психоаналитик

Статья. Отто Кернберг «СРАВНИТЕЛЬНО МЯГКАЯ ПАТОЛОГИЯ СУПЕР-ЭГО»

При более мягких формах патологии Супер-Эго, когда отношения партнеров сохраняются, но сформированная общая структура Супер-Эго является слишком ограничивающей, пара становится более восприимчивой и к ограничительным требованиям и запретам культурной среды, особенно в ее конвенциональных аспектах. Поскольку конвенциональность отражает культурно разделяемые пережитки латентного Супер-Эго, она представляет собой еще один механизм, посредством которого отказ зрелых функций Супер-Эго обусловливает регрессию к требованиям и запретам ограничивающего инфантильного Супер-Эго. Следующий случай иллюстрирует проблему, порожденную требованиями хорошо интегрированного, но чрезмерно сурового и ограничивающего Супер-Эго обоих партнеров, совместно разделяемыми или бессознательно налагаемыми одним из партнеров на отношения пары. Супружеская пара обратилась ко мне в связи с возрастающими межличностными и сексуальными затруднениями. Жене было немного за тридцать. По мнению обоих супругов, она была старательной, энергичной домашней хозяйкой, с любовью заботилась об их сыновьях, трех и пяти лет. Ему было около сорока. Как соглашались оба, он был много работающим, ответственным человеком, за какие-то несколько лет продвинувшимся по служебной лестнице и занимающим в данный момент ведущее положение в своей компании. Оба принадлежали к среде католиков среднего класса, жителей респектабельных пригородов, и были выходцами из семейных кланов латиноамериканского происхождения. Причиной обращения стала ее растущая неудовлетворенность вследствие того, что она переживала как отдаление мужа его эмоциональную недоступность и пренебрежение ею, а он – как все более невыносимое брюзжание и попреки жены, из-за которых ему все меньше хотелось находиться дома. Супруги приняли мой план раздельных диагностических интервью для каждого, перемежаемых рядом совместных интервью. Моей задачей было оценить супружеский конфликт и принять решение о возможной терапии для одного или обоих партнеров или для пары в целом. Индивидуальная оценка жены обнаружила основания для диагностирования выраженного личностного нарушения с доминированием истерических и мазохистических черт, при функционировании на невротическом уровне личностной организации. Как выяснилось, ее главной проблемой был сексуальный аспект их отношений. У жены было желание сексуальной близости, но слабая сексуальная возбудимость, возбуждение пропадало почти сразу после проникновения. У нее вызывало отвращение то, что она ощущала как чрезмерный сексуальный интерес мужа и его “грубость”. Возникало также впечатление, что она болезненно обижена своей неудачей в воссоздании тех теплых отношений, которые у нее были с идеализированным, сильным отцом. Женщина ненавидела себя за то, что начинает походить на свою покорную, ноющую, провоцирующую чувство вины мать. Она описала характерное для ее родителей пуританское отношение к сексу. У нее обнаружились признаки мощного защитного вытеснения – в частности, блокировка всех воспоминаний раннего детства. Она горько жаловалась на перемену в своем муже, чьи живость, общительность, рыцарское поведение во время ухаживания сменились угрюмостью и замкнутостью. Индивидуальные интервью с мужем указали на значительное личностное расстройство, однако с преобладанием обсессивно-компульсивных черт. Он обладал хорошо интегрированной Эго-идентичностью, способностью к глубоким объектным отношениям и проявлял симптомы умеренной стойкой невротической депрессии. Его отец был бизнесменом, и пациент в детстве восхищался его силой и мощью. Но в подростковом возрасте, по мере того как пациент стал осознавать неуверенность, скрывающуюся за авторитарным поведением отца, его восхищение сменилось возрастающим разочарованием. Ранний детский сексуальный интерес пациента к старшим сестрам сурово осуждался обоими родителями, в особенности матерью, видимо, покорной женой, чей манипулятивный контроль над отцом был очевиден для пациента. В юности он демонстративно стал иметь дело с женщинами более низкого социального статуса из различных культурных групп. Повзрослев, пережил несколько страстных романов. Но затем, к величайшей радости родителей и родственников, женился на молоденькой девушке из их собственного культурного и религиозного круга. Несколько робкая и застенчивая манера поведения жены, общая среда, ее нежелание вступать с ним в сексуальные отношения до брака – все его привлекало. Когда же они поженились, слабая сексуальная возбудимость жены, которую он поначалу списывал на ее неопытность, стала вызывать у него все большее недовольство. В то же время он упрекал себя за то, что не может удовлетворить ее сексуально, чувствовал себя с ней все более неуверенно и в конце концов сократил свои сексуальные запросы к ней, так что к моменту обращения за консультацией сексуальные контакты у них происходили всего лишь раз или два в месяц. Муж становился все более подавленным, чувствуя угрызения совести за то, что отдалялся от жены и детей, но в то же время испытывая облегчение, когда находился вне дома и уходил с головой в работу. Он твердо заявлял, что любит свою жену, и если бы она была менее критична к нему и их сексуальные отношения были лучше, все остальные проблемы исчезли бы сами собой. Общность многих их интересов и устремлений представлялась ему важной. И он делал особый упор на то, что ему по-настоящему нравится, как она управляется с детьми, с домом и с повседневной жизнью. В свою очередь, жена в индивидуальных интервью высказывала аналогичные утверждения: она любит своего мужа, расстроена его отстраненностью и замкнутостью, но надеется, что отношения восстановятся и станут прежними. Единственная проблема – сексуальная. Секс для нее был обязанностью, которую она готова была исполнять; но для того, чтобы она могла отвечать мужу так, как он хочет, он должен быть с ней более мягким и терпеливым. В совместных интервью, проводившихся мною параллельно с индивидуальными в течение нескольких недель, подтверждалась общность установок и устремлений супругов в отношении их культурной жизни и ценностей, а также близость их сознательных ожиданий, касающихся ролей в браке. Возникало впечатление, что главная сложность действительно находится в сексуальной сфере. Я задавался вопросами: в какой мере депрессия мужа может быть вторичной по отношению к его бессознательному чувству вины по поводу того, что ему не удается быть таким сильным и успешным мужем, каким он должен быть в соответствии с их совместными ожиданиями, а также обусловлены ли ее сексуальные запреты бессознательным чувством вины в связи с неразрешенными эдиповыми желаниями – чувством вины, усугубленным неспособностью мужа помочь ей преодолеть эти запреты. Я полагаю, что они оба на бессознательном уровне объектных отношений сражались с эдиповыми проблемами. Пациент бессознательно воспринимал жену как повторение своей контролирующей и манипулятивной матери, осуждавшей его сексуальное поведение, в то время как он сам, помимо своей воли, проигрывал идентификацию с отцом-неудачником (восприятие пациента в раннем подростковом возрасте). Она, бессознательно низводя его до роли сексуально неудовлетворяющего мужа, таким образом избегала сексуальных отношений с сильным, эмоционально теплым и доминирующим отцом – отношений, которые грозили вызвать эдипово чувство вины. И, против своей воли, она воспроизводила формы поведения фрустрированной, но провоцирующей вину и контролирующей матери. На сознательном уровне оба супруга пытались соответствовать своим совместным идеалам – теплой, дающей жены и сильного мужа-защитника. Они оба, по бессознательному скрытому соглашению, избегали осознания агрессивных чувств, бессознательно присутствующих в их отношениях. Исследуя то, насколько они готовы осознать этот тайный договор, я обнаружил, что оба супруга в высшей степени не склонны к дальнейшему обсуждению своих сексуальных трудностей. Жена чрезвычайно критично относилась к моим попыткам рассматривать интимные аспекты сексуальных отношений в манере, которую она определила как “вульгарную и механистичную”, а муж приходил к выводу, что, учитывая ее нежелание и его примирение с ситуацией, он не желает “искусственно разжигать” их сексуальные конфликты. Они столь умело и единодушно приуменьшали значимость своих сексуальных трудностей, что я должен был обратиться к своим записям их индивидуальных интервью, чтобы подтвердить собственное воспоминание о том, что именно они сказали мне по поводу своих сексуальных проблем. Следуя своему сознательному представлению об идеальных отношениях, супруги отстаивали то, что может быть названо совместным Супер-Эго, отводя при этом мне роль дьявола-искусителя. Оба выражали желание, чтобы я снабдил их необходимыми рекомендациями и правилами обращения друг с другом, которые позволили бы им уменьшить напряжение и взаимные обвинения; таким образом они надеялись разрешить свои проблемы. После взаимных интервью последовал ряд индивидуальных сессий с новым развитием событий. Муж дал мне ясно понять, что не верит в желание жены продолжать диагностические интервью; более того, она считает, что я предвзято отношусь к ней и скорее угрожаю, чем помогаю ее браку. В то же время, добавил муж, она согласна, чтобы он продолжал встречаться со мной и я попытался бы улучшить его поведение по отношению к ней. Он сказал: если я действительно считаю терапию необходимой для него, он готов проходить терапию один. Я поинтересовался, в чем он видит основания для такой терапии. Он сказал, что его депрессия, безразличие к сексуальным отношениям, столь не похожее на его поведение до брака, а также беспомощность в обращении с женой – вполне достаточные основания, если только есть шанс решить эти проблемы. Индивидуальные встречи с женой подтвердили ее подозрительность и недовольство совместными интервью. Ей казалось, что я как мужчина склонен принимать сторону ее мужа и что я преувеличиваю важность сексуальных аспектов их отношений. Она сообщила, что если он нуждается в терапии, она не возражает, но сама она не намерена более продолжать совместные интервью. В конце концов я решил рекомендовать каждому из них индивидуальную терапию. Я примирился с их решением прекратить совместные интервью и в индивидуальном интервью предложил ей исследовать с помощью другого терапевта, имеют ли признаваемые ею сексуальные трудности глубинный источник в ней самой и может ли ей быть полезна дальнейшая терапия. Не вполне охотно, она все же начала проходить психоаналитическую терапию у женщины-терапевта, но через несколько месяцев прекратила работу, не видя в ней ни пользы, ни необходимости. С ее мужем я продолжал работать в течение следующих шести лет. В курсе анализа были прояснены и проработаны природа его конфликтов с женой, основания выбора ее в качестве партнера, динамика его депрессии и сексуальные запреты. На начальных стадиях он вновь и вновь заявлял, что в любом случае никогда не захочет разводиться с женой: его религиозные убеждения и воспитание не позволят ему пойти на такой шаг. Психоаналитическое исследование показало, что источником этих заявлений является его проецирование на меня своего мятежного юношеского поведения по отношению к обоим родителям и в особенности запреты отцом любых отношений с женщинами из другой культурной и религиозной среды. Я и психоанализ в целом олицетворяли для него антирелигиозную идеологию, потенциальное одобрение свободного секса и аморальности, и он был настороже. Позднее, приняв этот спроецированный аспект своей личности, он осознал также раздвоенную мораль своей юности – “мадонна-проститутка” – и то, что он идентифицировал свою невесту с идеализированным образом католички латинского происхождения, ассоциировавшимся для него с матерью. Его сексуальный запрет был связан с возрождением глубокого чувства вины по поводу сексуального интереса к сестрам и с восприятием жены как идеальной, разочарованной и испытывающей отвращение матери. На более поздней стадии анализа в качестве фундаментальных тем выступили бессознательная вина по поводу агрессии к матери, связанной с ранними фрустрациями, бессознательный гнев в результате переживания пренебрежения с ее стороны, а также чувство вины в связи с серьезной, опасной для жизни болезнью матери, которую она перенесла в его раннем детстве и за которую он бессознательно ощущал себя ответственным. Далее, как источник запрета на связанные с конкуренцией устремления в работе, появился еще один элемент – бессознательное чувство вины из-за успеха в бизнесе. Он чувствовал, что неудачный брак – справедливая цена за этот успех, бессознательно репрезентирующий триумф над отцом. Таким образом, его депрессия выражала собой множественные слои конфликтов, связанных с бессознательным чувством вины, которые постепенно всплывали на поверхность в течение первых двух лет терапии. На продвинутой стадии анализа эдипова мятежность нашла отражение в романе с совершенно не удовлетворявшей пациента женщиной, и это пролило дальнейший свет на его глубокий страх перед соединением нежности и эротичности в отношениях с одной и той же женщиной. На пятом году анализа развились отношения с другой женщиной. Эта женщина была эротически восприимчива к нему и, кроме того, удовлетворяла его в культурном, интеллектуальном и социальном смысле. На раннем этапе этих отношений он рассказал о них своей жене, дав таким образом выход агрессии отмщения, направленной на фрустрирующую мать, но также бессознательно стремясь дать себе и своей жене еще один шанс улучшить отношения. Она отреагировала гневно и с негодованием, выступив перед своей семьей как невинная жертва его агрессии. Тем самым она еще больше отравила их отношения и ускорила их конец. Пациент развелся со своей женой и женился на “другой женщине” – этот шаг также знаменовал разрешение его сексуального блока. С этой переменой совпало и значительное смягчение его компульсивно-обсессивных личностных тенденций. К моменту завершения анализа его основные проблемы были разрешены. Контрольное интервью по прошествии пяти лет подтвердило стабильность этого улучшения и благополучие в новом браке. Мы наблюдаем здесь несколько аспектов патологии Супер-Эго: взаимно усиливающий эффект ригидных идеализации в сознательных ожиданиях от брака и супружеских ролей, порожденных идентификацией партнеров с культурными ценностями и идеологией их социальной группы; их взаимно проецируемый и жестко соблюдаемый Эго-идеал, обеспечивающий стабильность отношений, однако ценой принесения в жертву сексуальных потребностей. Бессознательная взаимная проекция запретов на эдипову сексуальность, а также на интеграцию нежных и эротических чувств способствовали бессознательной активизации соответствующих эдиповых отношений; реальные отношения партнеров обнаруживали все большее подобие их прошлым отношениям с эдиповыми фигурами. Чувство ответственности супругов и их обеспокоенность своими отношениями сыграли, с одной стороны, позитивную роль, приведя их к терапии; однако глубинные чувства вины и скрытый договор об идеализации в сознательных установках по поводу брака помешали им как паре сделать следующий шаг от этой обеспокоенности к принятию шанса изменить текущее равновесие. Муж оказался более гибким, но сам факт его терапии создал дисбаланс в отношениях пары, постепенно приведший к распаду отношений.

Статья. Кернберг «ГРАНИЦЫ И ВРЕМЯ В ОТНОШЕНИЯХ»

Границы, отделяющие пару от социальной среды, к счастью или к несчастью, поддерживают равновесие этой пары. Чрезвычайная социальная изолированность пар, имеющих перверзивные элементы в сексуальной, эмоциональной сферах и/или в сферах Супер-Эго, может привести к постепенному ухудшению подобных пагубных взаимоотношений из-за отсутствия у партнеров правильного взаимодействия с окружающей средой и потери способности к нормальному “метаболизму” агрессии, накапливающейся в их социальных взаимодействиях.
Социальная изоляция пар с ярко выраженными садомазохистскими чертами может обернуться угрозой мазохистическому партнеру. Позитивной стороной здесь является то, что при нормальных обстоятельствах границы предохраняют не только близкие отношения пары от образования любовного треугольника, который может появиться от соприкосновения с социальной средой, но и “охраняют” их “личное безумие” – т. е. при вынужденном разрыве в отношениях пары не появится посторонний объект. Некие общие границы пары приобретают особую значимость на различных стадиях семейной жизни. Прежде всего, это отношения с детьми – тема, слишком обширная и сложная для подробного рассмотрения в данном случае; мы рассмотрим важность установления границ, разделяющих поколения.
Одним из повсеместных проявлений бессознательного чувства вины за скрытое неповиновение и проявления дерзости при любых близких отношениях (представляющих собой завершенный эдипов комплекс) может быть то, что пара не осмеливается установить четкие границы близости в своих отношениях с детьми. Ставшая притчей во языцех незапертая дверь в спальню родителей может символизировать бессознательное чувство вины родителей за то, что из-за их сексуальной близости родительские функции подменяются сексуальными отношениями.
Эти регрессивные тенденции, проецируемые на детей, отражают опасения по поводу реакции детей на то, что они исключены из одного из моментов родительской жизни (отношений родителей в спальне), их страх за то, что дети будут идентифицировать себя с родителями, а также бессознательное согласие родителей отказаться от полной идентификации с их собственными родителями. Другой границей являются отношения между парами в обычной социальной жизни. Отношения с другими парами обычно пронизаны эротизмом; среди друзей и их половин присутствуют опасные соперники, желаемые и запрещенные сексуальные объекты.
Мучительно волнующие и запретные границы между парами – типичная обстановка, в которой разыгрываются прямые и перевернутые “треугольные” связи. Границы между парой и группой – это всегда поле боя. “Позиционная” война заключается в давлении группы на пару в попытке изменить ее форму и находит свое отражение в традиционной морали: в идеологической и теологической ритуализации любви, помолвки, супружества и семейных традиций. С этой точки зрения пара, формирующаяся с детства и воспитывающаяся совместно их родственниками, окруженная атмосферой всеобщей доброжелательности, фактически живет в символической тюрьме, даже несмотря на то, что пара может уединиться для тайных любовных отношений. Обоюдные соблазны и обольщения у более взрослых пар представляют собой более динамичную войну, но временами являются потенциальным спасением для индивидов и пар, попавших в ловушку отношений, погрязших в затаенных обидах и взаимной агрессии. Группа нуждается в паре для собственного выживания, для обретения уверенности в том, что можно вырваться из безликой толпы и преодолеть эдипов комплекс.
Группа завидует успехам пары, поскольку партнеры сильно контрастируют с индивидуальным одиночеством в безликой толпе. Пара, в свою очередь, нуждается в группе для выброса агрессии в окружающую среду. Проецируемая идентификация действует не только в пределах пары, но и неуловимым образом затрагивает третью и четвертую стороны (посторонние стороны, пары). Либерман (1956) описал, каким образом горькие излияния пациента аналитику о своем партнере могут быть частью тонкой игры. Аналитик становится своеобразным хранилищем агрессии, направленной на партнера, а пациент удаляется в “спасенные” отношения с партнером, в свою очередь, отказываясь от отношений с аналитиком. Это частный пример более общего феномена “аналитика-ассенизатора”, описанного Гербертом Розенфельдом (1964). Близкие друзья пары могут выполнять подобную функцию, зачастую даже не подозревая, что стали носителями агрессии, которая в противном случае могла бы разрушить отношения пары. Пара, представляющаяся благополучной, может вызвать сильную зависть со стороны неформальных социальных групп, к которым они принадлежат: например, больших туристических групп, политических партий, профессиональных организаций или творческих объединений. Зависть, которая обычно контролируется с помощью разумных и благоприобретенных навыков общения с людьми, немедленно выявляется в таких группах.
Пары, ощущающие зависть со стороны других, могут проявлять свои отношения на публике в форме взаимных нападок, дабы смягчить зависть группы; или публично демонстрировать образцовые отношения, в то время как обоюдная агрессия остается скрытой от посторонних глаз. Иногда партнерам удается скрыть от общества свои истинные взаимоотношения. Третья граница представлена рамками времени, в пределах которых пара живет и развивается. Время также имеет ограничительную природу, поскольку наступает неизбежная смерть и расставание. К закату жизни важной проблемой для пары становится приближающаяся смерть. Страх перед старением и болезнями, опасения стать непривлекательным для партнера, чрезвычайно зависимым от другого, покинутым, а также бессознательное желание отрешиться от реального времени – например, безрассудное пренебрежение своим здоровьем или здоровьем партнера – может послужить полем для проявления различных видов агрессии. Здесь забота и взаимная ответственность, идущая от функций Эго и Супер-Эго, могут играть главную роль в выживании пары, в противоположность бессознательному сговору с опасным саморазрушением партнеров, проявляющемуся в пренебрежении к болезням или в финансовой безответственности.
Мужчины бывают особенно чувствительны к старению женщин, поскольку они бессознательно связывают идеализацию поверхности тела матери как первоисточник эротизма и страх перед внутренностью материнского тела как выражение бессознательной проекции на нее примитивных агрессивных тенденций (Мельтцер и Вильяме, 1988). Такая чувствительность может сексуально сдерживать мужчин (в том числе из страха стать сексуально менее привлекательными, подобно женщинам) на более поздних стадиях семейной жизни, когда оживают или усиливаются эдиповы запреты на сексуальность. Наличие сексуальной близости пары на более поздних стадиях жизни – последний экзамен на проявление сексуальной свободы. Общее отрицание сексуальной жизни в пожилом возрасте – последняя версия попытки детей отрицать сексуальность родителей; так же, как и последнее выражение родительского чувства вины, связанного с их собственной сексуальностью.
Забота о любимом спутнике жизни может стать чрезвычайно важным связующим звеном, контролирующим проявления диссоциированной агрессии пары. Изменения в степени власти и авторитета, обусловленые переменами в престиже пары, доходах и других сферах, связанных с профессиональной деятельностью и работой, не только влияют на эмоциональный баланс, но, как ни парадоксально, часто представляют собой непредвиденные последствия бессознательно детерминированных факторов. Классическим примером является случай с медсестрой, которая помогала своему мужу учиться в медицинской школе, удовлетворяя таким образом свою потребность в материнской опеке и его потребность в заботе. Став впоследствии известным врачом-физиологом, он почувствовал себя обиженным подобной материнской опекой и начал искать отношений, в которых он играл бы отца для молоденькой девочки-любовницы.
Его жена с трудом сдерживала чувство обиды от потери роли заботливой матери и затаенное чувство обиды по отношению к властным мужчинам (зависть к пенису), активированное его профессиональными успехами. Или другой пример: нарциссический мужчина вступает в отношения с очаровательной, но простоватой и бесхитростной девушкой, побуждает ее к учебе и работе в надежде на то, что в дальнейшем она сможет стать его нарциссическим двойником, – и все это только для того, чтобы затем обнаружить, как ее расцвет пробудил в нем глубокое чувство зависти к женщинам и обиду на независимость обожаемой прежде девушки. Впоследствии он ее обесценивает и их отношения распадаются. Но время не только разрушает.
Потребность в воспроизведении прошлых конфликтов для “залечивания ран” (Мартин Бергманн, 1987) может спасти любовные отношения, несмотря на сильную обоюдную агрессию. В попытке сохранить отношения возможно обнажение фантазийной, преувеличенной природы бессознательных страхов, сопровождающих вытесненную или диссоциированную агрессию. Способность с садизмом нападать на партнера и все же видеть, что его/ее любовь выжила, способность испытывать переход от безудержной ярости и обесценивания к чувству вины, сожаления и желанию возобновить отношения – все это бесценный опыт для отношений пары. Когда сексуальная близость и чувство удовольствия поглощают вытесненные элементы, связанные с подобным осознанием, с чувством вины и заботы, тогда сексуальное возбуждение возрастает, эмоциональная близость увеличивается, а вместе с ними растет и взаимная ответственность за жизнь друг друга.
Эмоциональный рост подразумевает увеличивающуюся идентификацию на всех стадиях жизни, устраняя границы, разделяющие возрастные группы. Приобретенный опыт совместной жизни включает скорбь об умерших родителях, прошедшей юности, ушедших годах, о будущем, которого осталось так мало. Совместная жизнь становится сосудом любви, мощной силой, поддерживающей ежедневное существование перед лицом неминуемого конца. На более позднем этапе жизни преданность другому означает преданность своему внутреннему миру. Растущее с каждым днем осознание преходящего характера всех отношений перед лицом смерти усиливает значимость внутреннего мира. Отрицание человеческой смерти ограничено осознанием неизбежного конца и, в некотором смысле, конца совместной жизни пары, что пробуждает скорбь, которая по-новому освещает прожитую вместе жизнь и жизнь после смерти любимого человека. Тот, кто выжил, несет ответственность за продолжение жизни, прожитой вместе. Овдовевшая женщина, у которой теперь новый муж, поддерживает старые связи с другими парами, которые сопереживали ей в ее скорби.

