в этой греховности. Если рассмотреть в этой связи различные конфессии, образуется некая градация, в которой побеждает глубокое протестантское благочестие. Греческая церковь называет первородный грех ???????? ?????????????? («праотец» (греч.)). Там еще не было понятия; ибо слово это является просто историческим указанием, которое не дает настоящего (как это делает понятие), но сообщает всего лишь нечто исторически замкнутое. Vitium originis (Тертуллиан) конечно же является понятием, однако словесная форма способствует тому, чтобы историческое могло быть понято как преобладающее. Peccatum originale (quia originaliter tradatur, Августин) дает понятие, которое еще точнее определяется посредством различения между peccatum originans и originatum. Протестантизм отвергает схоластические определения (carentia imaginis dei, defectus justitiae originalis), но делает это таким образом, что первородный грех оказывается poena («наказание» (лат.)) (Concupiscentiam poenam esse non peccatum, disputant adversarii — «Апология»), и тут же вздымается воодушевляющая вершина: vitium, peccatum, reatus, culpa. Человек заботится только о красноречии сокрушенной души, а значит, может сообразно обстоятельствам вставлять в свои речи о первородном грехе совершенно противоречащую этому мысль (nunc quoque afferens iram der iis, qui secundum exemplum Adami peccarunt). Или же это озабоченное красноречие совершенно не заботится об этой мысли, но высказывает о первородном грехе нечто ужасающее (quo fit, ut omnes propter inobedientiam Adae et Hevae in odio apud deum simus — Формула Согласия, которая, однако же, достаточно предусмотрительна, чтобы протестовать против самого ее осмысления; ибо, если ее помыслить, грех станет субстанцией человека) . Как только исчезает воодушевление веры и сокрушенности, подобные определения более уже не смогут помочь, — определения, которые облегчают только задачу лукавого рассудка, помогая ему избавиться от сознания греховности. Однако та, что человек нуждается в других определениях, — это сомнительное доказательство совершенства нашего времени в том же смысле, в каком людям нужны иные законы, помимо драконовских.

Та фантастическая сторона, которая здесь проявилась, совершенно последовательно повторяется и в других частях догматики, скажем в разделах о примирении (Forsoning). Догматика учит что Христос достаточно много сделал для первородного греха. Но как же тогда обстоит дело с Адамом. Он ведь принес первородный грех в мир, — не значит ли это, что первородный грех был в нем поэтому действующим грехом? Или же для Адама первородный грех означает то же самое, что и для каждого в роде? В таком случае это понятие снимается. Или же вся жизнь Адама была первородным грехом? И не скрывал ли в нем первый грех иные грехи, то есть грехи действующие? Порок предшествующего рассуждения здесь проявляется еще яснее; ибо Адам таким фантастическим образом оказывается выделенным из истории, он становится единственным, кто исключен из примирения.

Стало быть, проблему можно поставить и так: как только Адам фантастическим образом оказывается исключенным из истории, все запутывается. Разъяснить грех Адама — значит поэтому разъяснить первородный грех, и тут не может помочь никакое разъяснение, которое стремится разъяснить Адама, не разъясняя первородный грех, или стремится разъяснить первородный грех, не разъясняя Адама. Это имеет свою глубочайшую причину в том — а это существенно в человеческой экзистенции, — что человек является индивидом, и, как таковой, он в одно и то же время является самим собой и целым родом таким образом, что целый род участвует в индивиде, а индивид — в целом роде . Если за это не держаться крепко, мы неминуемо попадем в число пелагиан, социнианцев, филантропов или же в чисто фантастические построения. Прозаическим способом понимания будет нумерически растворять род в индивидах, взятых einmal ein («по одному» (нем.)). Фантастическим же будет оказывать Адаму вполне благожелательную честь быть чем-то большим, чем целый род, или же двусмысленную честь стоять вне рода.