Статья. Интервью c Гарольдом Стерном

материал с сайта

На вопросы редакции «ПГ» отвечает профессор Гарольд Стерн (США), научный консультант директора Восточно-Европейского Института Психоанализа (г.Санкт-Петербург). Редакция благодарит М.М. Решетникова за содействие в проведении интервью.

ПГ: Расскажите, пожалуйста, о Вашем личном пути к психоанализу и Вашей деятельности в психоанализе.

Когда я еще был студентом университета и особенно после его окончания, у меня появился большой интерес к тому, почему не которые из моих друзей стали психотиками, и каким образом можно вылечить их или хотя бы помочь им. В результате я стал много читать об этом и открыл для себя работы Зигмунда Фрейда. Затем я старался как можно глубже изучить и понять, как функционирует человеческое мышление, начал практиковать. Я всегда чувствовал себя достаточно комфортно, работая с пациентами-психотиками, и всегда был достаточно успешен в терапии. Я прошел более 800 часов обучающего персонального анализа, около 1500 часов супервизорской подготовки, имею опыт работы с пациентами более 70 тысяч часов (за 35 лет). Что касается моего официального статуса в этой области, то с 1961 года я являюсь членом Национальной Психологической Ассоциации Психоанализа (США), которая была основана Теодором Райхом. В 1971 году я был одним из основателей Манхеттенского центра для психоаналитического обу-чения и в это же время основал Филадельфийскую Школу Психоанализа, в которой был директором и президентом в течение 20-ти лет. Кроме этого, я был одним из основателей Национальной Ассоциации (США) по Аккредитации Специалистов в области психоанализа. Мне удалось создать первые в Америке программы по присуждению соискателям докторской степени в области психоанализа. Более 25 лет я был преподавателем психоанализа и практическим обучающим аналитиком. Я также горжусь тем, что в 1996 году я оказался среди нескольких избранных и очень достойных людей, которые были награждены Дипломом I степени и почетным призом «Русский Фрейд» за вклад в возрождение и развитие психоанализа в России.

ПГ: В чем Вы видите основное или главное отл ичие психоанализа от других методов психотерапии?

В процессе моей многолетней клинической рабо ты, и столь же многолетнего периода обучения, я освоил и применял, кроме пс ихоанализа, много других ме-тодов для лечения пациентов. В частности, гип ноз, поведенческую терапию, эйде-тическую психотерапию, много форм групп овой психотерапии, гештальт-психотера-пию. Последний метод я изучал вмес те с Фрицем Перлсом, который основал и раз-вил этот вид психотерапии. Я дру жил с Карлом Витакером, был близко знаком с Вирджинией Сатир. Я думаю, вам известны их имена и их роль в развитии семейной психотерапии. Я счастлив, что многие из основателей различных видов психо-терапии являются моими личными друзьями, включая доктора Росса Роспека, очень известного в Амер ике семейного психотерапевта. Много лет назад в Цюрихе я встретился с Ар нольдом Менделлом и работал в его группе. Я мог бы вспомнить еще много выд ающихся деятелей современной психотерапии, с которыми мне при-ходилось встречаться или сотрудничать. Но не это главное. Главное, в чем я убедился , работая с этими людьми, состоит в том, и я бы хотел это подчеркнуть особо, ч то при незначительных невротических нарушениях практически любая форм а психотерапии может быть успешной. Я бы вообще не рекомендовал психоана лиз как специфический вид лечения в этих случаях. В то же время, как подска зывает мой тридцатилетний клинический опыт, когда мы имеем дело с более серьезными на-рушениями, в частности, с глубокими неврозами или психозам и, или просто с се-рьезными личностными расстройствами, виды краткосрочн ой психотерапии не явля-ются достаточно успешными; более того, они не ока зывают продолжительного позитивного эффекта. Обычно в начале терапии м ы видим, что эти методы помогают и проявления симптомов снижаются; но то, ч то касается устойчивости достиг-нутого эффекта, всегда остается под воп росом, и в долговременной перспективе результаты редко бывают столь поз итивны, как хотелось бы.
Например, однажды мой друг, профессор университета, попросил меня, чтоб я провел ему гипнотическую терапию в целях избавления от привычки к курен ию. Я неохотно, но согласился. Лечение оказалось успешным; и он был настоль ко до-волен и полон энтузиазма, что, невзирая на мой протест, послал ко мне пять других пациентов, которые пожелали пройти курс гипнотерапии для из бавления от привычки к курению. Терапия оказалась успешной у пятерых из шести пациентов. Но тем не менее, я еще раз подчеркну, что в данном случае м ы имели дело с мо-носимптомом. Когда же мы сталкиваемся с более серьезным и формами патологии, я считаю, что не существует ни одного метода лечения, который был бы настолько же эффективным, как психоанализ.

Для того, чтобы овладеть большинством методов психотерапии, обычно дос-т аточно внимательного прочтения трех или четырех основополагающих книг , кото-рые полностью перекрывают область той или иной психотерапии. Но дл я того, что-бы овладеть психоанализом как методом лечения, требуется инт енсивное изучение не менее ста книг. Кроме того, психоанализ, с точки зрен ия сертификации спе-циалиста, является единственным психотерапевтичес ким методом, который требует, чтобы будущий специалист вначале сам был п роанализирован. И в этом заключается одно из важнейших отличий его от др угих видов терапии. Во-первых, личный пси-хоанализ позволяет будущему ан алитику понять, что испытывает пациент, и одновременно проработать свои собственные проблемы, чтобы в последующем из-бежать заблуждений всесил ия или неполноценности, с которыми мы сталкивается у многих психотерапе втов других школ; во-вторых, это позволяет будущему психо-терапевту на са мом себе испытать реальность действия теоретических и прак-тических пр инципов психоанализа, как говорится, увидеть их собственными гла-зами; в- третьих, концепция бессознательного в этом случае становится не просто некой академической теорией, а частью личного опыта; в-четвертых, этот оп ыт позволяет будущему психотерапевту освободиться от большинства проб лем, которые могут повлиять на его работу с другими людьми; и, в-пятых, это о ткрывает до-рогу к пониманию проблем контр-переноса, которые неизбежно в озникают у любого психотерапевта.

ПГ: В целом Вы уже более 7 месяцев работаете в России в качестве обуча-ющего психоаналитика, каково Ваше общее впечат ление о состоянии психоана-лиза в России?

Я достаточно долго изучал и преподавал истори ю психоанализа. В последнее время я особенно интересовался историей пси хоанализа в России, и полагаю, что не стоило бы излишне драматизировать е го нынешнее состояние в связи с теми репрессиями, которые были в двадцат ые годы. Современная ситуация в России име-ет определенное сходство с те м, что было в США в 20-е годы, когда американцам приходилось предпринимать п утешествия в Вену для того, чтобы пройти пер-сональный анализ, так как в Ам ерике не было ни одного по-настоящему сертифи-цированного психоаналити ка. Мое впечатление таково, что, невзирая на то, что психоанализ в России с ейчас находится в начальной стадии своего развития, в нем исходно присут ствует характерный для русских мощный интеллектуальный по-тенциал, и я у верен, что этот потенциал обеспечит плодотворное развитие пси-хоанализ а в вашей стране. Я искренне потрясен глубоким интересом студентов ин-ст итута, где я работаю, к психоанализу, а также уровнем их знаний теоре-тичес ких основ психоанализа. Практический опыт придет в свое время.

ПГ: Нам известно, что на протяжении 3-х лет до этого Вы регулярно при-езжали в Россию по собственной инициативе и за со бственный счет. Чем выз-ван такой интерес к нашей стране?

Я могу указать четыре причины моих повторных в изитов и последнего дли-тельного периода работы в Восточно-Европейском Институте Психоанализа. Первая причина связана с моим чрезвычайно пози тивным впечатлением, которое я получил от общения со слушателями и препо давателями Института во время моего первого, очень короткого визита в Са нкт-Петербург, когда я прочел только несколько лек-ций. Вторая причина св язана с высокой оценкой моей работы и теплым пригла-шением со стороны ди ректора Института господина Решетникова и его коллег для повторных виз итов. Их энтузиазм был очевиден, и мне очень хотелось помочь. Третья — обус ловлена той заботой, которую я встречаю в кругу родных моей жены, когда я п риезжаю сюда. Четвертая причина — достопримечательности этого нео-быкно венно красивого города.

ПГ: Как Вы оцениваете уровень теоретическо й и практической подготовки новой генерации российских психоаналитико в?

Я не претендую на роль эксперта в оценке стано вления психоанализа в вашей огромной стране. Я могу говорить лишь о том о пыте, который я приобрел в Петербурге и Москве. Уровень теоретического о бучения и подготовки новой гене-рации российских психоаналитиков не от личается от того, который дают западные центры. Что касается практическо го клинического опыта, то здесь еще предстоит значительная работа. Поско льку психоанализ вновь появился в России всего лишь 6-7 лет назад, клиничес кая практика пока находится только в периоде своего становления, но я по лагаю, что младенец растет очень стремительно.

ПГ: Нам известно, что Вы осуществляете конт роль за проведением учебного и терапевтического психоанализа в Восточ но-Европейском Институте Психо-анализа. Можете ли Вы что-либо сказать о с пецифике психоаналитической работы в России?

В процессе моей длительной профессиональной деятельности мне приходилось формировать почти все основополагающие к урсы и дисциплины психоаналитической теории и практики в новых институ тах психоанализа с момента их образования. И, естественно, здесь я могу ср авнивать с тем, что существует в Восточно-Евро-пейском Институте Психоан ализа. Когда я организовывал свой Институт в Филадельфии, мне приходилос ь отвечать за все аспекты, связанные с управлением и деятельностью этого Института, включая финансовые вопросы, составление учеб-ных курсов, под бор и прием на работу преподавателей и т. д. Это был достаточно тяжелый и д аже болезненный опыт, где я столкнулся со всем множеством труд-ностей и о шибок, которые только могли быть сделаны. Этот опыт, в дополнение к моему п реподавательскому и клиническому опыту, я принес в ВЕИП и делюсь им, когд а меня об этом просят. Что касается нынешнего состояния ВЕИПа, то, на мой в згляд, здесь уже сформировалась достаточно хорошая система преподаван ия пси-хоанализа, поэтому я главным образом обеспечиваю какие-то небольш ие усо-вершенствования и практические советы в рамках того, что уже суще ствует.

ПГ: Имеете ли Вы здесь пациентов? И если да, т о какова специфика типичного российского пациента, скажем, в отличие от типичного амери-канского?

Да, у меня есть пациенты в этой стране, но, в осно вном, я стараюсь выпол-нять здесь роль обучающего и контролирующего анал итика, то есть — супервизора.
Достаточно трудно выделить специфические особенности рос сийских пациентов по сравнению с американскими, тем не менее я попытаюсь сделать несколько обобщающих заключений. Одно из них — выраженная завис имость членов семьи друг от друга, как экономическая, так и эмоциональна я. В России страх одиночества, старости обостряется экономической незащ ищенностью. Это создает особый тип за-висимостей между родителями и деть ми, которые могут проявляться в ощущениях либо жертвенности, либо, наобо рот, эксплуатации, как с одной стороны, так и с другой. Например, взрослые д ети имеют у вас гораздо более сильное чувство от-ветственности за своих родителей, чем в Америке. Очень часто это препятствует развитию зрелых о тношений между родителями, детьми и всем окружающим миром в целом. Это ка к бы превращает ребенка в родителя своих родителей. Иногда, по-взрослевш ие дети принимают роль родителей даже в отношении своих дедушек и бабуше к, которые нередко живут с ними и их родителями в той же самой квартире. Мн огие люди имеют гораздо лучшие отношения со своими дедушками и бабушкам и, чем со своими собственными родителями. То же самое, хотя, по моим наблюд ениям, и реже, касается излишней опеки родителей в отношении их взрослых детей. Это абсолютно нехарактерно для Америки, где взрослые дети и старш ее поколение су-ществуют достаточно автономно и экономически независи мы друг от друга.

ПГ: Как я понял из Вашего первого ответа, Вы работаете не только с неврозами, но и с психотическими пациентами. И здесь в России также?

Я работаю и с невротиками, и с психотиками, но в настоящее время, здесь, работаю только с амбулаторными пациентами, котор ые сами могут прийти в мой офис. Психотики в этих случаях обычно сопровож даются родителями или опекунами. Большинство моих пациентов этой катег ории, как правило, характеризуются как клинически подтвержденные случа и шизоидности или шизофрении. Среди невро-тических пациентов наиболее ч асто встречаются лица с серьезными характе-рологическими нарушениями, маниакально-депрессивными состояниями или другими пограничными расст ройствами.

ПГ: Вы работаете в первом в России Восточно- Европейском Институте Психо-анализа. Каково Ваше мнение об организации учебного процесса в нем и ка-ковы отличия создающейся в России системы п сихоаналитического образования от западной?

Формирование психоаналитического института — это всегда практическая за-дача, но при этом отчасти — искусство и проявл ение таланта. В этом смысле Вос-точно-Европейский Институт Психоанализа является превосходным примером по всем трем критериям. Занятия хорошо о рганизованы, как с точки зрения обучения студентов, так и с точки зрения п реподавания. Административный штат, безус-ловно, интеллигентный и преда нный своей работе. Преподавательский корпус со-стоит из очень компетент ных, умных и высокоинтеллектуальных специалистов. Сра-внивать систему о бразования здесь с системами, которые существуют на Западе, было бы неве рно. Здесь психоаналитическое образование только формируется, а на Запа де оно функционирует уже более 50-ти лет. Я полагаю, что психоанализ в Росси и закономерно будет отличаться от западного, как в культурологическом, т ак и в социальном аспекте. Я не думаю, что было бы целесообразно вос-произв одить здесь западные модели образования и клинической практики. Что ка-с ается теории психоанализа, то она, безусловно, является универсальной — и для Запада, и для России. Но все, что касается ее практического применения , должно быть спроецировано и модифицировано таким образом, чтобы соотве тствовать той культурной, исторической и экономической ситуации, в кото рой теория психоанализа находит свое применение. Например, одна и та же т еория психо-анализа применяется и у детей, и у взрослых. Но методы, которые мы используем в каждом из этих случаев, будут существенно отличаться в з ависимости от кон-кретной возрастной группы. В равной степени это относи тся и к психоанализу в различных странах.

ПГ: Вы принимали участие в организации Российско й Национальной Федерации психоанализа. Какова была Ваша роль в этом проц ессе? Это первая часть вопроса. И вторая зачем нужна эта структура?

Я сейчас часто вижу, как у вас открываются новые магазины , новые офисы, и почти каждую неделю здесь что-то меняется. Я ожидаю, что ана логично будет развиваться ситуация и с созданием новых центров изучени я психоанализа, подготовки практикующих аналитиков и его применения в Р оссии. Это динамический и очень сложный процесс. Поэтому очень важно, что бы была некая общая организация, своего рода связующее звено, для того, чт обы выработать единые и общепризнанные стандарты как в области психоан алитического образования, так и в области сертификации специалистов и и х практики, естественно, с учетом мнения всех существующих психоаналити ческих организаций. Я уже упоминал о своей роли в создании и развитии под обной организации в Америке, и поэтому имел моральное право предложить Р оссийской Национальной Федерации Психоанализа свой опыт в этой област и, не скрывая своих ошибок, чтобы они не повторились здесь. В Америке очень популярна поговорка: В единении сила. И я уверен, что НФП, объедин ившая около 15 ведущих психоаналитических организаций России, будет спос обствовать повышению авторитета каждой из них.

ПГ: Как известно, в мире существует несколько мод елей организации психоаналитической деятельности. Например, американс кая ориентированная на частную практику, изолированность и даже, я бы сказал, дистанцированность от других методов психотерапии, и германска я, гораздо более ориентированная на взаимодействие и интеграцию с офици альной медициной. Как Вы думаете, какая модель ближе или более соответст вует российской действительности?

Как я уже сказал, Россия не следует, и не должна следовать какому-либо западному подходу. Она скорее адаптирует западные подходы к своей действительности. И это естественно. Российская почва является др угой, и в чем-то даже лучше, чем другие. Сам климат социальный, политичес кий и культурологический здесь другой. И мы должны быть осторожны в то м, чтобы не пытаться втиснуть российское тело в костюм, который не очень е му подходит. На нынешнем этапе стандарты по подготовке, сертификации и а ккредитации новой генерации российских аналитиков должны быть менее ж есткими и менее трудными по сравнению с теми, которые существуют на Запа де. В противном случае это может быть катастрофическим, я бы сказал, может убить саму идею развития психоанализа здесь.

Очень важно осознавать то, что модели психоаналитического обр азования и практики, которые существуют в Америке или Германии, основаны , с одной стороны, на длительной истории развития этого направления, а с др угой на спросе, имеющемся в этих странах. В России и система психоанали тической помощи, и спрос только формируются. Поэтому я полагаю, что станд арты должны не быть ригидными, а меняться соответственно конкретному пе риоду развития страны, спроса, психоанализа. Конечно, здесь, как и на Запа де, главное это приобретение опыта во всем, что касается практики. Но дл я этого в первую очередь нужна сама практика. Я не являюсь сторонником ан архии в этом вопросе, но и не поддерживаю попытки навязывания или необду манного калькирования каких-либо образцов, будь то американских или гер манских. Я считаю, что в этом вопросе всегда должна быть некоторая степен ь гибкости.

ПГ: Что говорит Ваш более чем 30-летний опыт пс ихоаналитика о перспективах развития психоанализа и перспективах спро са на этот достаточно специфический вид психотера-певтической помощи в России?

Я полагаю, что психоанализу в России необходимо б ыть очень осторожным, чтобы не дискредитировать этот метод прежде все го, пытаясь применять его там, где в этом нет необходимости. Это относится к случаям, когда психоанализ начинают применять для лечения отдельных с имптомов. В таких случаях психоаналитическая терапия вряд ли будет успе шной, а метод будет обретать дурную славу. Аналитики должны быть готовы к работе с трудными и серьезными нарушениями, включая шизофрению. Если пси хоанализ не будет применяться при такого рода заболеваниях, это опять же будет способствовать его дискредитации. Потому что в этом случае будут говорить: Смотрите, а психоанализ с этим не работает!. А на самом дел е, учитывая физическое и психическое состояние таких людей, необходимос ть в психоана-литической поддержке для них и спрос на эту поддержку ог ромный. Но мы не можем даже говорить о том, чтобы удовлетворить этот спрос , пока мы не научимся эффективно работать с теми трудными проблемами, с ко торыми пациенты приходят к нам на лечение. Таким образом, перспективы пс ихоанализа оказываются напрямую связанными с профессиональным ростом и квалификацией специалистов в этой области.

ПГ: К публикации на русском языке готовится Ваша книга. О чем она?

Моя книга является скромной попыткой изучить, обобщить свой опыт и описать один из основных инструментов классического психоа налитического лечения. Она называется Кушетка и ее значение в психоа нализе. Я написал эту книгу потому, что не было никакой другой книги в о тношении этого немаловажного для психоанализа предмета. Я начал исслед овать исторические аспекты появления и модификации этой специфической части мебели, а также того, существуют ли какие-либо научные основания зн ачимости и ценность использования кушетки в процессе психотерапии. В кн иге анализируется сопротивление тому, чтобы использовать кушетку при р аботе с пациентами, и техника для разрешения этого сопротивления. Мне из вестно всего лишь несколько психоаналитиков, которые вообще не использ уют кушетку, но я предполагаю, что такой подход может иметь право на сущес твование и в России. И все же большинство аналитиков используют кушетку. Поэтому эта книга может оказаться полезной, и я надеюсь, что российские с пециалисты найдут в ней что-то ценное для себя и для практики.

ПГ: Не жалеете ли Вы о своем решении приехать сюда на длительный срок?

У меня было много интересных приключений, я встретил много хороших людей, я увидел много интересных и необычных мест, и открыл для себя некоторые вещи, которых, может быть, никогда бы не узнал в другом случае. Если у меня и есть сожаления, то только о том, что я недостаточно овладел русским языком.

ПГ: И последний вопрос: от какой главной, по Вашему мнению, опасности Вы бы хотели предостеречь новую генерацию российских психоаналитиков? Что пожелать им, а также читателям Психологической газеты?

Согласно моему опыту, опасность, от которой страдают большинство начинающих аналитиков — это недостаток клинического опыта. Но одновременно именно на этом пути появляются новые открытия: там, где опытный глаз всегда старается увидеть некое подобие чему-то уже виденному , новый взгляд побуждает к размышлению. В психоанализе нет чудес. Это метод лечения, который требует увлеченности, образованности и многих лет трудной практической работы в сочетании с постоянной учебой. Другая опа сность это внутри-профессиональная конкуренция, в которой, в общем-то, нет ничего плохого, но некоторым аналитикам, страдающим от комплекса собственной неполноценности, бывает трудно удержаться от нападок на своих же коллег-практиков. Это особенно характерно для начинающих, желающих во что бы ни стало утвердиться, даже таким путем. Поэтому я бы пожелал всем моим молодым коллегам терпимости. Быть терпимым это вообще очень похвальная черта характера, и одновременно она прогностически очень важна как для будущего долголетия психоанализа, так и для долголетия самого психоаналитика. И вашим читателям, которым, если судить по названию газеты, также не чужды психологические проблемы, я желаю того же.

Статья. В. Волкан «Актуализация бессознательной фантазии и инкапсуляция»

На раннем этапе развития психоаналитической теории Фрейд уже отказался от представления о том, что сексуальное соблазнение ребенка исходит от внешнего мира, в пользу представления о том, что эти стимулы идут от собственных желаний и фантазий ребенка, что приводит к формированию психопатологии. Таким образом, меньший акцент психоанализа на реальном внешнем соблазнении был генерализован, что привело к меньшему вниманию в отношении всех внешних событий, включая реальные травмы и их влияние на психопатологию индивидов. Сегодня психоанализ в определенном смысле открывает для себя заново значимость внешней травмы для психопатологии. Очень важно, чтобы это не приводило к преуменьшению влияния собственных восприятий, желаний и защит ребенка или даже взрослого на его «понимание» внешней травмы. То, что исходит из внешнего мира, переплетается с тем, что идет изнутри, и именно это сочетание остается в качестве «психических содержаний» в психике индивида и проявляется как «бессознательная фантазия». Определенные типы внешних травм играют свою роль в «актуализации» бессознательной фантазии.

Актуализированная бессознательная фантазия приводит к тому, что пациент, у которого есть такая фантазия, а организация личности остается (на том или ином уровне) невротической, не может различать, где заканчивается фантазия и начинается реальность, хотя он и не становится при этом психотиком. Проблема с тестированием реальности не генерализуется. Если актуализированная бессознательная фантазия относится к эдипальным проблемам и соответствующей кастрационной тревожности, необходимо, чтобы у пациента в процессе психоанализа
уменьшилось влияние этой фантазии, прежде чем он сможет работать над свои ми психическими конфликтами. Если актуализированная бессознательная фантазия является доэдипальной, пациент в анализе не сможет прогрессировать до рабочего эдипального уровня, пока не будет снижена интенсивность «актуализации» или пока она не прекратится.

Актуализация бессознательной фантазии происходит при серьезной и ярко выраженной реальной травме и/или серии аккумулированных, пусть и менее интенсивных травматических событий, приводящих к отмене «обычного ограничения фантазии исключительно, или почти исключительно, рамками психического» (Volcan and Ast 2001, p. 569). Например, бессознательная эдипальная фантазия девочки при обычном процессе развития остается в психической области. При обычном развитии она сможет вытеснить и сублимировать содержание этой фантазии. Если же влияние бессознательной фантазии остается достаточно сильным,оно может определять совершаемые этой девочкой психологические выборы. Например, когда она вырастет, то может, сама не зная почему — и у нее в «обычной жизни» не появится желания это узнать — выйти замуж за мужчину намного старше себя (отцовская фигура). Другая молодая женщина под влиянием такой фантазии будет склонна соревноваться на работе с фигурами, заменяющими ее мать.
Возможно, это не будет ее как-то беспокоить. Однако если маленькая девочка перенесет тяжелую травму в период эдипальных фантазий, например сексуальное насилие со стороны отца или отцовской фигуры, такой как дядя, то у нее обязательно актуализируется эта бессознательная фантазия.

Из-за наличия мощной связи между бессознательной фантазией и реальностью бессознательная фантазия этой маленькой девочки будет существовать и в психологической, и в реальной сферах. Когда она вступит во взрослые сексуальные отношения, ее актуализированная бессознательная фантазия, как следствие глубоко травматического события в детстве, будет восприниматься как «реальная» или, по крайней мере, «отчасти реальная» в ситуации настоящего времени.Например, при сексуальных авансах со стороны мужчины она будет воспринимать этого человека как своего травматизирующего отца или дядю, пусть даже в реальности эти сексуальные знаки внимания будут вполне социально приемлемыми. Этот другой мужчина пе является тем, кто ведет себя как изначальный насильник, но в психике пациентки он исходно идентифицируется как насильник.

Помимо инцеста или повторяющейся сексуальной стимуляции со стороны родителей или сиблингов, предрасположенность к развитию актуализированных бессознательных фантазий может провоцироваться серьезными телесными повреждениями, хирургическим вмешательством, переживанием близости смерти,резкой утратой объекта (обычно это внезапная и драматическая смерть родителя или сиблинга) и переживанием глобальных разрушительных событий (война или стихийное бедствие) в детстве. В первой части этой книги я уже говорил о пациентах с актуализированными бессознательными фантазиями. У Гитты, которую я упоминал в главе 9 — она не плавала в бассейне из-за уверенности, что ее тело «протекает», была актуализированная бессознательная фантазия вследствие множества перенесенных в детстве операций. Для нее представление о непрекращающейся менструации было одновременно фантазией и реальностью (Volcan and
Ast 2001). Одна женщина, о которой я также упоминал ранее (в главе 7), склонная к негативной терапевтической реакции, сначала бессознательно, а затем сознательно «верила», что была убийцей младшей сестры и потому не должна излечиться. Еще в детстве у нее развилась бессознательная фантазия о том, что она убила младшую сестру, заразив ее корью. Эта фантазия актуализировалась, поскольку ее родители и другие взрослые в ее окружении поддерживали эту ее нелогичную уверенность. Я также упоминал, что фантазия Клауса (глава 10), трав-
матизированного видом гениталий матери в 12-летнем возрасте и озабоченного инцестуозными фантазиями, актуализировалась, когда он с приятелями ворвался шутки ради в театр и «убил» мужчину, с которым случился сердечный приступ.У него была фантазия, что, если он не будет осторожен, он может убить своего отца,который был основным препятствием к удовлетворению его инцестуозных желаний. Дети, ощущавшие хроническую беспомощную ярость из-за обстоятельств реальной жизни, могут связывать свою ярость с разрушениями вследствие стихийного бедствия или войны, актуализировавшими их бессознательные агрессивные фантазии.

Пациент с невротической организацией личности иногда «инкапсулирует»
(D. Rosenfeld 1992; H. Rosenfeld 1965; Volcan 1976, 1995) свои травматизироваиные образы самости и соответствующие объектные образы и аффекты (или ту часть своей личности, которая стала резервуаром для задач, переданных ему травматизированными представителями прошлых поколений). Если пациент инкапсулировал свою травматизированную детскую самость с соответствующими объектными образами и аффектами, то его попытки справиться с актуализированной бессознательной фантазией важны не только для воспоминания изначальной травмы или ряда травм и их психических представлений, но и для защиты инкапсуляции. Один из моих пациентов под влиянием бессознательной фантазии о том, что он проникает в живот матери и «убивает» находящегося там сиблинга, увлекся спелеологией. Не находя своего сиблинга в одной пещере, он снова и снова спускался в другую. Это «спасало» его от психической реальности, в которой он мог быть «убийцей». Обследовав очередную пещеру, он мог функционировать как «нормальный» индивид, но через некоторое время он должен был снова спускать ся в эту или иную пещеру, чтобы вновь почувствовать себя «нормальным». Он в определенном смысле навещал свою «инкапсулированную» травматизированную самость, обладающую собственными желаниями и защитами, а также травматизирующий объект (сиблинга в животе матери). Однако все остальное время он был «нормальным», поскольку травматизирующий объект не появлялся в исследуемых им пещерах. Если инкапсуляция нарушается, то та часть личности, которая была инкапсулирована, атакует остальную систему, и индивид будет чувствовать тревожность и замешательство. Пациент, о котором я рассказываю, однажды — в реальности — обнаружил в пещере мертвое тело, и это нарушило его способность к инкапсуляции. Он стал чрезвычайно тревожным, депрессивным и параноидным. Когда я начал его терапию, он уже находился на стационарном лечении.

Даже если у индивида вследствие инкапсуляции травматизированых образов самости поддерживается невротическая организация личности, я считаю, что у него недостаточно связная самость. Инкапсуляция в определенном смысле «отщепляет» травматизированную часть представления самости и соответствующие объектные образы от остальных представлений самости и от объектных образов, не вызывающих конфликтов. Однако у человека с невротической организацией личности такое «отщепление» не становится генерализованным, и он может использовать вытеснение и другие соответствующие защиты. Однако, говоря практически, я полагаю, что актуализированные бессознательные фантазии вытесняются не полностью, и инкапсуляция в той или иной степени необходима для того,
чтобы справляться с их влиянием на индивида. Если со взрослым индивидом случается что-то, что бессознательно напоминает ему то время, когда в детстве произошла актуализация бессознательной фантазии, или же происходит нечто, напоминающее «фабулу» бессознательной фантазии, у него наступит психологический кризис, как у того мужчины, который обнаружил труп в пещере.

Если индивид с невротической организацией личности и актуализированной бессознательной фантазией, став взрослым, приходит в анализ, у него появляется возможность осознать фабулу бессознательной фантазии, которая прежде вытеснялась и/или инкапсулировалась. Но прежде чем удастся ослабить влияние актуализированной бессознательной фантазии, всякий раз, когда она будет реактивироваться в каждодневной жизни или в трансферных отношениях с аналитиком, индивиду сложно будет отличить, где заканчивается эта (уже ставшая сознательной) фантазия и где начинается реальность. Такие пациенты воспринимают символы или объекты смещения, представляющие различные аспекты актуализированных фантазий, как «иротосимволы» (Werner and Kaplan 1963). Т. е. для пациента они являются тем, что они на самом деле лишь представляют. Здесь я говорю не о пациентах с пограничной или психотической организацией личности. «Отщепление» инкапсулированных аспектов и сложности с тестированием реальности у индивидов с невротической организацией личности проявляются в ограниченном объеме.

Во многих случаях, касающихся актуализированной бессознательной фантазии, даже после того как содержание этой фантазии было понято, эмпатическиобъяснено или интерпретировано, эти терапевтические подходы не дадут интрапсихических структурных изменений у пациента. В таких обстоятельствах пациент с актуализированной бессознательной фантазией (в большей степени, чем пациент с «типичной» невротической организацией личности) нуждается в деятельности, в терапевтической игре, чтобы укротить, модифицировать и преодолеть влияние конкретизированных представлений даже после того как они, благодаря терапевтической работе, перестали быть бессознательными. Такую деятельность инициируют сами пациенты, а не аналитик. Мы помним, что Клаус сам начал строить корабль викингов.

Прежде чем двигаться дальше, я должен признать, что не уверен,является ли термин «актуализированная» подходящим прилагательным для «бессознательной фантазии». Всякая бессознательная фантазия в каком-то смысле актуализируется в бессознательном как «психическая реальность». Даже если она вытесняется или ее влияние сублимируется, она продолжает оказывать влияние на психику индивида. Употребляя это прилагательное, я имею в виду те бессознательные фантазии, которые пациенты ощущают как «реальные» и которые представляют собой основные факторы, определяющие образ жизни индивида, основанный на нелогичном веровании. Другие аналитики для описания таких бес
сознательных фантазий использовали также термин «конкретизированная» (Kestenberg 1982). Я бы не возражал, если бы нашлось иное прилагательное, лучшее, чем «актуализированная» или «конкретизированная».

Статья. Славой Жижек «Тарковский через Маркса «

Как же в таком случае соотносятся жертвоприношение и Вещь? Ключом к разгадке этой связи может служить название эссе Клода Лефорта «Промежуточное тело» («The Interposed Corps») о романе Джорджа Оруэлла «1984»[11]. Лефорт анализирует известный эпизод, когда Уинстон Смит подвергается пытке крысами, рассуждая, почему крысы столь непереносимы для бедняги Уинстона. Все дело в том, что они совершенно очевидно являются фантазматическим дублером самого Уинстона (в детстве Уинстон, подобно крысе, рылся в мусорных бачках и на помойках, отыскивая еду). И когда он в отчаянии кричит: «Не делайте этого со мной, сделайте с Джулией!», он ставит тело другого человека между собой и своей фантазматической сущностью, спасаясь тем самым от травматической Вещи (Ding)… В этом и заключается изначальный смысл принесения жертвы: поместить некий объект между собой и Вещью. Жертвоприношение — это уловка, дающая нам возможность сохранить минимальную дистанцию по отношению к Вещи. Отсюда становится понятно, почему мотив Ид (Оно)-Машины связан с мотивом принесения жертвы: поскольку образцовым примером этой Вещи предстает Ид-Машина, которая непосредственно материализует наши желания, постольку конечная цель жертвоприношения парадоксальным образом состоит именно в том, чтобы воспрепятствовать осуществлению наших желаний… Иначе говоря, цель жертвенного поступка — НЕ ДОПУСТИТЬ нас приблизиться к Вещи, но сохранять и гарантировать определенную дистанцию по отношению к ней, — в этом смысле понятие жертвы в своей основе является идеологическим. Идеология — это изложение того «почему дела идут не так», она объективизирует первородную утрату/невозможность, т. е. идеология переводит сущностную невозможность во внешнее препятствие, которое в принципе может быть преодолено (в отличие от положения классического марксизма, согласно которому идеология «увековечивает» и «абсолютизирует» часть исторических препятствий). Таким образом, определяющим моментом в идеологии является не только достижение образа полного единства, но, помимо того, и детальная разработка обстаятельств препятствующих его достижению (будь то евреи, классовые враги или дьявол). Идеология приводит в движение нашу социальную активность, порождая иллюзию, что, как только мы избавимся от них (евреев, классовых врагов…), все наладится. Исходя из этого можно оценить идейно-критический заряд романов Кафки «Процесс» или «Замок». Стандартная идеологическая методика переводит сущностную невозможность во внешнее препятствие или запрет (например, фашистская мечта о гармоничном общественном устройстве не является по сути ложной: мечта станет реальностью, стоит только уничтожить евреев, готовящих заговор; или, в сексуальном плане, я буду способен полностью насладиться, только преступив родительский запрет). Кафка разворачивает то же самое действие в ПРОТИВОПОЛОЖНОМ направлении, т. е. переводит внешнее препятствие/запрет в сущностную невозможность, иначе говоря, достижение Кафки состоит именно в том, что нормативный идейно-критический взгляд обнаруживает свою идеологическую ограниченность и намерение ввести в обман и заблуждение, т. е. в возвышении (государственной бюрократии как) определенного социального института, мешающего нам, конкретным личностям, стать свободными в метафизических пределах, которые невозможно преодолеть. То, что присуще кинематографическому материализму Тарковского, это очевидное физическое воздействие текстуры его фильмов; эта текстура передает состояние Gtlassenheit, умиротворенной свободы, которая устраняет саму необходимость какого-либо поиска.

Фильмы Тарковского наполнены мощной гравитационной силой Земли, которая как бы оказывает воздействие на само время, вызывая эффект временного анаморфоза, удлиняя протяженность времени сверх тех пределов, которые необходимы для динамики киноповествования (здесь слово «Земля» заключает в себе тот всеобъемлющий смысл, каким его наделил поздний Хайдеггер). Возможно, Тарковский наиболее ярко воплощает то, что Делез назвал образом времени (time-image), заменившим образ развития действия (movement-image). Это время Реального существует не как символическое время пространства киноповествования (the diegetic space) или время реальности нашего (зрительского) просмотра фильма, но как промежуточная сфера, визуальным эквивалентом которого можно считать цветовые пятна, «обозначающие» желтое небо у позднего Ван Гога или воду и траву у Мунка. Подобная необычная «тяжеловесность» не имеет отношения ни к прямой материальности красочных пятен, ни к материальности изображаемых объектов, она имеет касательство к некой промежуточной переходной сфере, которую Шеллинг обозначил как geistige Koerperlichkeit, духовную телесность (вещественность). С точки зрения Лакана, эта «духовная телесность» легко определяема как материализованное jouissance, «наслаждение, облеченное в плоть». Такое бездейственное настойчивое утверждение времени как Реального, которое у Тарковского предстает в известных эпизодах пятиминутного медленного слежения или в панорамных съемках, особенно интересно для материалистического истолкования; без этой инертной текстуры режиссер был бы еще одним русским религиозным обскурантом. Как известно, в нашей общепринятой идеологической традиции приближение к душе понимается как вознесение, освобождение от веса, от гравитационной силы, притягивающей нас к земле, как освобождение от оков материальной инерции и переход в «свободное плавание». В отличие от этого в мире Тарковского мы попадаем в духовное измерение через сильный прямой физический контакт с влажной тяжестью земли (или затхлой воды); самое глубокое духовное переживание субъект испытывает, когда лежит на земле или бредет по зацветшей воде. Герои Тарковского молятся не стоя на коленях и обращая взгляд к небесам, а напряженно вслушиваясь в бесшумную пульсацию влажной земли…

Отсюда можно понять, почему роман Лема так привлек Тарковского: планета Солярис как бы стала предельным воплощением представления режиссера о тяжелом влажном веществе (земле), которая вовсе не являла собой противоположность духовному началу, а была настоящим медиумом, гигантских размеров «материальной Вещью, которая мыслит», прямо воплощая непосредственную гармонию материи и духа. Сходным образом режиссер смещает традиционное представление об области сновидений, погружении в мир грез: в его произведениях субъект грезит не тогда, когда теряет контакт с чувственной материальной реальностью вокруг себя, а, наоборот, когда он освобождается от рационального контроля и вступает в напряженные взаимоотношения с материальной реальностью; типичное поведение героя Тарковского на пороге сна — наблюдение за чем-либо, когда полностью концентрируются все его чувства, затем вдруг как будто происходит магическое превращение, и его самый напряженный контакт с материальной реальностью переходит в призрачный пейзаж[12]. Таким образом, можно констатировать, что Тарковский, возможно, был единственным в истории кино, кто пытался выразить киноязыком идеи материалистической теологии, глубоко духовную позицию, черпающую силы в полном отказе от рационального контроля и погружении в материальную реальность. Для того чтобы должным образом охарактеризовать эту особенность, следует рассматривать ее, исходя из анализа капиталистических движущих сил, проведенного Марксом. С одной стороны, капитализм приводит к радикальной секуляризации общественной жизни, что беспощадно разрушает ауру таких понятий, как знатность, святость, честь и т. д.: «Буржуазия, повсюду, где она достигла господства, разрушила все феодальные, патриархальные, идиллические отношения. Безжалостно разорвала она пестрые феодальные путы, привязывавшие человека к его «естественным повелителям», и не оставила между людьми никакой другой связи, кроме голого интереса, бессердечного «чистогана». В ледяной воде эгоистического расчета потопила она священный трепет религиозного экстаза, рыцарского энтузиазма, мещанской сентиментальности. Она превратила личное достоинство человека в меновую стоимость и поставила на место бесчисленных пожалованных и благоприобретенных свобод одну бессовестную свободу торговли. Словом, эксплуатацию, прикрытую религиозными и политическими иллюзиями, она заменила эксплуатацией открытой, бесстыдной, прямой, черствой»[13]. Однако основное предостережение из «критики политической экономии», высказанное зрелым Марксом через много лет после написания «Манифеста», таково: подобное сведение всех священных химер к жестокой экономической реальности порождает их призрачность. Когда Маркс описывает неистовое самовозрастающее обращение капитала, солипсический курс самооплодотворения которого достиг своего апогея в современных метавозвратных спекуляциях, было бы чрезмерным упрощением утверждать, что призрак этого саморождающегося чудовища, которое продолжает свой путь, не считаясь ни с какими человеческими и экологическими тревогами, всего лишь идеологическая абстракция.