В каждое мгновение отношение строится таким образом, что индивид является и собою и родом. Таково завершение человека, понимаемое как состояние. Вместе с тем это — и противоречие; но противоречие всегда является выражением некой задачи; задача — это движение; движение же, на равных с задачей, которая была дана через равное, является движением историческим. Между тем у индивида есть история; но если история есть у индивида, она есть и у рода. Каждый индивид наделен равным совершенством — именно поэтому индивиды не распадаются нумерически, — точно так же как и понятие рода отнюдь не становится фантомом. Каждый индивид имеет существенный интерес к истории всех других индивидов, — столь же существенный, как и к своей собственной. Потому совершенство в себе самом — это совершенное участие в целом. Ни один индивид не может быть безразличен к истории рода, точно так же как и род небезразличен к истории какого бы то ни было индивида, ибо, когда история рода таким образом продвигается вперед, индивид постоянно начинает сначала, ведь он является собою самим и родом, — и тем самым он снова начинает историю рода.

Адам — первый человек, и он одновременно является собою самим и родом. Мы держимся за него вовсе не силой эстетической красоты; мы причисляем его к себе отнюдь не силой великодушного чувства, чтобы, так сказать, не оставить его на произвол судьбы как того, кто во всем виноват; отнюдь не силой воодушевления симпатии и убеждения благочестия решаем мы разделить с ним вину, подобно тому как ребенок желает быть виновным вместе с отцом, отнюдь не силой вынужденного сочувствия, которое учит нас обнаруживать себя там, где когда-нибудь придется себя обнаружить; нет, мы крепко держимся за него силой мышления. Потому всякая попытка разъяснить значение Адама для рода как caput generis humani naturale, seminale, foederale, если уж напомнить о выражениях догматики, только запутывает все. Он не является существенно отличным от рода, иначе род не наличествовал бы тут; он не является родом, иначе род опять-таки не наличествовал бы тут: он является собою самим и родом. А значит, то, что разъясняет Адама, разъясняет также и род, и наоборот.

Книга. Кьеркегор Серен «Несчастнейший»

Книга представляет собой сборник произведений выдающегося датского мыслителя Серена Керкегора, увидевших свет в 1843 году, переломном в его личной и творческой судьбе.

Сборник содержит три работы из книги «Или-или» («Несчастнейший», «Дневник обольстителя», «Гармоническое развитие в человеческой личности эстетических и этических начал»), а также лирико-философский трактат «Повторение».

Издание сопровождается библиографическим указателем произведений С.Керкегора, опубликованных в России на русском языке.

Книга. Сёрен Кьеркегор «Дневник обольстителя»

В книгу включен роман «Дневник обольстителя». Хроника виртуозного соблазнения юной девушки с шекспировским именем Корделия хитроумным, живущим «эстетической жизнью» обольстителем Йоханнесом строится как серия «приближений»/»удалений» рефлектирующего эстетика от предмета его страсти. Дневник и письма главного героя раскрывают идеальную стратегию любовного подчинения, в которой проявляются присущие Йоханнесу донжуанова ловкость, мефистофельское знание человеческой природы и фаустовская склонность к самоанализу.

Книга. Серен Кьеркегор «Евангелие страданий»

В «Евангелии страданий» датский философ и религиозный писатель Серен Кьеркегор размышляет о следовании за Христом и о смысле страдания в человеческой жизни.

Книга. Кьеркегор Серен «Философские крохи, или Крупицы мудрости»

Книга «Философские крохи, или Крупицы мудрости» принадлежит датскому мыслителю Серену Керкегору.

Задуманная как ответ гегельянству и, в первую очередь, попыткам историко-критического прочтения Нового Завета, предпринятым Тюбингенской школой, книга Керкегора стала событием, выходящим далеко за пределы злободневных дискуссий1840-хгг. Ее центральный вопрос — историчность не Писания, а самого Пришествия — истины, чья вечность реализуется в человеческой истории и не имеет другого осуществления, кроме временного. Обращенная (в том числе и к науке) готовность религии Богочеловека предложить себя в качестве такого парадокса стала главной темой книги.

Книга. Кьеркегор Серен «Наслаждение и долг»

Три произведения «Афоризмы Эстетика», «Дневник Обольстителя», «Гармоническое развитие в человеческой личности эстетических и этических начал» датского писателя Сёрена Кьеркегора взяты из его замечательного сочинения «Одно из двух», состоящего из двух частей, прямо противоположных между собой по содержанию; первая часть — чисто эстетического, а вторая — строго этического характера.

В настоящее издание вошли три названные части.