Никогда не следует забывать, что за этой абстракцией присутствуют реальные люди и природные объекты, на которых базируются производственные силы и ресурсы капиталистического оборота и которыми они, подобно гигантскому паразиту, питаются. Проблема в том, что это является «абстракцией» не только в нашем (финансовых спекулянтов) неправильном восприятии социальной действительности, но что это «реальное» в определенном смысле обусловливает структуру подлинных материальных общественных процессов: судьба всех слоев населения, а иногда и целых стран может быть определена «солипсической» спекулятивной игрой капитала, который стремится достичь прибылей в блаженном безразличии к тому, как его действия повлияют на социальную действительность. Здесь мы сталкиваемся с тем, что Лакан рассматривал как различие между реальностью и Реальным: реальность — это социальная действительность современных людей, вовлеченных во взаимодействие и производственные процессы, тогда как Реальное — это неумолимая, «абстрактная», призрачная логика капитала, которая определяет положение дел в социальной действительности. Разве в наше время это положение не находит все большего подтверждения, чем когда-либо? Разве феномен, который обычно принято называть «виртуальным капитализмом» (будущие сделки и сходные абстрактные финансовые спекуляции), не свидетельствует о власти «реальной абстракции» еще более радикальной, чем во времена Маркса? Такая материальная призрачность капитала позволяет нам постичь логику спиритуализма Тарковского, т. е. то, как его возвращение к духовным ценностям чисто диалектическим способом одновременно становится возвращением к сильной материальной инерции Земли. Продолжая тот же ряд, необходимо вспомнить стандартную марксистскую методику нахождения частного содержания за внешним видом какой-либо идеологической универсалии с ее диалектической противоположностью. Возьмем классический пример прав человека. Марксистское симптоматическое толкование можно убедительно продемонстрировать частным содержанием, которое раскрывает специфически буржуазный идеологический подход к понятию прав человека: «универсальные права человека — это в действительности права белых мужчин — частных собственников совершать свободный обмен на рынке, эксплуатировать работников и женщин, а также проявлять политическую власть…» Подобное отождествление частного содержания, которое гегемонизирует универсальную форму, по сути представляет только половину сказанного, другая же половина, более важная, подразумевает ответ на гораздо более сложный дополнительный вопрос о крайней необходимости подлинной формы универсальности: как, в каких особых исторических условиях абстрактная универсальность становится «фактом (общественной) жизни»?

В этом и заключается главное в Марксовом анализе «товарного фетишизма»: в обществе, где преобладает товарный обмен, индивидуумы в повседневной жизни связаны между собой, а также с окружающими предметами как с частью овеществленных абстрактных универсальных понятий. Я сам, мое конкретное социальное или культурное окружение, воспринимается как часть, а что в конечном счете меня определяет, так это «абстрактная» универсальная способность мыслить и/или работать. Или, всякий объект, который может удовлетворить мое желание, воспринимается как часть, поскольку мое желание понимается как некая «абстрактная» формальная способность, индифферентная по отношению к массе частных объектов, которые могли бы — но никогда полностью — удовлетворить его. Или возьмем в качестве примера «профессию». Современное понятие профессии предполагает, что я воспринимаю себя как личность, которая не сразу «обретает» свою социальную роль: кем я стану, зависит от взаимодействия между частью социальных обстоятельств и моим свободным выбором. В этом смысле современный человек имеет профессию электрика, преподавателя или официанта, тогда как бессмысленно утверждать, что средневековый крепостной был по профессии крестьянином. Ключевым здесь является то, что в некоторых определенных социальных условиях (товарного обмена и глобальной рыночной экономики) «абстракция» становится непосредственным признаком современной общественной жизни, способом, по которому конкретные люди строят свое поведение и соотносятся со своей судьбой и своей социальной средой. Маркс разделяет здесь взгляды Гегеля на то, что универсальность становится «сама по себе» («for itself»), только когда люди более не идентифицируют полностью сущность своего бытия со своим частным социальным положением, когда они ощущают себя «вытесненными» («out of joint»). Конкретное, реальное существование универсальности — это человек, не имеющий собственного места в глобальной системе; в данной социальной структуре универсальность становится «сама по себе» только в тех индивидуумах, которым недостает места в ней. Форма появления некой абстрактной универсальности, ее вхождения в современную жизнь есть, таким образом, яростный порыв разрушения предшествующего согласованного равновесия. В этом смысле капитализм со своей исключительной утилитарностью и бездуховностью символизирует господство абстрактной универсальности. Получить представление о скрытой правде этой власти абстрактной универсальности мы можем при взгляде на ее материальные остатки, на кладбища устаревших или отработанных технических предметов: нагромождения старых автомобилей и компьютеров, знаменитый самолет, «занявший место» в пустыне Мохаве… Эти постоянно увеличивающиеся груды неподвижного, бездействующего «материала», который привлекает наше внимание своим бесполезным, инертным присутствием, можно воспринимать как замерший капиталистический стимул.

Вернемся теперь к Тарковскому, к замечательному фильму «Сталкер», который превосходит его остальные картины прямым физическим воздействием своей текстуры: материальный фон (который Т. С. Элиот назвал бы предметным коррелятом — the objective correlative) процесса метафизического поиска, пейзаж Зоны, представляет собой постиндустриальную пустыню с лесной растительностью, обволакивающей заброшенные заводы, бетонными туннелями и железнодорожными путями, покрытыми стоячей водой, зарослями, где обитают бродячие кошки и собаки. Природа и индустриальная цивилизация снова сосуществуют, но в состоянии общего распада; разлагающаяся цивилизация подвергается переделке, но не идеализированной, гармоничной природой, а природой, которая сама пребывает в состоянии распада. Излюбленный пейзаж Тарковского — влажная земля, река или непроточный пруд — захламлен отходами человеческой деятельности (разрушившиеся бетонные блоки, ржавые металлические конструкции). Необычны лица героев фильма, особенно Сталкера: на загрубевшей коже мелкие ранки, темные и светлые пятна и другие нездоровые признаки, словно эти люди подверглись воздействию какого-то химического или радиоактивного вещества, но они излучают врожденную наивную доброту и надежду. Итак, при анализе содержания фильмов Тарковского мы столкнулись со сложной дилеммой: существует ли расхождение между идейным замыслом режиссера (привнести смысл, породить новую духовность посредством акта бессмысленного жертвования) и его кинематографическим материализмом? Обеспечивает ли кинематографический материализм Тарковского «предметный коррелят» к показу духовных исканий и жертвования? Или же он скрытно подрывает киноповествование? Конечно же, существуют убедительные аргументы в подтверждение первого положения: давняя обскурантская, спиритуалистическая традиция восходит к образу Йоды в фильме Лукаса «Империя наносит ответный удар» — мудрого карлика, обитающего в темном болоте; погибающая в запустении природа постулируется как «предметный коррелят» духовной мудрости; мудрый человек принимает природу как движение вперед, он отвергает всякую попытку насильственного вмешательства в природу и ее эксплуатацию, всякое насаждение в ней искусственного порядка.

С другой стороны, что произойдет, если мы истолкуем кинематографический материализм Тарковского иначе, если интерпретируем предложенное им жертвенное деяние как самое элементарное идеологическое действие, как отчаянный способ побороть бессмысленность бытия его же методами, т. е. привнесением смысла, преодолением невыносимой Непохожести бессмысленной космической вероятности через деяние, которое само по себе чрезвычайно бессмысленно? Эта дилемма проявляется в том, как двояко Тарковский использовал естественные звуки природной среды — их статус онтологически неопределенный, они как бы приглушенная часть «спонтанной» текстуры не-воображаемых (non-intentional) природных звуков и при этом уже так или иначе «музыкальны», демонстрируя глубочайшую духовно структурированную первооснову. Кажется, что сама природа чудесным образом начинает говорить, неясная и хаотичная симфония ее шепота переходит в совершенную музыку. Эти волшебные моменты, когда сама природа как бы совпадает с искусством, конечно же, поддаются обскурантскому истолкованию (мистическое искусство духа, различимое в самой природе), но могут быть истолкованы и в противоположном, материалистическом смысле (происхождение смысла из природной случайности).

Статья. С. Жижек «Фальсификация жертвоприношения»

 В другом научно-фантастическом фильме Тарковского, «Сталкере», предстает иной вариант Вещи — пустота запретной Зоны. В какой-то неблагополучной стране имеется территория, названная Зоной; 20 лет назад туда вторгся таинственный летающий объект (метеорит, корабль пришельцев из космоса…), сохранились следы его пребывания. Известно, что люди пропадают в этой смертоносной местности, которая огорожена и охраняется военными. Сталкеры, отчаянные смельчаки, за определенную плату тайком водят любопытных в Зону, в том числе и далеко вглубь, к чудодейственной комнате, где якобы исполняются самые заветные желания. В фильме и рассказывается история такого сталкера, обычного человека, у которого жена и калека-дочь, обладающая телекинетическими способностями. На этот раз он ведет в Зону двух интеллектуалов — Писателя и Ученого. Когда те, наконец, добираются до чудодейственной комнаты, они не используют предоставившейся им возможности загадать желание, потому что не верят в таинственные силы. А робкое пожелание Сталкера, чтобы состояние его больной дочери улучшилось, похоже, находит отклик.
Как и в случае с «Солярисом», фильм Тарковского не совпадает с исходным литературным произведением, послужившим для него основой. В повести братьев Стругацких «Пикник на обочине» Зоны (а их шесть) — следы «придорожного пикника», мусор, оставленный космическими пришельцами, которые побывали на нашей планете и быстро покинули ее, поскольку она не вызвала у них интереса. Сталкеры же — люди авантюрного склада, которые далеки от мучительных духовных исканий и просто занимаются сбором «космического мусора» — странных предметов, которые можно использовать и продать. В этом они похожи на арабов, устраивавших для богатых западных людей посещение Другой Вещи — пирамид; высказывалось же в научно-популярной литературе предположение, что пирамиды — это следы пребывания на Земле инопланетян. Таким образом, Зона — это не чисто мысленное фантазматическое пространство, в котором сталкиваешься с правдой о самом себе (или на которое она проецируется), но (как Солярис в романе Лема) материальное присутствие, Реальное абсолютного Другого, которое несовместимо с правилами и законами нашего мира. (По этой причине, когда в конце повести герой оказывается перед золотым шаром, исполняющим желания (в фильме это чудодейственная комната), он испытывает своего рода духовное перерождение.
Происходящее с ним очень близко к тому, что Лакан называет «субъективной недостаточностью» («subjective destitution»), когда вдруг осознается полная бессмысленность наших социальных связей, теряется связь с самой нашей реальностью, внезапно утрачивается способность понимать других людей, действительность предстает беспорядочным набором форм и звуков, и тогда мы более не способны сформулировать свое желание.) В «Сталкере», так же как и в «Солярисе», Тарковский прибегает к «идеалистической мистификации», он избегает столкновения коренной непохожести бессмысленной Вещи, обращая/ретранслируя встречу с Вещью во «внутреннее путешествие» человека к истине. Несовместимость между нашим и внеземным миром выражена уже в названии повести: находящиеся в Зоне странные предметы, которые возбуждают любопытство людей, вполне вероятно, являются лишь сором, отбросами, оставленными инопланетянами после краткого пребывания на Земле, вроде того мусора, что оставляют некоторые группы лиц после пикника в лесу поблизости от шоссе…
Показанный Тарковским пейзаж (разлагающиеся отходы человеческой цивилизации, выброшенные за ненадобностью) в повести описан именно так, каким его предположительно видели прибывшие инопланетяне; что нам кажется чудом, встречей с удивительным миром, который выше нашего понимания, на самом деле всего лишь обычный мусор, оставленный пришельцами из космоса. Для граждан распавшегося Советского Союза слово «зона» вызывает пять (по крайней мере) ассоциаций — Зона как: 1) ГУЛаг, т. е. огороженная лагерная территория для заключенных; 2) зараженная территория, ставшая необитаемой в результате технологической (биохимической, ядерной) катастрофы, например Чернобыль; 3) заповедная территория, где живет номенклатура; 4) чужая территория, на которую допуск запрещен (например, Западный Берлин в центре ГДР); 5) место падения метеорита (Тунгуска в Сибири). Разумеется, вопрос: «Так что из этого действительно соответствует понятию Зоны?» ошибочен и неправомерен, при всей неопределенности главное здесь то, что речь идет о находящемся по ту сторону границы, а конкретное содержание в каждом случае может быть различным. Фильм «Сталкер» превосходно демонстрирует эту парадоксальную логику границы, отделяющей нашу повседневную реальность от фантазматического пространства. В «Сталкере» фантазматическим пространством является таинственная «зона», запретная территория, где происходят невероятные вещи, где осуществляются сокровенные желания, где можно найти технологические предметы, еще не изобретенные в нашем земном мире, и т. д. Только преступники и авантюристы осмеливаются с риском для жизни проникать во владения фантазматического Другого. Определяющая роль самой границы как раз и допускает материалистическое толкование произведения Тарковского: таинственная Зона действительно ничем не отличается от нашей обычной реальности, ауру тайны ей придает лишь граница, т. е. то обстоятельство, что Зона обозначена как недоступная и запретная. (Неудивительно, что, когда герои наконец попадают в чудодейственную комнату, они не обнаруживают там ничего особенного или странного. Сталкер умоляет их не рассказывать об этом людям, живущим за Зоной, чтобы не лишать их радужных иллюзий.) Короче говоря, обскурантская мистификация состоит в том, что перевернут истинный порядок причинности: Зона запретна не потому, что обладает определенными свойствами, которые «слишком отличны» от нашего привычного восприятия реальности, а проявляет эти свойства потому, что запретна. В сущности, происходит формальное изъятие части реального из нашей повседневной реальности и объявление ее запретной Зоной. А вот что говорил сам Тарковский: «Меня часто спрашивают: что собой символизирует Зона. Возможен только один ответ: Зоны не существует. Сам Сталкер придумал ее. Он выдумал Зону, чтобы иметь возможность приводить сюда тех, кто несчастлив, и внушать им уверенность в осуществление надежды. Комната, исполняющая желания, — тоже его выдумка, еще один вызов материальному миру. Эта выношенная им идея равносильна акту веры»[9]. Гегель подчеркивал, что в трансцендентальной сфере, за порогом чувственного восприятия нет ничего, кроме того, что сам субъект привносит туда, заглядывая в эту область. В чем же разница между Зоной (в фильме «Сталкер») и планетой Солярис? Если обратиться к Лакану, то она легко определима: это оппозиция двух крайностей, избыток (превышение) Вещества (материала) по отношению к символической сети (Вещи, которой нет места в этой сети, которая ускользает из-под ее власти) и избыток (пустого) Места по отношению к веществу, составляющим его элементам (Зона — это чисто структурная пустота, образованная/обозначенная символическим ограждением; за этим ограждением, в Зоне, нет ничего, кроме точно таких же вещей, как и за ее пределами). Данная оппозиция символизирует оппозицию между стремлением и желанием: Солярис — это Вещь, действующее вслепую воплощение либидо, тогда как Зона — это пустота, которая поддерживает желание. Зона и Солярис совершенно разными способами устанавливают контакт с либидозной экономикой субъекта: в центре Зоны имеется «чудодейственная комната», место, где осуществляются желания добравшегося туда субъекта, а Вещь-Солярис вместо исполнения желаний приблизившихся к нему субъектов являет им травматическую сущность их фантазий, синтом, который инкапсулирует их отношение к jouissance (наслаждению) и которому они не поддаются в повседневной жизни. Некоторый фундаментальный тупик в «Сталкере» совсем не такой, как в «Солярисе»: в «Сталкере» он заключается в невозможности (для нас, испорченных, рефлектирующих, скептических современных людей) достичь чистой веры, непосредственного выражения желаний: комната в центре Зоны пуста и, когда попадаешь в нее, оказываешься не способен сформулировать желаемое. Проблема Соляриса, напротив, в сверхудовлетворении: желания осуществляются/материализуются даже прежде, чем думаешь о них. В «Сталкере» никак не достигается уровень чистой, наивной веры; в «Солярисе» мечты/фантазии реализуются заранее в психотической структуре ответа, который опережает вопрос. По этой причине в «Сталкере» центральной становится проблема веры: комната исполняет желания, но только тех, кто искренне верует, со всей непосредственностью. Когда же три героя фильма наконец добираются до порога комнаты, они боятся войти в нее, потому что не обнаруживают в себе достаточно сильной страсти или желания (по словам одного из них, проблема заключается в том, что комната исполняет не то, что кажется желаемым, а действительное желание, о котором можно и не подозревать). Таким образом, уже в «Сталкере» заявлена тема, которая получит развитие в двух последних фильмах Тарковского — «Ностальгия» и «Жертвоприношение»: возможно ли в наше время обрести непосредственность чистой веры, пройдя испытание или принеся жертву. Герой фильма «Жертвоприношение» Александр живет со своей большой семьей в уединенном коттедже в шведской сельской местности (вариант русской дачи, которая внедрилась в сознание героев Тарковского). Празднование его дня рождения нарушает ужасная новость о начавшейся ядерной войне между супердержавами. В отчаянии Александр обращается с молитвой к Богу, обещая пожертвовать ему самое дорогое, что у него есть, лишь бы не было войны. Война «предотвращена»; в конце фильма Александр во исполнение данного обета поджигает дорогой его сердцу дом и его забирают в психиатрическую лечебницу… Тема искреннего душевного порыва, сколь бы несуразным он ни казался, придающего смысл нашей земной жизни, становится основной в двух последних лентах Тарковского, снятых за границей; в обеих подобный поступок совершает один актер (Эрланд Йозефсон), сыгравший в «Ностальгии» старого безумца Доменико, который публично совершает акт самосожжения, и героя фильма «Жертвоприношение», сжигающего свой дом — самое дорогое, что у него есть. Принесение бессмысленной жертвы можно рассматривать как поступок человека, страдающего навязчивым неврозом, который твердо уверен, что, если он совершит это (принесет жертву), катастрофу (в «Жертвоприношении» речь идет о гибели мира в ядерной войне) можно будет предотвратить или приостановить. Подобное поведение проистекает из известного невроза навязчивого состояния: если я не сделаю этого (не подпрыгну два раза на месте, не сделаю рукой магического знака и т. п.), произойдет нечто плохое. (Детская природа одержимости идеей жертвенности представлена в фильме «Ностальгия», когда герой, следуя предписанию погибшего Доменико, несет горящую свечу от края до края спущенного бассейна в надежде спасти мир.) Как известно из психоанализа, постоянное ожидание грядущих опасностей связано с психическими аспектами jouissance. Тарковский полагает, что подлинность искупительного жертвоприношения в том, что это «бессмысленный», иррациональный поступок, бесполезная трата или ритуал (вроде перехода через спущенный бассейн с горящей свечой или поджога собственного дома). По его убеждению, только такой спонтанный порыв, где отсутствует всякая рациональная мотивировка, может дать нам возможность снова обрести истинную веру, спасти нас, исцелить современное человечество от поразившего его духовного недуга. Субъект у Тарковского готов на свою кастрацию (отказ от самого себя, собственного рассудка, добровольное принятие состояния детского «слабоумия», подчинение бессмысленному ритуалу), преисполненный решимости освободить Большое Другое: подобное возможно совершить только действием, идущим вразрез здравому смыслу, «иррациональным» поступком, которым субъект может спасти глубинный всеобщий смысл мира. Если выразить идею жертвенности у Тарковского, прибегнув к хайдеггеровской инверсии, она будет представлять собой следующее: высший смысл принесения жертвы — это принесение в жертву смысла как такового. Весьма знаменательным представляется то, что жертвуемым (сжигаемым) объектом в финале фильма «Жертвоприношение» становится главный объект фантазматического пространства Тарковского — деревянный дом, символизирующий безопасность и глубинную связь с землей; по одной этой причине произведение, ставшее для режиссера последним, как бы подводит определенный итог его творчества. Не есть ли это своего рода «опровержение фантазии», отречение от основного элемента, чье магическое появление в чужеродном окружении (поверхность далекой планеты, итальянский пейзаж) в конце фильмов «Солярис» и «Ностальгия» давало истинную формулу конечного фантазматического единства? Нет, потому что отречение служит нуждам Большого Другого и искупительный жертвенный огонь должен вернуть духовный смысл жизни. Тарковский избегает низкопробного религиозного обскурантизма тем, что лишает сцену жертвоприношения всякого пафоса и торжественного «величия», изображая происходящее неумелым, несуразным деянием (в «Ностальгии» Доменико никак не удается зажечь огонь, чтобы сгореть в нем, прохожие не обращают внимания на его самосожжение; «Жертвоприношение» заканчивается комическим шествием людей, возвращающихся из больницы после того, как героя забрали в психиатрическую лечебницу, — сцена напоминает детскую игру в салочки). Можно, конечно, объяснить подобный подход намерением показать, что обычные люди, вовлеченные в круговерть повседневности, не способны оценить трагическое величие важного и решающего жизненного акта. Отчасти Тарковский выступает здесь продолжателем давней русской традиции, ярким примером которой является «Идиот» Достоевского. Примечательно, что режиссер, фильмы которого в другом отношении полностью лишены юмора, прибегает к пародии и сатире именно в священнодейственных сценах (так же снята знаменитая сцена распятия в картине «Андрей Рублев», перенесенная в русский зимний пейзаж, которую разыгрывали плохие актеры с нелепым пафосом и проливая слезы)[10]. Не означает ли это, если прибегнуть к альтюссеровским формулировкам, что существует некое измерение, в котором кинематографическая текстура Тарковского разрушает вполне определенный идейный замысел режиссера или, по крайней мере, дистанцируется от него, раскрывая его неосуществимость и обреченность на провал? Чем же фальшива идея жертвенности у Тарковского? А главное, ЧТО есть принесение жертвы? В самом элементарном смысле понятие жертвования подразумевает обмен: я предлагаю Другому что-либо для меня дорогое с тем, чтобы получить от него взамен нечто более для меня существенное (первобытные племена приносили в жертву животных или даже людей с тем, чтобы боги ниспослали им дождь, помогли победить в сражении и т. п.). На следующем, более сложном, уровне жертвоприношение понимается как действие, непосредственно не связанное с выгодным обменом с Другим, которому приносится жертва; главным здесь является убежденность в существовании некоего Другого, который способен предпринять (или не предпринять) ответное действие на мольбы, сопровождаемые жертвоприношением. Даже если Другой не выполняет моей просьбы, я все же пребываю в уверенности, что он есть и, быть может, в следующий раз его ответное действие окажется иным: окружающий мир, включая все беды, которые могут выпасть на мою долю, не бессмысленный, вслепую действующий механизм, но партнер в возможном диалоге, оттого даже неблагоприятный результат воспринимается как содержательный ответ, а не как сфера неразумной случайности… Лакан в своей психоаналитической теории идет еще дальше. По его утверждению, понятие жертвоприношения подразумевает действие, узаконивающее отрицание бессилия Большого Другого; иначе говоря, субъект приносит жертву не для собственной выгоды, а чтобы заполнить нехватку в Другом, подтвердить видимость всемогущества Другого или, по крайней мере, его неизменность. В неопубликованном семинаре о неврозе страха (1962/63, занятие от 5 декабря 1962 года) Лакан рассматривал, как истерия страха соотносится с коренной нехваткой в Другом, когда Другой оказывается несовместимым/вычеркнутым: истерический невротик ощущает нехватку в Другом, его бессилие, непостоянство, фальшивость, но он не готов пожертвовать часть себя, чтобы дополнить Другого, восполнить его недостаточность. Этот отказ принести жертву подкрепляет вечные сетования истерического невротика-женщины, что Другой так или иначе манипулирует ею и эксплуатирует ее, использует ее, лишает того, что наиболее дорого ей… Однако это не подразумевает, что истерический невротик отрицает свою кастрацию. Истерический невротик не уклоняется от кастрации (он не психотик или извращенец, т. е. он вполне приемлет свою кастрацию), он только не хочет «функционализировать» ее, поступить в услужение к Другому, т. е. он воздерживается «делать себе кастрацию того, что дополнит недостаточность Другого, иначе говоря, нечто определенного, что будет гарантией функционирования Другого». (В отличие от истерика извращенец легко идет на самопожертвование, т. е. он готов служить объектом-орудием для заполнения недостаточности (нехватки) в Другом; по словам Лакана, извращенец «преданно жертвует собой для jouissance Другого».) Фальшивость принесения жертвы заключается в исходной предпосылке: я действительно обладаю, заключаю в себе ценный ингредиент, которого жаждет Другой и который призван восполнить его недостаточность. Конечно же, при внимательном рассмотрении отказ истерического невротика обнаруживает свою двусмысленность: я отказываюсь принести в жертву нечто (the agalma) от самого себя, ПОТОМУ ЧТО МНЕ НЕЧЕМ ЖЕРТВОВАТЬ, потому что я не в состоянии заполнить эту недостаточность. Следует всегда иметь в виду, что, по утверждению Лакана, конечная цель психоанализа состоит не в том, чтобы позволить субъекту принять необходимость принесения жертвы («принять символическую кастрацию», отказаться от незрелой нарциссической привязанности и т. д.), а в том, чтобы дать ему возможность противостоять страшной притягательности жертвоприношения — притягательности, которая, разумеется, есть не что иное, как суперэго (Сверх-Я). Жертвоприношение, в конечном счете, есть действие, при помощи которого мы стремимся компенсировать чувство вины, налагаемой предписанием невыносимого суперэго (упоминаемые Лаканом «темные боги» («obscure gods») — другое название для суперэго). Исходя из этого, можно видеть, в каком именно смысле проблематика двух последних фильмов Тарковского, сосредоточенная на идее жертвы, фальшива и обманчива. Хотя, несомненно, сам Тарковский горячо бы возражал против подобного утверждения, непреодолимое влечение его героев к совершению бессмысленного жертвенного поступка обусловлено особой ролью суперэго.

Статья. Отто Кернберг «ПРЕРЫВНОСТЬ ОТНОШЕНИЙ»

Способность к прерывности отношений, описанная Брауншвейгом и Фейном (1971, 1973), а также Андрэ Грином (1986, 1993), имеет корни в прерывистости отношений между матерью и младенцем. Согласно Брауншвейгу и Фейну, когда мать возвращается к отцу в качестве сексуального партнера, становясь недоступной для ребенка, он в конце концов осознает этот факт. В идеале женщина должна легко и быстро менять две роли: быть нежной, тонко эротичной и любящей мамой для ребенка и эротичным, сексуальным партнером для мужа. И ребенок бессознательно идентифицируется с ней в обеих ролях. Прерывность в общении с матерью является самым ранним источником фрустрации и желания, стремления у ребенка. Также через идентификацию с матерью возникает способность младенца и ребенка к прерывистости его близких отношений. Согласно Брауншвейгу и Фейну, аутоэротизм младенца проистекает из повторяющейся смены удовлетворения фрустрацией в его или ее желании слиться с матерью: мастурбация может представлять собой объектные отношения до того, как она станет защитой против таких отношений. Андрэ Грин рассматривает эту прерывность в качестве основной характеристики человеческого функционирования как в норме, так и в патологии. Прерывистость в любовных отношениях, предполагает он, предохраняет отношения от опасного слияния, в котором агрессия стала бы преобладающей.
  Эта способность к прерывности отношений проигрывается мужчинами: отделение от женщины после сексуального удовлетворения представляет утверждение автономии (в основном, нормальная нарциссическая реакция на уход матери) и обычно неправильно понимается – по большей части женщинами. Это нашло отражение в культурном клише, что у мужчин меньше способностей, чем у женщин, для установления отношений с зависимостью. У женщин такое прерывание обычно реализуется во взаимодействии с младенцами, включая эротический фактор такого взаимодействия. В результате у мужчин возникает ощущение брошенности: бытует мнение – теперь уже среди мужчин – о несовместимости материнских функций и гетеросексуального эротизма у женщин.
   Как указывает Альберони (1987), разница между мужчинами и женщинами в их способности выносить прерывистость также иллюстрируется их способами разрыва любовных отношений: женщины обычно прекращают сексуальные отношения с мужчиной, которого они больше не любят, и устанавливают строгую границу между старой любовью и новой. Мужчины же обычно могут продолжать сексуальные отношения с женщиной, даже если их эмоциональная привязанность сосредоточена на ком-либо еще. Таким образом, они обладают большей способностью выносить разрыв между эмоциональными и эротическими отношениями и по-прежнему испытывать эротическую привязанность к женщине в реальности и фантазиях в течение многих лет, даже при отсутствии реальных отношений с ней. Разрыв между эротическим отношением и нежностью к женщинам у мужчин отражается в дихотомии “мадонна-проститутка”, это их наиболее типичная защита против непрекращающихся бессознательных, запретных и желаемых эдиповых отношений с матерью. Но помимо такой диссоциации глубинные доэдиповы конфликты с матерью всплывают на поверхность в первозданном виде в отношениях мужчины с женщиной, мешая развитию способности быть глубоко преданным ей.
  Для женщин, которые уже один раз сместили преданность с матери на отца в раннем детстве, проблемой является не неспособность посвятить себя зависимым отношениям с мужчиной, а скорее неспособность вынести и принять свою собственную сексуальную свободу в отношениях. В противоположность мужскому представлению о фаллической генитальности, существующему с раннего детства и развивающемуся в контексте бессознательной эротизации в диаде мать-ребенок, женщинам приходится вновь открывать первоначальную вагинальную сексуальность, бессознательно подавляемую в отношениях мать-дочь. Можно сказать, что мужчины и женщины вынуждены постоянно обучаться, чтобы быть готовыми установить любовные взаимоотношения; для мужчин это развитие доверительных отношений, для женщин – достижение сексуальной свободы. Очевидно, существуют важные исключения из этого пути развития, такие как патология нарциссизма у женщин и тяжелая форма комплекса кастрации любого происхождения у мужчин. Прерывность в любовных отношениях также усиливается взаимной проекцией диктата Супер-Эго. Проецирование на сексуального партнера садистических аспектов инфантильного и/или эдипова Супер-Эго может привести к мазохистскому подчинению и нереалистичным, садомазохистским искажениям в отношениях, но также и к протесту против проецируемого Супер-Эго, особенно с помощью временных разъединений, характеризующих нормальную прерывистость в любовных отношениях. Яростное отвержение или нападки на объект, которому приписывается виновность, может привести к временному освобождению от проецируемого, садистического Супер-Эго. Такое освобождение, как ни парадоксально, позволяет восстановить любовные отношения. Центральная функция прерывности объясняет, почему некоторые пары способны к прочным и продолжительным совместным отношениям вопреки или благодаря отыгрыванию агрессии и насилия в их любовной жизни.
  Если грубо классифицировать неорганическую психопатологию как невротическую, пограничную, нарциссическую и психотическую категории, то партнеры, подпадающие под эти категории патологии, могут устанавливать различную степень равновесия, стабилизирующую их взаимоотношения и позволяющую им отыгрывать свой “сумасшедший мир”, контейнированный защитной прерывностью. К примеру, мужчину-невротика с обсессивной личностной организацией, который женился на женщине с пограничным уровнем нарушений, может приводить в бессознательный восторг ее бурное свободное выражение сильных агрессивных реакций. Она защищается от реальных и тяжелых последствий такого неистового самовыражения с помощью отгораживания и рассматривает это как нечто вполне естественное в супружеских отношениях. Ее муж может успокаивать себя тем, что хорошо умеет сдерживать свои эмоции, которые он бессознательно боится выпустить наружу. Но другая пара с аналогичной патологией может разрушиться, поскольку обсессивный мужчина не способен вынести такую “сдержанность”, а пограничная женщина не может выдерживать преследующую природу, как она это переживает, рационального упорства и последовательности своего обсессивного мужа. За долгие годы совместной жизни интимность пары может либо усилиться, либо нарушиться из-за отыгрывания определенных бессознательных сценариев, что отличается от периодического отыгрывания обычных диссоциированных прошлых бессознательных объектных отношений. Эти специфичные, пугающие и желаемые, бессознательные сценарии постепенно выстраиваются с помощью накопленного эффекта диссоциативного поведения. Такое отыгрывание может со временем стать чрезвычайно деструктивным, порой просто из-за того, что вступают в действие цепные реакции, поглощающие любовные отношения пары помимо их желания и способности противостоять им. Здесь я имею в виду эдиповы сценарии, представляющие собой вторжение в отношения пары исключенной третьей стороны в качестве основной прерывающей силы, а также различные воображаемые близнецовые отношения, выступающие как деструктивный центростремительный поток или отчуждающая сила. Давайте поговорим о подобных взаимоотношениях. Нарциссические конфликты проявляются не только в бессознательной зависти, обесценивании, избалованности и изолированности, но также в бессознательном желании дополнить себя любимым партнером, относясь к нему как к воображаемому двойнику.
   Дидье Анзье (1968), продолжая разработку книги Биона (1967), описал бессознательный выбор объекта любви как гомосексуальное и/или гетеросексуальное дополнение себя самого: гомосексуальное дополнение в том смысле, что отношение к гетеросексуальному партнеру строится как отношение к зеркальному образу “Я”. И любая сторона в партнере, не вписывающаяся в эту дополняющую схему, не принимается. Если подобное неприятие включает сексуальный аспект партнера, это может привести к жесткому сексуальному сдерживанию. За такой нетерпимостью к чужой сексуальности скрывается нарциссическая зависть к другому полу. В противоположность этому, если избирается гетеросексуальный двойник, бессознательная фантазия завершенности как объединения двух полов в один может способствовать укреплению отношений. Бела Грюнбергер (1979) впервые обращает внимание на то, что в бессознательных фантазиях нарциссические личности представляют себя двуполыми. Неоднократно замечалось, что после долгих лет совместной жизни партнеры начинают походить друг на друга даже физически. Наблюдателей часто приводит в изумление, как удалось двум таким похожим людям найти друг друга. Нарциссическое удовлетворение в таких близнецовых отношениях, вступление в супружеские отношения, так сказать, объекта любви с нарциссическим удовлетворением, оберегает пару от активации деструктивной агрессии. При менее благоприятных обстоятельствах такие близнецовые отношения могут перерасти в то, что Анзье (1968) называл “оболочкой” (кожей) пары – требования полной и постоянной интимности, поначалу принимаемой за интимность любви и в конце концов превращающейся в интимность ненависти. Постоянные вопросы типа “Ты все еще любишь меня?”, отражающие потребность в сохранении общей кожи, противостоят утверждению “Ты всегда со мной так поступаешь!”, которое является сигналом качественных перемен и означает переход отношений под общей кожей от любви к пресыщению. Только мнение другого человека действительно может дать безопасность и душевное здоровье, и это мнение может сместиться с непрерывного потока любви в точно такой же непрерывный поток ненависти. Бессознательно проигрываемые перспективные сценарии могут запускать фантазии, в которых исполняются желания, включающие чувство бессознательной вины, отчаянный поиск выхода из ужасных, бесконечно повторяющихся травматических ситуаций и случайное вмешательство цепной реакции, разрушающей самый ход сценария.
   Например, женщина истерического склада, с эдиповой фиксацией на идеализируемом отце и сильным подавлением сексуального влечения к нему, выходит замуж за человека с нарциссической личностной структурой и сильным бессознательным чувством обиды на женщин. Его выбор жены произошел по типу гетеросексуального близнеца, с бессознательным расчетом на полное подчинение с ее стороны и потакание его нарциссическим тенденциям. Ее сексуальная подавленность препятствовала его нарциссическим тенденциям и побудила его искать сексуальных связей на стороне; ее разочарование в эдиповом отце поначалу привело к бесплодному мазохистскому подчинению мужу, а позднее к мазохистскому сексуальному удовлетворению от любовной связи с запретным мужчиной. Это заставило оставленного в стороне мужа осознать, насколько сильно он зависит от нее, и отказаться от прежнего обращения с ней как с рабыней. Ее же сексуальность, пробудившаяся и раскрывшаяся в полной мере в процессе угрожающих, но бессознательно разрешенных отношений (поскольку они носили внебрачный характер), послужила причиной принятия собственной генитальной природы сексуальности. Муж и жена посмотрели на свои отношения по-новому, с учетом лучшего понимания потребностей друг друга. Надо признать, что и муж, и жена прошли курс психоанализа и, возможно, без соответствующего лечения не смогли бы наладить своих отношений. Муж испытывал бессознательную потребность провоцировать жену играть роль отвергающей его матери, ретроспективно оправдывая свое обесценивание ее и поиск новой идеализируемой женщины. Жена бессознательно желала подтвердить недоступность и предательство отца и заплатить определенную цену за социально опасную ситуацию как необходимое условие сексуальной связи с мужчиной, который не был ее мужем.

Статья. Эрик Лоран. Психоз, или радикальная вера в симптом

материал с сайта

 

Данный текст представляет из себя перевод английской транскрипции “Представления Темы Одинадцатого Конгресса Новой Лакановской Школы, Афины 2012”, который давался на французском языке на конгрессе НЛШ в Тель-Авиве, 17 июня 2012 года.

Как оказалось, этот текст Лорана доступен в другом переводе в 3 номере Международного Психоаналитического Журнала за 2013 год. 

 

Что мы называем “психозом”? Этот вопрос и является темой моего вступления к тому, что будет развито в подготовительной работе этого Конгресса так, чтобы в последствии пережить собственное скандирование в течении самого Конгресса. Я предлагаю заняться исследованием того, каким образом мы в своей сегодняшней практике считываем то значение, которое слово “психоз” несёт в психоанализе.

Психоз и Дискурс

В психоаналитической практике нас интересует то, посредством каких дискурсивных формаций субъект, обретая опору в собственном симптоме, вписывает себя, хоть всегда и не полностью, в общепризнанный дискурс, в то, что мы называем цивилизацией. Фрейд мыслил симптом в его противостоянии с цивилизацией. Для него симптом был формой альтернативной социальной связи. Он говорил, что симптом начинается с двух людей, в сексуальной связи с партнером, что он противостоит общепринятым идеалам цивилизации. Симптом — это личный, отличный от обиходного, язык.

Лакан пришел к сомнению в отношении вопроса об исключительной целостности цивилизации. Она состоит из нескольких дискурсов, которых, по меньшей мере, четыре: господский дискурс, университетский дискурс, истерический дискурс и дискурс аналитический, — все они представляют из себя различные вариации того, каким образом расщепленный в Другом субъект может быть соотнесён с его jouissance, объектом а . К этому разнообразию может быть добавлен еще один дискурс, который причиняет столько беспокойства каждому из упомянутых ранее — это капиталистический дискурс, в котором у руля оказывается объект а, самостоятельно осуществляющий перераспределение возможных комбинаций. Симптом следует понимать как то, что всегда оказывается лишь частично вписано в дискурсы.

Тема “психоза” перешла к нам в наследство от психопатологии классической клиники, стремившейся в течении 19ого века и первой трети 20ого описать различные формы ”безумства”. Таким образом, психоз, несмотря на его функционирование в новой систематизации, является старым понятием. Клиника осмотра, расширенная клиникой выслушивания, прежде чем обрести четкие очертания оперировала бесконечным множеством безумств и маний, что продолжалось до тех пор, пока Крепелин не ввёл свою систематизацию, отделив одни расстройства (паранойю, шизофрению, а также парафрении) от других (мании и меланхолии). Последними обновлениями этой клиники можно назвать психический автоматизм Клерамбо (Франция) и сенситивную паранойю Кретчмера (Германо-язычная зона). Мы видим следы того, вокруг чего велась полемика Ясперса/Клерамбо, и эра чего завершилась в 1952 году диссертацией Лакана .

Фрейд использовал понятие “психоза” подобно тому, как Крепелин определял парафрению формой позитивного дискурса. Фрейд мыслил его как попытку выстраивания мира в момент отсутствия поддерживавших его убеждений . Фрейд создавал психоаналитический дискурс опираясь на веру в трагическое измерение Эдипа, которым, по его утверждениям, регулировались взаимоотношения либидо и jouissance в обиходном дискурсе пост-викторианского мира, из которого был рождён психоаналитический дискурс. Трагедии 19 века, не только реальные, но и описанные в литературных произведениях Гюго, Стриндберга, Ибсена, чьи голоса всё ещё доносятся до нас, — они определили эпическую форму того момента цивилизации, в котором господство запрета определяло идеальный горизонт дискурса. Трагедии и великие романтические эпопеи девятнадцатого века определили форму социальной связи. И мы всё ещё остаёмся чувствительны к этому, также как и к музыкальным трагедиям, поскольку оперы как Верди, так и Вагнера всё ещё популярны по всему миру. Благодаря этим литературным жанрам, определившим форму социальной связи, автор обрел черты демиурга, существа особого, священника едва зарождающейся религии, во что в течении некоторого времени верил даже Ницше.

Фрейд демократизировал трагическое измерение 19ого века, предположив, что обычным делом субъекта того времени было воплощение трагедийного измерения его мира. Эдипов комплекс, будучи банальной и обычной трагедией для всех и каждого, определял столкновение отца и сына в их радикальном неопознании. Фрейд придал эпическую форму этой банальной трагедии, что, по подозрениям Лакана, было вызвано захваченностью Фрейда открытием “фактичности” отцовства в то время . Коллапс старого режима и поддерживаемой им веры в Отца, вместе со скоплением в индустриальных мегаполисах ранее не смешивавшихся форм родства, — всё это в итоге привело к обнаружению самовольной природы Отца. Обычная трагедия Эдипа определила общую форму дискурсов, основанных на структурах родства, одновременно с актуализацией классифицирующего предприятия современной Фрейду психиатрии.

Фрейд понимал психоз как форму продуктивного дискурса, поддерживающего усилия субъекта, у которого не сложилось ни с верой в отца, ни с обычной трагедией (Эдипа), и соответствующего тому клиническому полю, которое только что было систематизировано психиатрией. Но такое балансирование между одним и другим не может длиться вечно. Во-первых, психиатрия посредством замалчивания сама дистанцировалась от учёта основных составляющих психоза и продуктивных форм этого дискурса, сведя всё это к внутрителесному, ввиду смещенного положения психиатрии в медицине, а также смещенного положения медицины в науке. В случае психоанализа, по причинам структурного характера психоз был дистанцирован от эпической формы психического конфликта (очередного имени обычной трагедии), и потому был обращен к такой форме, в которой “внешняя оболочка симптома” 5 влияла на влечение и наслаждение, к такой форме, которая необязательно отмечена конфликтностью. Наше же теперешнее положение определяется этой двойной дистанцированностью, что и позволяет нам сегодня обратиться к прочтению того, в какой мере то, что лежит в основе вопроса о психозе, это двойное лицо клинического феномена (вера в Имя-Отца и в симптом), может быть подвергнуто пересмотру?

Отцовская Метафора, I и II

В теории Лакана, в классическом периоде его учения, самобытность и производительный характер психоза определялись в противопоставлении “нормальному функционированию” отцовской метафоры. Из банальной трагедии Эдипа Лакан извлекает структуру, в которой Имя-Отца оказывается оператором действующим на основании загадочности (для ребёнка) желания матери. Имя-Отца выступает гарантией, поскольку феномен означивания прописан в языке с помощью фаллического значения .