Книга. Кьеркегор Серен «Повторение»

В своих сочинениях Керкегор противопоставлял «объективизму» диалектики Гегеля субъективную («экзистенциальную») диалектику личности, проходящей, по Керкегору, три стадии на пути к Богу: эстетическую, этическую и религиозную.

Книга. Серен Кьеркегор «Страх и трепет»

Рассмотреть источник веры, ее специфику — задача трактата «Страх и трепет».

Кьеркегор выводит главным героем — рыцарем веры — библейского Авраама и стремится показать экзистенцию Авраама и его поступки сердцем. Рассмотрение веры, которую олицетворяет Авраам, позволяет увидеть его неповторимую единственность, несущую чудо

Книга. Кьеркегор Серен «Или-или»

Трактат «Или — или» («Enten — eller», 1843) — одно из первых по-настоящему самостоятельных произведений выдающегося датского философа, теолога и литератора Серена Кьеркегора.

В нем впервые представлена знаменитая диалектика «стадий человеческой экзистенции»: эстетической, этической и религиозной.

Сочинение, подписанное именем вымышленного «редактора» Виктора Эремиты, композиционно объединяет в себе две части: литературные и философские «записки» некоего молодого «эстетика» и пространные письма его оппонента, этически мотивированного судьи, а также загадочный «Ультиматум», представляющий достаточно радикальный вариант христианской позиции.

Книга. Кьеркегор Серен «Понятие страха»

«Понятие страха» — это одна из самых глубоких дофрейдовских работ по психологии. В ней Кьеркегор различает два вида ужаса. Произведение было написано в 1844 году, и могло стать намного ярче «Философских Крох».

Рекомендуется всем любителям экзистенциальный философии, т.к. Кьеркегора можно считать воистину предтечей экзистенциализма.

Статья. Цыпина Л. В Опыт о повторении. Введение в философскую поэтику Серена Кьеркегора.

Цыпина Л. В.
Опыт о повторении. Введение в философскую поэтику Серена Кьеркегора.
(Вестник СПбГУ, 2002, сер.6, вып.1(№6), с.67 – 
 78.)
***
Вопрос о философской поэтике помещает спрашивающего в своеобразную сферу «между» и обязывает примирить «две ближайшие и непереносящие друг друга деятельности человеческого интеллекта – литературу и философию».Оптимальной почвой такого примирения может стать «установка на выражение», бесспорно присущая и литературному, и философскому тексту. Если относить самодовлеющее высказывание, «фокусом которого становится его способ выражения» (Р. Якобсон), к литературе, то приемы комбинирования словесного материала в смысловые, а затем и художественные единства, станут выполнять функцию разграничения по отношению к ближайшему внелитературному речевому ряду. Очевидно, что философия, при всей своеобычности такого рода приемов, окажется по ту же сторону границы, что и литература. По другую сторону границы останется обыденная речь – «разговоры», сосредоточенные на сообщаемом. Это подвижная сфера языковой прагматики, где «выражения творятся в процессе произнесения и забываются, исчезают после того, как достигают цели».
Обыденная речь неотделима от условий своего создания, равно как и от предусловий своего функционирования. Речевые акты есть «случайные лингвистические пропозиции, которые управляются не мыслью или волей, но, в форме беспричинной причинности, предсуществующими грамматическими и синтаксическими формами».Восхождение от такого рода случайности к целесообразной организации текста, безотносительно квалифицируется ли закрепленная в нем система выражения как литературная или специфически философская, попадает в сферу интереса поэтики.В то же время, указание на то, что философский дискурс содержит неотъемлемый поэтико риторический компонент, – следствие простой констатации: мышление требует выражения. Допущение поэтического компонента тотчас же ограничивается встречным утверждением: слово не является адекватным выражением для мысли. К тому же, «возведение в достоинство эстетического факта» (В. М. Жирмунский) преодолевает двойственность выражения и выражаемого, тогда как приобретение словесным материалом статуса истинности, напротив, сохраняет этот зазор. Способы, какими формируются философские понятия и связи между ними, основаны на особых «метафизических техниках» и служат знаками внеэстетической реальности.

СКАЧАТЬ ПОЛНУЮ СТАТЬЯ