2

Психоз, будучи производительной формацией, случается, когда Имя-Отца больше не играет роль оператора. Он вскрывает факт того, что jouissance не может быть размещено в языке, и что именно тело субъекта является местом наслаждения, которое не может быть символизировано в значении phi, местом наслаждения влечения, делокализированного вне эрогенных зон.

Jouissance, которое нельзя отринуть, навязывает себя, и в то же время, себя навязывают слова, неизъяснимые явления, неизвестные знаки и незнакомые сообщения, которые сближаются к субъекту таким образом, что обнаруживается невозможность конъюкции наслаждения и нового Другого. Повседневный язык обретает новые черты.

Лакан описывает учреждающую язык стабилизацию отношений означающего и означаемого, для чего он пользуется положениями лингвистики Якобсона, позволяющей преодолеть ложное единство знака у Соссюра, объединяя знаки и сообщения, не только посредством кода, что позволяет производство сообщений, но и посредством эффектов возвращения сообщений в коде 7.

Коды сообщений и сообщения кодов производятся в лингвистике речи-в-действии, в которой сам факт речи, сами речевые акты психотического субъекта, меняют используемый им язык до такой степени, что новый язык, преобразованный речевым актом, способен принять в свой оборот бессмысленные сообщения, функционировавшие ранее вне любых норм . Выводы столь радикального подхода к феномену психоза, а также к клиническому опыту обретаемого психотическим субъектом эффекта, позволили Лакану обобщить его концепт Имени-Отца придав ему множественную форму, что было продемонстрировано Жаком-Аленом Миллером в его объёмном комментарии о том пути, что был пройден от первой отцовской метафоры у Лакана к второй, где от множественной формы Имен-Отца происходит переход к самому языку, способному распоряжаться феноменом наслаждения .

В этом смысле, вторая отцовская метафора у Лакана является распространением отдельного психотического усилия на всё поле клинической практики. У психотического субъекта мы также может научиться тому, каким образом невротический субъект формирует язык из своего симптома, а также что его симптом является следствием обеих отцовских метафор.

Вторая отцовская метафора, в которой сам язык занимается формированием попыток именования наслаждения, в теоретическом ракурсе нахожится ближе к идеям Хомского, а не Якобсона. Универсальный принцип места Другого определяет попытки именовать это наслаждение. Хомский пользовался для описания этой попытки понятием разъясняющей метафоры. Он утверждал, что можно гарантировать таксономию всех рыб, установить принцип эволюции от ископаемых и описать все изменения вида, но если вы не понимаете гидродинамики, то вам никогда не понять и того, почему все рыбы стремятся к обретению формы подобной акуле. Можно сказать, что Хомский стремился обнаружить гидродинамику языку, но не справился с этой задачей. Он смог учесть границы этой задачи, но, если уж на то пошло, достоинством его теории языкового органа является соединения языка с телесностью.

Для нас же, этой устанавливающей порядок языка гидродинамикой является путь сближения субстанции наслаждения с самим языком. То, чему мы научились у психотика в его исключительных достижениях, Лакан распространил на всё поле клинической практики. Существует реальное структур, погруженное в этот особый способ использования, которым, после Лакана, и определяется поле нашей практики и опыта. Да, “значение — это использование”, пользование именованием наслаждения. Сам язык становится, нет, не местом мечты Хомского об универсальном принципе, но местом общей неопределённости. Лакан не проводит разделения порождающих структур синтаксиса, семантики и прагаматики. Он занимается неопределённостью на синтаксическом уровне,  неопределённостью на уровне означивания и неопределённостью на уровне прагматики.

То, чем занимаемся мы, лежит похоже на более глубоком уровне стремлений к классификации. Этот парадокс имеет место по причине того, что мы приняли на вооружение слово “психоз” в то время, когда в дискурсах уже начала проявляться новая систематичность, новая классификация. Учение Лакана обратило этот подход в сторону указания пути, на котором, подобно тому что мыслим всё множество неопределённостей на уровне не принципов, но Другого, на котором в каждом отдельном случае мы понимаем насколько субъект неклассифицируем. Les inclassables de la clinique — так Жак-Ален Миллер назвал один из наших прошлых конгрессов . Неклассифицируемыми случаями клиники и отмечена ту работа симптома, пролегающего вне типичных форм, которой определяется своеобразность субъекта.

Таков предел “Джойса-Синтома”, который является одновременно и именем собственным (“Джойс”), и именем нарицательным (“синтом”). Джойс-Синтом в работе Лакана сопряжён со своеобразностью писательского узла Джойса. Жак-Ален Миллер утверждал, что сублимация Джойса не является сублимацией бессознательного, которая транслирует истину бессознательного, но истиной, предоставившей место знанию. Прочтите Улисса, и вы увидете, что анекдот Эдипа в случае Джойса бесполезен. Обратившись к этому множеству его биографий, вы сможете обнаружить, что всё прочитанное Джойсом, его стремление основать новую литературу и стать новым пророком своего языка, — весь его труд, выраженный в его работах и сообщениях, привел к подрыву самого языка. Не имея ничего общего с возвращением сообщений в коде у Якобсона, этот переворот Джойса привёл к тому, что сегодня можно заявить, что после Джойса английский язык умер.

Но эта смерть была бы преувеличением: язык умер и потом был воскрешён, хотя и преображённым. Литература испытавшая “эффект Джойса” преобразилась, пересоздав мир своих символов , хотя это преображение и отличается от оного в случае языка. Филипп Солерс пишет “Рай”, после которого на некоторое время замолкает, чтобы позже написать “Женщин”. Перерожденная заново после Джойса литература оказалась поглощена диалогом Молли Блум, она возвращается к нему по самым разным причинам, и сейчас она занята вписыванием вопроса женственности среди первых пунктов списка тех загадок, которые ей предстоит разгадать. Можно сказать, что литература исследует, вместе с психотическим субъектом, что значит быть “женщиной, которой недостаёт мужчине” .

Ординарный и Вне-Ординарный

Труд Джойса, в котором обобщенный рядовой (ординарный) статус психотической работы привёл нас к рассмотрению ординарных форм психоза, уже никоим образом не экстраординарных и отличных от банального трагедийного измерения, проявляется на стороне противоположной ординарной форме бредовой метафоры, а также противоположной работе определенного означивания, работе редуцирования смысла в письме, что проявляется в симптоме всех и каждого, независимо то того, прошли ли они через опыт психоанализа или же нет. У пошедшего по пути психоанализа есть шанс понять это, а в ином случае человек, вероятно, как сказал Лакан, “станет персонажем написанной собой истории”.

В нашей Клинической Секции существует рабочая программа под названием “Ординарный психоз”, в которой мы пытаемся ответить на вопрос о том, каков психотический субъект, когда психоз не был развязан? Мы начали с этого вопроса и исследования тексте Шребера как того, в чём мы разместить этот вопрос . Позже в отношении неразвязанного психоза мы пришли к пониманию того, что многое происходит в промежутке предшествующем моменту провала или же отделение чего-то. Встреча в Антибе пунктуировала это, благодаря чему была обружена форма, которую можно придать всем этим феноменам благодаря именованию включения и извлечения из Другого, что позволило определить всё поле ординарной клиники психоза, которому всё ещё предстояло быть исследованным.

Тем не менее, это поле ординарного психоза не означает, что всё отмечено психотическим. Не следует смешивать то, чему мы можем научиться у психотического субъекта (что имеет отношение ко всему полю клинического) с самой клинической категорией, превращая её в наиболее подходящую категорию нашего опыта. Ведь мы можем оказаться в ситуации подобной той, что имела место во времена Крепелина, когда около 80% госпитализированных в психиатрических клиниках считались параноиками. Тогда и ординарный психоз мы будем видеть повсюду. Ну уж нет! В данный момент это только рабочая программа, вопрос, направление, которому мы следуем, пока не поймём с чем же мы имеем дело. И, более того, наступит такой день, когда слово “психоз” будет столь рассогласованным с духом времени, что вместо него мы будет оперировать понятием “ординарного бреда”. Как заметил Жак-Ален Миллер в последнем номере Le Point , обращаясь к эразмовым интонациям Жака Лакана и Похвалы Глупости: “безумны все, или, другими словами, все бредят” . И, опять же, это не значит, что все являются психотиками, всё это есть часть нашего современного исследования того, что может для нас значить вопрос психоза сегодня, в 21 веке.

Подобно тому, как ординарный статус психоза не означает его повсеместного распространения, так и то, что мы узнали благодаря психотическому субъекту, также не приводит к упразднению отцовской метафоры. Она остаётся, хотя и претерпев определённые изменения. Существует отец более заурядного (ординарного) характера. Лакан, играя со словом pater (отец), определял такого отца, как того, кто всё ещё способен к épater, всё ещё способен впечатлять или удивлять , что, конечно же, должно происходить соответствующим образом.

Вы можете увидеть пример этому в том, что решается сегодня на выборах в Греции. Этим вечером мы узнаем победят ли в них поборники Евро или же отважный молодой Алексис Ципрас, удививший многих своей яркой риторической попыткой убедить всех в том, что он обладает решением проблемы, бог его знает действительно ли это так, но в любом случае это звучит недостаточно убедительно. Тут мы сталкиваеся с попыткой впечатлить, с попыткой, рассчитывающей на приверженность, на веру. Тот, кто впечатляет, является тем, кто показывает нам в этом мире увеличивающегося количества норм и иструкций, растущей бюрократии, и повсеместно растущей настороженности, что он может объяснить нам наш образ жизни и смерти, а также тем, кто разбирается со всем иначе, чем остальные. Такие люди принадлежат отдельной категории и занимают место в нашем исследовании того, как ординарное Имя-Отца существования преобразуется в тот момент, когда мы обретаем свой горизонт неопределимого.

В связи с этим, я хотел бы повториться о том, что журнал Новой Лакановской Школы является инструментом действующим в общественном поле. В 17 номере Hurly-Burly мы находим курс Жака-Алена Миллера по L’Autre qui n’existe pas et ses comités d’éthique уже пересмотренный и сокращенный в удивительно доступной форме, посвященный вопросу именования . Статья Яна Хакинга о различных взглядах Крипке и Путнама на именование, логически обнаруживает насколько, в действительности, последнее слово аналитической философии и современной логике полагается на такую позицию, в которой имя собственное и имя нарицательное (имя собственное и естественное понятие) сходясь вместе радикально подвергают сомнению любую попытку сведения имени к его описанию. Такое имя связывается с тем фундаментальным актом, который Крипке называет “первым крещение”[re]Kripke, S., Naming and Necessity, Blackwell, Oxford, 1980, p. 96.[/ref], с той встречей, которая напоминает нам крещение наслаждения, которое субъект переживает в первый момент как шок, а в последующий момент уже находит для него имя. Далее, согласно Крипке и Путнаму, это имя уже оперирует в сети возможных имён. Я хочу поблагодарить Эдриана Прайса, редактору журнала, который написал столь значительное вступление к статье Хакинга , а также весь коллектив редакции Hurly-Burly, за статью, которая послужила столь полезным инструментом в подготовке для этого Конгресса в Афинах.

Конец “Привилегии” в Безумии

Подытоживая сказанное, я хочу обратить ваше внимание на ординарный характер психотической деятельности, а также на факт всеобщего безумия, или же того, что безумие более не служит привилегией. Эта деятельность позволяет нам преодолеть замешательство между живыми отцами и тем, что мы называем “Отцом” в психоанализе.

Отцы более не ответственны за психоз собственных детей также, как и матери не ответственны за аутизм своих детей. Подобно тому, как наши психоаналитические коллеги, занимающиеся детским аутизмом, “вышли из шкафа” и совершили заявление, позволившее им создать иституцию, ориентированную на детей таких матерей, а также создать такое сочетание образовательного и клинического подхода, которое бы спасало этих матерей и помогало их детям, также однажды предстоит сдержанно “выйти из шкафа” и нашим коллегам, занимающимся психотическими детьми. Подобным образом, и этой модернизации нашего обращения с психозом предстоит пережить свой осторожный “выход из шкафа”. Всё это представляется мне частью того пути, в соответствии которому психоанализу следует говорить о психозе в 21 веке. Нам предстоит сбросить существующие покровы, благодаря чему диалоги с родительскими ассоциациями и с другими пользователями категории психоза смогут образовать часть общего обсуждения психоза, которому психоанализу следует способствовать более “ординарным” образом в этом столетии.

Книга. Кафка «Когда строилась Китайская стена «

Шестая тетрадь содержит также оригинальную рукопись рассказа «Когда строилась Китайская стена» (заглавие авторское). Рассказ написан в марте 1917 г. Макс Брод сообщает, что, судя по некоторым признакам, рассказ был закончен, но окончательную редакцию Кафка сжег — как и многие другие свои рукописи. Фрагмент «Императорское послание» был опубликован автором отдельно, но, как подчеркивает Брод, свое полное смысловое значение он обретает лишь в контексте всей вещи. Впервые рассказ опубликован в сборнике произведений из наследия, которому и дал заглавие, в 1931 г., фрагменты — в 1937 и 1953 гг.

 

скачать книгу

Видеолекция. Смулянский. Лакан Ликбез «Я-Идеал и публичность»

Я-Идеал представляет собой инстанцию, отвечающую за формирование «образа желания», позволяя вынести суждение о предположительном успехе реализации желания на уровне символического. Тем самым для субъекта Я-Идеал становится средством, позволяющим ему предварительно сориентироваться в желании Другого и составить представление о характере искомого им удовлетворения. В то же время это преимущество заканчивается в тех случаях, когда речь идет о желании, сексуированность которого выходит за пределы разделения полов. Данный факт позволяет приблизиться к объяснению непостижимости, которую для субъекта представляет желание персоны, в это разделение не вписывающейся, начиная с публичных лиц и заканчивая фигурой психоаналитика.

 

Статья. Дж. Милтон «Психоанализ и когнитивно-поведенческая терапия – конкурирующие парадигмы или общая почва?»

*Автор утверждает, что современный энтузиазм в отношении когнитивно-поведенческой терапии отражает наше стремление к быстрой, рациональной помощи психологическим страданиям. Конкуренция за финансирование угрожает психоаналитическому присутствию в общественном секторе. В статье сопоставляются психоаналитическая и когнитивно-поведенческая модели и подчеркивается относительно большее богатство психоаналитической парадигмы. Автор утверждает, что когнитивная модель согласуется с представлениями обычного здравого смысла, но является менее сложной и имеет меньшую потенциальную объяснительную и терапевтическую силу. Автор указывает, что аналитическая позиция всегда находится под давлением, подталкивающим к ее «коллапсу» в более простые модели, в том числе в когнитивную. Автор также утверждает, что подобный коллапс неизбежно происходит при попытке «интегрировать» две рассматриваемые модели. Когнитивная и «интегрированная» терапия, тем не менее, имеют свои преимущества: эти подходы менее интрузивны и, следовательно, более приемлемы для некоторых пациентов. В статье обсуждаются эмпирические исследования процесса и результатов когнитивной и психоаналитической терапии. Краткосрочная психотерапия обоих типов дает сходный, умеренно хороший результат, и имеются данные, подтверждающие, что этот результат может основываться в большей степени на «динамических», чем на «когнитивных» элементах лечения. Формальные исследования типичной психоаналитической психотерапии и самого психоанализа показывают, что это продолжительное и сложное лечение является эффективным в более объемлющем смысле, подразумеваемом психоаналитической моделью.

Введение

Когнитивно-поведенческая терапия является относительно новым подходом на психотерапевтической сцене, который приветствуется с огромной надеждой и энтузиазмом как средство быстрого облегчения душевного страдания. В ряде областей, например, в британском общественном секторе, данная практика воспринимается как более рациональная, быстрая и эффективная альтернатива психоаналитически ориентированной психотерапии, и ее результативность считается доказанной. Такое восприятие напоминает раннюю идеализацию психоанализа, и может оказаться относительно недолговременным. Однако психоаналитикам необходимо внимательно следить за этим явлением и быть готовыми к дебатам относительно него, поскольку оно связано с существенным обесцениванием и эрозией перспектив психоанализа в области здравоохранения во всем мире.

В этой статье я сравню и противопоставлю две клинические парадигмы, психоаналитическую и когнитивно-поведенческую, и покажу, что специалисты, практикующие когнитивно-поведенческую терапию, начинают заново открывать те же самые явления, с которым ранее сталкивался психоанализ, и вынуждены изменять и углублять свою теории и практику и модифицировать свои ожидания. Эти заново открываемые явления имеют отношение к бессознательным процессам, сложности внутреннего мира и неотъемлемым трудностям психического изменения. Аарон Бек (Aaron Beck), один их основоположников когнитивно-поведенческой терапии, в недавно опубликованной книге о работе с пациентами с нарушением личности в своеобразной манере повторяет идеи первых работ Фрейда. Ранний психоанализ сам был более «когнитивным», и должен был пройти определенный путь развития, чтобы ответить на вызов, который бросает сложность психической жизни. В то же время, мы видим, что техника когнитивно-поведенческой терапии со временем становится более «аналитической», и что сопутствующая этому процессу необходимость в более длительной и комплексной подготовке терапевтов, включая основательный личный анализ, будет открыта еще раз. По крайней мере, одна большая программа обучения когнитивно-поведенческой терапии в Великобритании фактически уже рекомендует, чтобы обучающиеся проходили личную психотерапию.

Позиция терапевта в когнитивно-поведенческой терапии соответствует социально приемлемому поведению и поэтому интуитивно понятна. Психоаналитическую позицию принять намного сложнее, и она поддерживается вопреки сопротивлению и аналитика, и пациента. Я покажу, что в аналитической работе существует постоянная тенденция к «декомпозиции» или коллапсу в нечто более простое. Аналитик постоянно подталкивается извне и изнутри к тому, чтобы быть либо более «когнитивным», либо – к некой более простой консультирующей позиции; таким образом, аналитическая позиция часто подвергается опасности оказаться утраченной и нуждающейся в восстановлении. Когда она достигается, преимущество заключается в том, что через дискомфорт и напряжение стремления к аналитической нейтральности и абстиненции большее количество нарушений становятся доступными для проработки и потенциальной трансформации внутри самих терапевтических отношений, в кабинете аналитика. Когнитивно-поведенческая терапия является значительно менее тревожащей и интрузивной. Следует отметить, что хотя это и лишает ее потенциальной терапевтической силы, когнитивно-поведенческая терапия может быть приемлемой для некоторых пациентов в том смысле, что оберегает границы личности (privacy) и защиты, которые пациенты вполне резонно хотят сохранить, не принимая поэтому психоаналитическую терапию.

Второй важный момент, связанный с первым, состоит в том, что «интеграция» аналитического и когнитивного методов, на мой взгляд, неизбежно порождает нечто более когнитивное, чем аналитическое. Я утверждаю, что когда терапевт вводит когнитивные или поведенческие параметры, аналитическая позиция по существу перестает существовать, аналитическая парадигма и методология превращается в когнитивную, с соответствующей утратой потенциальной терапевтической силы. Данная ситуация достойна исследования, особенно в свете того огромного энтузиазма, который вызывают сегодня так называемые «интегрированные» терапии, например, «когнитивная аналитическая терапия».

Один из часто употребляемых аргументов в пользу применения в общественном секторе когнитивно-поведенческой терапии, а не психоаналитического лечения, состоит в том, что существует намного больше результатов эмпирических исследований, подтверждающих ее эффективность. Также, на первый взгляд, когнитивно-поведенческая терапия выглядит более дешевой, поскольку является краткой и требует меньшего обучения для своего применения. Следует заметить, прежде всего, что там, где пациенты в общественном секторе имеют возможность выбора, только меньшинство склоняются к когнитивно-поведенческой терапии, большинство предпочитает динамическую терапию. Большая результативность когнитивно-поведенческой терапии, на которую обычно ссылаются, также эмпирически сомнительна, и в связи с этим я приведу краткий обзор данных из области исследования результатов терапии.

СРАВНЕНИЕ ПСИХОАНАЛИТИЧЕСКОЙ И КОГНИТИВНО-ПОВЕДЕНЧЕСКОЙ ТЕРАПИИ

История отделения от психоанализа

Биографический контекст идей Фрейда хорошо известен, включая важные связи между идеями Фрейда, его личным опытом и самоанализом. Аналогичный контекст идей Бека менее знаком и заслуживает рассмотрения. Аарон Бек начал свою карьеру как психоаналитик, окончив Филадельфийский психоаналитический институт в 1956 году. На протяжении последующих десятилетий он стал разочаровываться в существовавшей вокруг него психоаналитической культуре, к которой Бек относился все более нетерпимо. На его взгляд, эта культура была несфокусирована, основана на сомнительном теоретическом фундаменте и недостаточно связана с текущей реальностью пациента. В то время психоанализ представлял собой доминирующую и авторитарную культуру в психиатрии США (ситуация, радикально отличающая от положения в Великобритании тогда и сейчас). В противоположность этой господствующей модели Бек выдвинул сначала «когнитивную теорию» депрессии, а затем разработал краткосрочный терапевтический метод. Вероятно, как это происходит довольно часто, инновация возникла посредством комбинации в одном месте и времени особой личности и довольно ригидного или слишком комфортного состояния дел в психоанализе.

Биограф Бека (Weishaar, 1993) отмечает, что создатель когнитивной терапии не скрывал, что разработал свою теорию и технику не только на основе своей клинической работы, но, также как и Фрейд, на основе интроспекции и анализа своих собственных невротических проблем. Он родился в 1921 году и был самым младшим из пяти детей. Согласно семейной мифологии, он «вылечил» мать своим рождением. Элизабет Бек впала в депрессию после смерти своего первого ребенка, сына, который умер младенцем, вслед за которым в 1919 году она потеряла дочь во время эпидемии гриппа. Ее описывали как властную матриархальную фигуру, которая затмевала более тихого отца; она отличалась взрывным характером, и ее непредсказуемость и нерациональное поведение пугали маленького Арона. О ней говорили, что она была «сверхопекающей» по отношению к младшему сыну, который провел в возрасте 8 лет несколько месяцев в больнице из-за болезни, угрожающей его жизни.

Бек рассказывает, как он систематически десенсибилизировал себя в отношении серьезной «фобии крови/раны» в период своего медицинского обучения, а также применял такого же типа поведенческие и когнитивные стратегии к своим страхам высоты, туннелей, публичных выступлений и «оставления». Он кроме того описывает, как вылечил себя от «умеренной депрессии». Бек прохладно относился к результатам своего обучающего анализа. Вейшар приводил слова коллеги, Рут Гринберг, которая говорит о своенравном и мятежном отношении Бека к психоаналитическому эстаблишменту. Гринберг считает, что Беку очень важно было чувствовать себя своим собственным авторитетом и подчиняться только самому себе, что делало его психоаналитическое обучение крайне проблематичным.

В течение десяти лет после получения квалификации психоаналитика, как пишет Вейшар, Бек проводил эмпирическое исследование депрессии. Исследуя сновидения своих депрессивных пациентов, он пришел к выводу, что гипотеза об исполнении желания и скрытой мотивации не обязательна, и, в конце концов, со временем Бек вовсе отказался от идеи бессознательного в ее фрейдовском понимании. В своем исследовании Бек использовал процедуры более стандартной экспериментальной психологии. Один эксперимент включал в себя тест на сортировку карточек. Факт, что депрессивные люди не реагируют негативно на успех во время выполнения этого задания, как считал Бек, показывает, что они не имеют потребности в страдании. Таким образом, он пришел к отрицанию психоаналитической теории о том, что депрессия имеет место в силу «обращенной на себя агрессии». Многие психоаналитики могут возразить против применения этой исследовательской парадигмы для проверки психоаналитических концепций, поскольку она изолирована от контекста близких межличностных отношений. Однако я думаю, что этот пример иллюстрирует огромные концептуальные различия, которые иногда существуют между представителями двух терапевтических школ и могут привести к значительным трудностям в коммуникации.

Бек начал развивать когнитивную теорию и на ее основе когнитивную терапию депрессии. На него оказала влияние теория личных конструктов (personal constructive theory) Келли (1955) и идея, что пациент может стать для себя «ученым», исследующим свой собственный разум, а также идеи Адлера, Хорни и Салливана. Бек общался с Альбертом Эллисом, который независимо от него развивал рационально-эмотивную терапию (Ellis, 1980). Бека, вместе с Эллисом и Дональном Мейхенбаумом (смотри, например, Meichenbaum, 1985), считают одним из «отцов-основателей» когнитивно-поведенческой терапии – зонтичного термина, которые охватывает этот широкий терапевтический подход и который в Великобритании, по крайней мере сейчас, используется в большей или меньшей степени как синоним когнитивной терапии. Слово «поведенческий» подчеркивает вклад теории обучения и классической поведенческой терапии. В этой статье я буду использовать термин «когнитивно-поведенческая терапия».

Первые теории, лежащие в основе когнитивно-поведенческой терапии, были относительно простыми, с небольшим акцентом на точном механизме образования симптома и его причине: просто в детском опыте пациента произошло «неправильное обучение» некоторым вещам. Акцент делался на текущем способе поддержания симптомов и «негативных познаниях» («negative cognitions»), которые в свою очередь генерировались неадекватными внутренними «схемами» – глубокими когнитивными структурами, организующими переживания и поведение. (В последнее время представление о «схемах» постоянно усложняется.) Бек считал, что обнаружение и работа с негативными познаниями является более простым и коротким способом изменения по сравнению с психоанализом, и имеет больше теоретического смысла. Он считал, что отходит от «мотивационной» психоаналитической модели к модели «обработки информации», и в связи с этим смещал внимание с вопроса «почему» на то, «как» действует нарушенное психическое функционирование.

Когнитивно-поведенческая парадигма

В своей классической форме (Beck, 1979; Hawton et al., 1989; Moorey, 1991), когнитивно-поведенческая терапия представляет собой краткосрочный, структурированный, нацеленный на решение проблемы метод, в котором пациент обучается распознавать и модифицировать неадекватные сознательные мысли и убеждения, которые, как утверждается, поддерживают его проблемы и несчастья. Это лечение/обучение сначала осуществляется посредством обучения пациента когнитивной модели эмоций, часто с помощью печатных материалов. Затем пациенту помогают увидеть негативные автоматические мысли, и после этого поощряют его к использованию логического испытания своих мыслей и их проверки реальностью, как во время сессий, так и в форме межсессионной домашней работы.

Существенной чертой когнитивно-поведенческой терапии является сочувствующее, сотрудничающее терапевтическое отношение, в котором терапевт старается быть вдохновляющим и творческим тренером по навыкам самопомощи. Пациента поощряют стать научным наблюдателем за собой и своими мыслями, и начать проверять логическую основу своих убеждений, – например, убеждения, что его не любят, или что он неудачник. Сессии проводятся в структурированной и директивной манере. Пациент и терапевт находят фокус жалоб общего характера в специфических негативных когнитивных представлений, что ведет к определенным экспериментальным задачам, которые надо выполнить и результаты которых контролируются. Таким образом, например, обнаруживается, что депрессивная пациентка имеет центральные убеждения: никто не интересуется ею, и у всех людей жизнь лучше, чем у нее. Далее обнаруживается, что эти центральные убеждения генерируют повседневные мысли типа «никто не говорит со мной на вечеринках» и «у других людей работа намного интереснее». Такие убеждения могут быть проверены во время дискуссии на сессиях (часто посредством некоего рода сократического диалога) и затем посредством тщательно спланированной домашней работы, включающей наблюдения и, возможно, поведенческие задачи. Мы вернемся к этой гипотетической пациентке позже.

Обычная практика состоит в предоставлении от десяти до двадцати сессий терапии, с последующими подкрепляющими сессиями. Обучение терапевта сравнительно короткое и не требует, например, личной терапии. Бек, однако, подчеркивает, что терапевту далеко не достаточно просто выучить набор техник, – он должен иметь общую «когнитивную концептуализацию», а также иметь хорошо развитые навыки межличностного общения и чувствительность. Вейшар отмечает, что написанное Беком руководство по лечению депрессии не смогло выразить сущность его собственного эмпатического терапевтического стиля, который хорошо виден на видеокассетах. Мы вернемся к этому наблюдению позже, когда будем обсуждать факторы, которые могут быть реально терапевтичными в когнитивно-поведенческой терапии.

Сравнение с психоаналитической парадигмой

Современная психоаналитическая концептуализация и клиническая техника сильно отличаются от тех, что были распространены в 1950-е годы в Филадельфии. Возможно, Бек, скептически относившийся к классической теории влечений и тому преувеличенному значению, которое его коллеги придавали реконструкциям событий детства, нашел бы относительно более активный психоаналитический подход, основанный на работе «здесь-и-сейчас» и исследовании объектных отношений, более подходящим своему вкусу (хотя может быть этого бы и не случилось). Несмотря на то, что большинству читателей они должно быть известны, я постараюсь кратко изложить здесь основы современной психоаналитической клинической парадигмы, для того чтобы сопоставить ее с парадигмой когнитивной. Следует отметить, что мой подход будет основан скорее на традиционной «позитивистской», нежели на «конструктивистской» парадигме: я считаю, что первичным объектом изучения и открытий является внутренний мир пациента. Признавая предвзятость, обусловленную нашей «нередуцируемой субъективностью» (irreducible subjectivity) (Renik, 1998), я соглашаюсь с Данном (Dunn, 1995) в том, что это ни в коем случае не «редуцирует» нас до состояния тотального невежества. Таким образом, я считаю, что в своем стремлении к пониманию внутреннего мира другого человека аналитик делает наилучшее из возможного, с учетом несовершенного и предвзятого наблюдающего инструмента,

Позиция когнитивно-поведенческой терапии приемлема интуитивно и социально – она является специализированной формой обычного наставнического отношения. Психоаналитическую позицию намного сложнее принять как аналитику, так и пациенту. Терапевт предлагает сочувствующее внимание, но оставляет повестку дня открытой для свободных ассоциаций пациента, присутствуя при этом как участник-наблюдатель разворачивающихся отношений. Аналитик часто имеет сильное желание ответить пациенту естественным образом, объяснить и утешить. Если аналитик уступает таким импульсам, это приносит ему облегчение: он чувствует себя лучше и добрее. В частности, это освобождает его от моральных укоров, которые неизбежно возникают, когда он является негативной фигурой переноса (Milton, 2000). Парадокс заключается в том, что хотя аналитик внешне становится более «реальным», на самом деле это иллюзия. Поддаваясь давлению пациента, он продолжает быть объектом переноса, и именно с этой знакомой и относительно слабой фигурой пациент остается внешне и внутренне (Feldman, 1993). Коллапс аналитической позиции лишает аналитика потенциальной возможности стать поистине неожиданным новым объектом (Baker, 1993). Это новый объект для интернализации, который может выдержать и осмыслить проекции пациента, а не постараться поскорее отказаться от них.

Аналитические принципы нейтральности и абстиненции имеют в виду не холодность, но личную ненавязчивость, к которой следует стремиться и которая позволяет аналитику облекаться в то, что приносит пациент. Уменьшая посторонний «шум», исходящий от своей личности, аналитик обеспечивает более чистое поле для того, что приносит пациент. Появляется возможность для возникновения «живых» эмоциональных переживаний, временами чреватых опасностью, провоцирующих тревогу и болезненных для аналитика или пациента или для них обоих. Однако активизация и оживление искаженных внутренних объектных отношений дает потенциальную возможность для их исследования и постепенного изменения в процессе переживания. В отличие от когнитивно-поведенческой терапии, изменение, которому способствует аналитическая работа, относительно независимо от сознательных аспектов инсайта.

Аналитическая позиция будет часто утрачиваться, и должна устанавливаться заново, поскольку аналитик утонченно подталкивается пациентом к выполнению его бессознательных сценариев (Sandler, 1976; Joseph, 1985). Постоянно будут возникать приглашения, которые аналитик будет частично принимать, стать более предписывающим, обучающим, пристрастным, эмоционально отзывчивым и так далее. Можно сказать, что пациент все время старается заставить аналитика быть терапевтом другого рода – ближе к гуманистическому консультанту, гештальт-терапевту, гуру, учителю или, что, на мой взгляд, происходит довольно часто, пациент бессознательно подталкивает аналитика к предоставлению слабой версии когнитивной терапии. Все эти виды терапии, включая когнитивную, используют терапевтические позиции, которые принимаются более естественно, потому что являются специализированными формами обычного социального контакта. Единственным исключением является психоаналитическая терапия. Здесь всегда приходится выполнять тяжелую работу, идущую вразрез с природной предрасположенностью, наблюдая коллапс аналитической позиции, прорабатывая его в контрпереносе и вновь восстанавливая эту позицию во всей ее сложности и контринтуитивности.

В когнитивно-поведенческой терапии пациент и терапевт говорят вместе о нарушенном пациенте. В основном они слышат рассказы, и терапевт вместе с рассудительным пациентом, присутствующим в его кабинете, пытаются придумать способы сделать нарушенного пациента более разумным. Рациональная часть самости пациента усиливается, чтобы одолеть нарушение. Это поддерживает, и даже усиливает, внутреннее разделение личности на рациональное и нерациональное, сознательное и бессознательное. Аналитические условия, напротив, позволяют нарушенным аспектам пациента проявиться прямо в кабинете, со всеми их страстями и иррациональностью, любовью, ненавистью, разрушением и так далее. Пациент поощряется проецировать, подвергать сомнению, прерывать, жаловаться, вовлекая аналитика бесчисленным множеством способов в психическую драму. Создается возможность для выхода на свет примитивных и тревожащих фантазий, охватывающих тело и душу.

Аналитик, в таком случае, получает по сравнению с когнитивным терапевтом преимущество значительно более широкого диапазона ориентаций по отношению к пациенту и его различным аспектам. С этим связана важная, но особенно интрузивная черта психоанализа, состоящая в том, что часто аналитик наблюдает за происходящим в терапевтических отношениях с «третьей позиции». Эта триангулярность может вызвать примитивные чувства эдиповой исключенности, описанные Бриттоном (Britton, 1989). Рефлективный, независимый разум аналитика может вызывать ярость своей приватностью и недоступностью, как место, в котором происходит своего рода исключающий «ментальный половой акт». Проще и намного комфортнее выравнивать такой треугольник и обсуждать вещи, которые уже видны, исходя из некой общей позиции, или же обсуждать вместе кого-то другого. Позиция «сотрудничающего коллеги», принятая в когнитивно-поведенческой терапии, вместе с сеттингом, который не способствует живым манифестациям нарушений, помогает избежать триангулярности практически полностью. Я думаю, это ключевое отличие. Психоаналитик намеренно берет на себя риск вызвать нарциссическое недовольство или даже ярость, говоря открыто о вещах, которые пациент не может видеть, или видит только наполовину и хочет сохранить в тайне. Хотя такая ситуация некомфортна для обоих участников, в ней происходит активизация нарциссических частей личности, которые могут затем постепенно модифицироваться и интегрироваться.

Рассмотрим случай упоминаемой выше гипотетической депрессивной пациентки, которая обратилась за помощью, чувствуя, что она никому не интересна, и что у других людей жизнь лучше. Психоаналитик не будет активно поощрять ее к исследованию и проверке своих убеждений вне стен кабинета. Напротив, он предложит пациентке нейтральный, неструктурированный сеттинг, в котором та сможет быстро почувствовать, что аналитик не интересуется ею, занят своими мыслями и говорит с ней с позиции превосходства и привилегированности. Аналитик, как и другие люди, которых пациентка встречает в своей жизни, по ее мнению, проводит время с другими людьми намного лучше и увлекательнее, тогда как она оставлена в одиночестве со своей низкосортной жизнью. Не ободряя и не утешая, аналитик может быстро оказаться мишенью для негодования такой пациентки. Природа и источник этого негодования постепенно будут становиться яснее, позволяя понять и исследовать его на значительно более глубоком уровне. Завистливое несчастье пациентки может оказаться связанным с детскими чувствами исключенности из отношений между родителями и отношений матери с братьями и сестрами. «Другая комната», из которой человек по определению всегда исключен (Britton, 1998), для многих людей может стать идеализированной, так что их собственная жизнь опустошается и лишается смысла, а процесс развития сепарации и независимости приостанавливается. Это глубокое чувство «эдиповой исключенности» может быть связано с детскими депривациями и особыми трудностями в выдерживании раздельности и различия. Маловероятно, что когнитивно-поведенческая терапия сможет обнаружить такую сложную динамику или будет способна работать с ней.

Разумеется, психоаналитики рассуждают со своими пациентами, объясняют им, дают практические советы и так далее. Я думаю, это часто происходит в конце некоторого этапа болезненной или бурной работы в переносе. Например, когда нарциссическая сторона пациента наконец становится понятой и интегрированной (выражаясь в кляйнианских терминах, происходит движение в направлении депрессивной позиции), и пациент становится сотрудничающим, он начинает мыслить и проявлять любопытство относительно того, что произошло и как это связано с текущими и прошлыми отношениями. Я думаю, что довольно часто организующая и контекстуализирующая фаза некоторой части работы в определенном смысле является финальной «когнитивной» фазой. В другое время, однако, аналитики становятся «когнитивными» как бы коротким замыканием, то есть принимают эту позицию, чтобы избежать болезненного, но необходимого эмоционального переживания. Таким образом, аналитик нуждается в самонаблюдающем взгляде, чтобы исследовать, не начинает ли он выражаться слишком рационально и благоразумно, не старается ли убедить пациента принять некую часть реальности и не подталкивает ли его к определенному действию. Можно спросить себя в этот момент, не является ли это желанием выглядеть хорошим, безупречным объектом – и в таком случае есть смысл задуматься, какую форму в данный момент может принять плохой объект, если он ощущается настолько невыносимым. Вероятно также, что в переносе и контрпереносе можно увидеть более широкую картину, которая обычно упускается из виду. Я проиллюстрирую эту возможность случаем м-ра А.

М-р А

М-р А, 45-летний мужчина, все еще жил со своими родителями и работал на должности клерка, которая была намного ниже его способностей, обратился к анализу за помощью в личностном продвижении. Он периодически приходил на сессию в особом, думающем и конструктивном, настроении и хотел помощи относительно некоторого плана изменения: например, он собирался научиться водить машину, устроиться на новую работу, купить свою собственную квартиру и так далее. В таких ситуациях я обычно воодушевлялась и радовалась за него, потому что до того он действительно казался застрявшим в своем жалком состоянии. Я пыталась вместе с ним проанализировать его трудности в решении поставленных задач, связывая это, когда открывалась такая возможность, с отношениями в переносе и некоторыми проблемными отношениями из прошлого, как я делаю обычно. На последующих сессиях м-р А начинал тревожиться и сомневаться относительно этих изменений. Он начинал их оттягивать: например, он должен был заполнить форму, но оставил ее на работе, или потерял; он сообщал мне о необходимом телефонном звонке, который был отложен, и так далее, удостоверяясь, что я знаю каждую стадию отсрочки. Дело все еще выглядело так, что он хочет помощи по поводу своих страхов. Природа сцен в анализе, следующих за этими задержками, оставляла во мне сильное ощущение желания противоречить.

Сперва я оказывалась исполненной разумных и практических идей и стратегий помощи м-ру А по преодолению его страхов и (с виноватой оглядкой в сторону своего аналитического Супер-Эго) я обычно соскальзывала к интерпретациям, которые в действительности были замаскированными практическими советами, типа «интересно, что вы не чувствуете, что можете…». В это время мы обычно входили, как я сейчас вижу, в некую «когнитивную» стадию, которая, в конечном счете, оказалась непродуктивной. М-р А пассивно принимал мои когнитивные и поведенческие советы, но снова и снова позволял своим планам распадаться. Он становился все безразличнее и пассивнее, тогда как я оказывалась все более и более энергичной. Тогда я начинала анализировать его сопротивление в терминах бунтарского отношения ко мне, или отвергнутых и спроецированных в меня частей психики, или, возможно, в терминах внутреннего конфликта. Ничего не происходило – то есть, м-р А продолжал докладывать мне равнодушно и безнадежно, а иногда с оттенком триумфа, что он все еще ничего не сделал относительно очередного своего плана, и в эти моменты я чувствовала, что моему терпению приходит конец. Если я не могла сдержать свой контрперенос, я слышала, как делаю довольно резкую и нетерпеливую интерпретацию пассивности м-ра А. В ответ он становился либо очень слабым и деморализованным, либо скрыто восторженным и насмешливым. В это время он обычно сообщал сновидения, в которых кого-то преследовали или запугивали гангстеры или заключенные – часто было неясно, на чьей стороне в этих сновидения находился он сам.

Несколько раз проработав эти ситуации с м-ром А, я начала понимать его сложную внутреннюю ситуацию. Он удерживался в ловушке внутренней фигурой «монстра», которая отчасти представляла собой версию его крайне жестокой (abusive) мачехи, и одновременно брал реванш над ней. Я увидела свои «когнитивные» импульсы как часть более широкой картины, в которой мы как аналитическая пара отыгрывали садомазохистический сценарий. В нем м-р А одновременно удерживался в западне и удовлетворял свое желание, потребность в бесконечной инфантильной зависимости от архаического объекта. В фантазии он, по-видимому, помещал себя внутрь меня, практически полностью проецируя в меня свое активное мышление. Только временами возникали моменты, когда я могла стать вовне этой ситуации, увидеть картину в целом и интерпретировать ее без оттенка мстительности, и тогда м-р А начинал проявлять реальный интерес. Наша работа в полной мере стала испытанием моих аналитических возможностей, но, в конечном счете, позволила м-ру А ощутить свое собственное мышление более полно. Это означало, что он должен был посмотреть в лицо своей собственной ситуации, оплакать ее внутренне и внешне, ощутить свой гнев, вину, печаль и, наконец, свою собственную немалую силу.

В моей работе с м-ром А я периодически чувствовала себя подталкиваемой к исполнению фрагментов слабой версии когнитивно-поведенческой терапии. Такая ситуация иллюстрирует, что я имею в виду под «коллапсом» аналитической позиции в нечто более простое и одновременно более привычное с точки зрения обычного здравого смысла. Время от времени она неизбежно будет возникать в нашей практике, и требуется тяжелая работа в контрпереносе, чтобы эту ситуацию заметить и восстановить напряжение и сложность, присущие продуктивной аналитической работе.

Сравнение способов обучения в психоаналитической и когнитивно-поведенческой парадигмах

Мы знаем, что и психоанализ, и когнитивно-поведенческая терапия включают в себя обучение. Главный тип обучения, на который возлагают надежды в психоанализе, это обучение через эмоциональный опыт. Например, человек обнаруживает, что его самые худшие опасения не оправдались, или, если они оправдались, это не смертельно и об этом можно думать. Когнитивно-поведенческие терапевты также надеются, что их пациенты будут учиться на опыте. Цель экспериментов, проводимых в качестве домашней работы, состоит в том, чтобы пациент смог проверить свои искаженные представления вне сессии. Сегодня некоторые когнитивные терапевты даже говорят своим пациентам: «Разве вы не видите, что поступаете также и со мной?». Аналитический пациент, однако, может научиться неким довольно тонким и сложным вещам через понимание, контейнирование, повторяющийся эксперимент и переживание, которое удалось выдержать внутри терапевтического отношения. Например, как в случае м-ра А, то, что отказ от зависимого, садомазохистического способа отношений приводит одновременно к некой утрате и одиночеству нового типа, но также к новой свободе и независимости мышления и действий.

Косвенно в когнитивно-поведенческой терапии подразумевается, что если в течение некоторого непродолжительного периода времени уделять внимание модификации сознательного искаженного представления пациента о реальности, или «дисфункциональных представлений», более глубокие структуры, генерирующие эти представления, будут рассеиваться или станут намного слабее. Психоаналитики менее оптимистичны. Пациентка миссис В может получить облегчение и ободрение, узнав в результате смелого домашнего задания, что ее семья радуется тому, что она подала заявление о своем повышении по службе. Однако после короткого благополучного периода ее опять начинает мучить и серьезно мешать ее жизни карикатурно кошмарная внутренняя материнская фигура, которая становится слабой, больной и упрекающей, когда дочь оставляет свою депрессию и сомнения – на глубинном уровне это ощущается как «оставление» матери. Другой пациент, м-р С, который боится (он знает, что иррационально), что половой акт каким-то образом нанесет вред ему или женщине, имеет возможность протестировать свои страхи на опыте только в очень ограниченной степени. Бессознательно его детская ярость из-за того, что ему приходилось оставаться вне спальни родителей и их самодовольных исключительных отношений, ведущая к фантазии о жестоком внедрении в тело матери, означала, что он суеверно боится нанести вред женщине и/или спровоцировать атаку со стороны внутренней кошмарно мстительной пары из его фантазии.

Далее, когнитивные терапевты приводят убедительные доводы в пользу эффективности когнитивно-поведенческой терапии в борьбе с порочным кругом в образовании симптомов. Например, человек, страдающий от приступов паники, причиной которых служат его пугающие бессознательные фантазии, часто в дальнейшем подвержен усиливающемуся спиралеобразно ипохондрическому страху, связанному с ощущением остановки дыхания и дрожи. Когнитивно-поведенческая терапия может быть очень полезной в модификации таких циклов с положительной обратной связью в образовании симптомов. Однако можно предположить менее радикальный и менее стабильный эффект от когнитивно-поведенческой терапии по сравнению с психоаналитической работой, которая нацелена в подобных ситуациях на работу со структурами, относящимися к более раннему этапу причинной цепочки.

Психоанализ пролил свет на некоторые преграды на нашем пути к обучению. Обучение некоторым фундаментальным истинам о себе и других представляет собой сложный процесс – одновременно желанный и вызывающий отчаянную ненависть и сопротивление (Money-Kyrle, 1968). Трудно отказаться от чувства всемогущества, ощущения себя центром вселенной, который независим от других, и полностью признать, что мы являемся продуктом пары, которая образовалась без нашего контроля, и что у людей, составляющих эту пару, свое мышление, отдельное и отличающееся от нашего. Здесь имеет место триангулярность, о которой я говорила выше. Психоаналитическое исследование показывает нашу очень активную роль в том, чему мы учимся и чему не можем выучиться в течение всей нашей жизни. А также, что обучение является продуктом одновременно окружающей среды и конституции. Косвенно многие статьи по когнитивно-поведенческой терапии (но не психоаналитические) говорят, что терапевт каким-то образом должен быть способен преодолеть и трансформировать неадекватные внутренние схемы пациента благодаря тому, что сам является хорошей разумной личностью. Этот взгляд на человеческую природу считает применение разума и правильных внешних условий достаточными для лечения. Предполагается, что пациент есть просто хорошая и разумная жертва непонимания и пренебрежения. Многие психоаналитики, напротив, считают, что человеку свойственны сложные внутренние конфликты и в нем имеются сильные тенденции к неблагоразумию – все они должны быть поняты и проработаны в деталях. Это различие в философии, часто несформулированное, имеет важные клинические следствия.

Факторы, которые психоанализ считает сильно усложняющими обучение, могут означать, что некоторые пациенты просто не способны выносить определенного рода знание и понимание, предоставляемое психоанализом. Они либо не хотят, либо не способны к ним. В таких случаях попытка применения психоанализа была бы проявлением высокомерия (равно как и бесполезной). Пациент должен иметь право выбора сотрудничающего, менее амбициозного и более прямого обучающего подхода, который не будет угрожать необходимым защитам. При правильной оценке можно достаточно точно определить, как много вмешательства пациент приветствует или готов вынести. Это означает, например, что психоаналитические психотерапевты, работающие в общественном секторе и получающие финансирование для работы с очень нарушенными пациентами только один раз в неделю, бывают вынуждены ввести более когнитивные параметры и, в результате, нарушить аналитическую позицию. Такой коллапс, по крайней мере частично, лишает пациента полной возможности работы в негативном переносе – возможности спроецировать в терапевтические отношения самое худшее в своем внутреннем мире. В результате ограничивается размах работы, которая может быть проделана. С некоторым конкретным пациентом терапевт может счесть такой подход разумным, поскольку все ужасные вещи просто невозможно будет контейнировать в рамках того ограниченного сеттинга, которых доступен. Однако я думаю, что терапевту всегда следует задаваться вопросом, действительно ли в этом случае он оберегает пациента или же самого себя? Не занижает ли он способности пациента и не избегает ли атаки, возможность для которой реально нужна пациенту?

Существуют клинические причины такого сознательного нарушения напряжения аналитической позиции с некоторыми пациентами. Однако такой коллапс также может быть частью продолжающихся дебатов и диалектики внутри психоанализа как профессии в разных местах и в различное время. Абстиненция и нейтральность, превратившись в ригидность и высокомерие, могут побудить некоторых аналитиков выражать «человеческое тепло» и вновь экспериментировать с удовлетворением инфантильных желаний пациентов.

Доведенные до предела ловушки, открывающиеся при таком подходе, могут в свою очередь спровоцировать движение в противоположном направлении. Частичные нарушения аналитического напряжения в одном или другом направлении могут стать частью некоторого особого подхода. То, что является коллапсом для одного аналитика, может быть гибким инновационным экспериментом для другого, и начавшиеся дебаты могут оказаться креативными для психоанализа в целом, обеспечивая необходимое противодействие стагнации. Движение в сторону более «разумных» и социально приемлемых подходов также может оказаться менее креативным и связанным с собственной неизбежной амбивалентностью аналитиков относительно медленности психоанализа и его несоответствия ранним, идеалистическим ожиданиям.

«ИНТЕГРАЦИЯ» ПСИХОАНАЛИЗА И КОГНИТИВНЫХ ТЕРАПИЙ

Некоторые терапевты считают, что можно комбинировать все преимущества различных техник без потери их силы. Например, «когнитивно-аналитическая терапия» (Ryle, 1990) представляет собой краткий, гибкий подход, при котором пациентов поощряют размышлять о себе и своих отношениях, формулировать и наблюдать вместе с терапевтом то, что по привычке происходит неправильно. Терапевт может использовать классические приемы когнитивно-поведенческой терапии, такие как поощрение пациента к ведению дневника симптомов и выполнению экспериментов в качестве домашней работы, и в то же самое время интерпретировать явления переноса по мере их возникновения. Сопротивление пациента ведению дневника и выполнению других задач, к примеру, часто дает материал для работы в переносе.

Сессии когнитивно-аналитической терапии менее структурированы, чем классические сессии когнитивно-поведенческой терапии и, несомненно, в них уделяется внимание бессознательным, а не только сознательным значениям, но когнитивно-аналитическая терапия имеет также определенные структурные особенности. Здесь, так же как в когнитивно-поведенческой терапии, имеет значение чтение пациентом специальной литературы и подчеркивается важность раннего сотрудничающего формулирования проблем в письменной форме. К этим формулировкам обращаются позже, когда возникают проблемы в переносе или когда происходит обсуждение трудностей вне сессий. Другая письменная работа состоит в том, что пациент и терапевт должны написать «прощальное письмо», в котором выражают свои взгляды относительно терапии, когда она подходит к концу. Райл (1995) описывает когнитивно-аналитическую терапию как очень полезную и безопасную первую терапию для пациентов, направляемых для амбулаторной психотерапии в британской службе здоровья.

Райл (1995) считает перенос «выносливым растением», способным расти, где только можно, и определенно не нуждающимся в пассивности терапевта. Он также считает, что сотрудничающая позиция когнитивно-аналитической терапии потенциально менее опасна, чем психоанализ, который он видит помещающим пациента в совершенно беспомощную позицию (Ryle, 1994). Я согласна с Райлом в том, что плохой психоанализ имеет больший потенциал для нанесения вреда, что плохая КАТ. Это происходит потому, что создаются условия, в которых «выносливое растение» переноса может процветать более полно, и часто более беспокоящим образом, точно также как комнатные растения холодного климата становятся кустами и деревьями в тропиках. Далее, многие растения даже не прорастают вне тропиков, и потому важные аспекты переноса и контрпереноса не смогут выйти на свет в сеттинге когнитивно-поведенческой терапии и когнитивно-аналитической терапии. Последние, несмотря на кажущуюся очевидность обратного, имеют фундаментальное сходство друг с другом и фундаментально отличаются от психоаналитического подхода. Активное утверждение терапевтом положительного отношения коллеги/учителя в когнитивно-аналитической терапии, как и в когнитивно-поведенческой терапии, и структурированный характер работы, помогают ограничить регрессию пациента, а также природу и интенсивность переноса. Это делает их в целом более безопасными терапевтическими подходами, которые могут осуществлять относительно неопытные терапевты.

Однако я думаю, что те же самые факторы, которые ограничивают потенциал для нанесения вреда и злоупотребления пациентом в когнитивно-аналитической терапии и когнитивно-поведенческой терапии, также ограничивают положительную потенциальную силу в терапии, именно потому, что они ограничивают природу и характер переноса и контрпереноса. В них обеих ставится предел силе и величине, как позитивной, так и негативной, которую терапевт может потенциально иметь в переносе. Динамики эдипова исключения можно легко избежать или быстро ее ослабить постоянной доступностью когнитивных путей отступления – то есть, триангулярность опять обходится стороной. Однако когнитивно-аналитическая терапия, также как когнитивно-поведенческая терапия, по этим причинам при первоначальном контакте будет восприниматься более доступной и дружелюбной, и может вовлекать более разнообразных пациентов.

Я думаю, что другое общее и важное ограничение когнитивно-аналитической терапии и когнитивно-поведенческой терапии, по сравнению с аналитическим подходом, состоит в не-нейтральном отношении терапевтов когнитивно-аналитической терапии и когнитивно-поведенческой терапии к идеалу «прогресса». В силу введения явно сформулированных задач, с самого начала имеют место косвенное давление и ожидания подчинения и улучшения пациента, в какой бы вежливой и понимающей форме они не выражались. Я думаю, что это делает хорошую когнитивно-поведенческую терапию и когнитивно-аналитическую терапию более патерналистской, чем хороший анализ, и вводит неявные ограничения через разумность и дружелюбие.

Также поднимались вопросы (например, Scott, 1993) относительно довольно функционалистской и позитивной модели мышления и внутренних отношений, лежащей в основе когнитивно-аналитической терапии (и когнитивно-поведенческой, на мой взгляд). Кажется, что возможность настоящего установления и поддержания ориентированного на решение задачи терапевтического альянса с глубоко нарушенными и самодеструктивными пациентами предполагается слишком легко. Я думаю, терапевтам важно осознавать ограничения таких подходов, как когнитивно-аналитическая терапия, и быть чувствительными к желанию и потребности некоторых пациентов в чем-то большем и отличающемся. Также как, в сущности, и в психоанализе, существует опасность фанатичной идеализации собственного подхода без признания его ограничений, существующих наряду с достоинствами.

ПОВТОРНОЕ ОТКРЫТИЕ ПЕРЕНОСА И СОПРОТИВЛЕНИЯ В КОГНИТВНО-ПОВЕДЕНЧЕСКОЙ ТЕРАПИИ

Я утверждала, что когнитивно-аналитическая терапия (и другие аналогичные «интегративные» подходы) могут быть намного ближе в своей концептуализации к современной когнитивно-поведенческой терапии, чем к психоанализу, несмотря на их внимание к бессознательному и использование переноса. Я думаю, что это становится более очевидным по мере того как когнитивно-поведенческая терапия начинает заниматься лечением нарушений личности, придает большее значение переживанию на опыте, становится более эмоциональной и больше концентрируется на терапевтическом отношении. Сам Бек недавно утверждал, что когнитивно-поведенческая терапия есть «интегративная терапия» par excellence (Beck, 1991).

Когнитивная теория развивается в нечто менее механистичное и более «конструктивистское», проявляющее интерес к тому, как пациент конструирует реальность. Происходит изменение образа терапевта, прикладывающего свою собственную рациональность к пациенту. Ряд авторов (например, Power, 1991) отмечает «психоаналитический дрейф» в практике когнитивной терапии, точно также как имела место «когнитивная тенденция» в практике поведенческой терапии. Нечто более объектно-ориентированное просачивается также в теорию схем благодаря расцвету интереса к идеям Боулби о привязанности среди когнитивных теоретиков (например, Liotti, 1991). Согласно Вейшару (1993), в настоящее время имеют место активные дебаты среди когнитивных теоретиков о том, является ли «клинический дефицит когнитивным или межличностным по своей природе» (с.125). Однако, несмотря на этот внешний «психоаналитический дрейф», я не согласна с Бэтменом (2000) и считаю, что когнитивная клиническая парадигма остается фундаментально отличной от психоаналитической, и что их сближение скорее внешнее, чем реальное. Исследование путей, которыми современная когнитивно-поведенческая терапия модифицирует свою технику, я надеюсь, проиллюстрирует это.

Наряду с развитием теории, терапевты (например, Beck et al., 1990) сейчас рекомендуют модификацию стандартной техники при работе с пациентами с нарушениями личности. Эта модификация включает в себя внимание к отношениям между пациентом и терапевтом, которые без этого могут привести к преждевременной потере пациента или к тупиковой ситуации в терапии. Например, нам говорят, что пациент не захочет упоминать свои беспокоящиеся негативные мысли о терапевте, и вместо этого будет становиться молчаливым или другими способами показывать какое-то сопротивление, например паузами, сжиманием кулаков, заиканием, сменой темы. Процитирую Бека: «Когда пациента спрашивают о чем-то, он может сказать, что «это неважно, это ничего не значит». Тем не менее, терапевту следует оказывать давление на пациента» (Beck et al., 1990, c.65). Это напоминает раннюю фрейдовскую «технику давления», когда он настаивал, чтобы пациент говорил ему, что приходит ему в голову, насколько бы сильно пациент ни предпочитал не делать этого. Фрейд описывает (Breuer & Freud, 1895), что часто именно наиболее значимые вещи удерживались от врача, хотя пациент настаивал на их незначительности. Я думаю, можно также видеть, как когнитивно-поведенческая терапия воспроизводит ранние формы в истории психоанализа другими способами. Более того, Фрейд пытался лечить пациентов, используя простой катарсический метод, и его первоначальные попытки работы с переносом состояли в объяснении его пациенту как архаического остатка.

Приводя множество клинических примеров, Бек показывает, что лечение должно продолжаться дольше и иногда проходить чаще, чем один раз в неделю. Его терапевтический оптимизм более сдержанный, чем раньше. Он говорит о трудности исследования этих продолжительных и более сложных курсов лечения с использованием формата контролируемой проверки, делая вывод, что следует намного больше ценить единичные исследования клинических случаев и клинический опыт. (Это может поразить психоаналитиков, которые часто подвергаются критике за то, что поступают именно таким образом; в этом есть некая ирония.) Он говорит о важности получения знаний обо всей жизни пациента и изучении его детства, а не простом фокусировании на когнициях и задачах слишком глубоко или слишком преждевременно. Он подчеркивает значение аффективного переживания здесь-и-сейчас и использования основанных на переживании техник.

Бек указывает, что для пациента переживание своих трудностей в отношении к терапевту может быть полезным и может «лить воду на его мельницу». Однако, в отличие от аналитического подхода, предполагается, что терапевт быстро подвергает сомнению эти негативные явления переноса, чтобы восстановить положительные рабочие отношения. Бек говорит, что следует «находиться в роли друга и советчика», «привлекать свой собственный жизненный опыт и жизненную мудрость», чтобы «предлагать решения» и «просвещать пациента относительно природы близких отношений» и становиться для него «ролевой моделью» (с.66). С психоаналитической точки зрения аналитик старается анализировать, а не принимать это жертвоприношение автономии пациента, хотя действительно временами пациент в переносе может видеть психоаналитика своей ролевой моделью. Аналитики могут рассматривать утверждение Бека как декларацию некоего необоснованного превосходства знаний терапевта о том, как надо жить. Следующая цитата из Бека, возможно, проясняет это предположение, иллюстрируя простую модель «дефицита», принятую в когнитивно-поведенческой терапии (последняя требует от терапевта быть своего рода учителем жизненных навыков): «Этот процесс переобучения особенно важен в лечении пациентов с пограничным расстройством личности, чей дефицит личности мог воспрепятствовать получению и закреплению ими многих базовых навыков самоконтроля и стабильных отношений с другими» (с.66).

Бек, в своей недавней работе, часто ссылается на разочарование, фрустрацию и другие негативные чувства, которые вызывают в терапевте эти трудные пациенты. Он подчеркивает значение супервизии в этих случаях, а также неоднократно обращается к идее ведения терапевтом своего собственного «дневника дисфункциональных мыслей», для того чтобы управлять своими негативными чувствами и мыслями в отношении пациента. Хотя Бек не упоминает этого, имеются данные, что сегодня обучающиеся когнитивно-поведенческой терапии терапевты проходят личную психотерапию намного чаще, хотя и в неинтенсивной форме, в качестве вспомогательного средства в своей работе. На мой взгляд, подобный процесс является логическим развитием этих новых (пере)открытий в когнитивно-поведенческой терапии. Без персонального анализа, например, большинство людей плохо подготовлены к тому, чтобы выдерживать и клинически использовать контрперенос, а не разыгрывать его.

ЭМПИРИЧЕСКИЕ ИССЛЕДОВАНИЯ, СРАВНИВАЮЩИЕ ПСИХОАНАЛИТИЧЕСКУЮ И КОГНИТИВНУЮ ТЕРАПИЮ

К сожалению, профессиональное соперничество и политическое давление означают, что часто менталитет «скачек» может проникать в эмпирическое сравнение результатов когнитивного и психоаналитического лечения. Например, соревнование за ограниченные ресурсы в британском общественном секторе, может означать, что клиницисты, использующие различные методологии, будут стремиться доказать, что их терапевтический бренд более эффективен, чем другой. Есть данные, что клиницисты различных темпераментов будут склоняться к различным терапевтическим модальностям (Arthur, 2000), что затрудняет признание ценности чужого подхода и ограничений своего собственного.

Часто используемый аргумент в пользу предложения когнитивно-поведенческой терапии, а не психоаналитического лечения пациентам общественного сектора состоит в том, что имеется намного больше свидетельств эмпирических исследований в пользу ее эффективности. Также утверждают, что она дешевле, поскольку короче и требует намного меньшей подготовки для ее проведения. Когнитивно-поведенческая терапия, будучи краткой, фокусной терапией, хорошо поддается популярному формату основанных на случайном выборе контролируемых проверок (randomised controlled trial), которые проводились неоднократно и с большим энтузиазмом, хотя часто и не с типичными внебольничными группами пациентов (Enright, 1999). Показатели результатов обычно представлялись в форме простых оценок симптомов, и периоды последующего наблюдения были короткими.

Сам психоанализ, конечно, требует четырех или пяти сессий в неделю на протяжении нескольких лет. В результате часто наблюдаются радикальные изменения в отношениях пациента, его способности к работе и творческой самореализации, что выходит за рамки и намного превосходит простое «облегчение симптомов». Такие критерии оценки результатов трудны и сложны для измерения, несмотря на определенный прогресс в области «объективного измерения субъективного» (Luborsky et al., 1986; Barber & Crits-Cristoph, 1993; Hobson & Patrick, 1998). Психоаналитическая психотерапия, с ее типичными ограничениями внутри общественного сектора, использует ту же самую методологию, обычно на базе частоты сессий один раз в неделю в течение одного или нескольких лет, и ожидает получения изменений того же типа, но в меньшей степени. На мой взгляд, стремление к напряжению аналитической позиции, о котором я говорила выше, характеризует психоаналитический подход, независимо от того, проводится ли он один или пять раз в неделю, в течение краткого или продолжительного периода времени. Существенный фактор, я думаю, заключается в необходимости для терапевта проходить очень интенсивное, основанное на личном опыте и продолжительное обучение, для того чтобы он мог устанавливать и сохранять аналитическую позицию.

Когда делаются попытки приспособить психоаналитическую работу к исключительно нетипичному формату шестнадцати сессий, подходящему когнитивно-поведенческой терапии, большинство аналитиков не предскажут ничего большего, чем симптоматическое изменение или временная смена поверхностных представлений, поскольку отсутствует возможность для существенной проработки. Таким образом, можно ожидать, что эффективность очень короткой психоаналитической психотерапии будет соответствовать эффективности когнитивно-поведенческой терапии. Это подтверждается в относительно немногочисленных случаях проведения высококачественных сравнительных исследований когнитивно-поведенческой терапии и краткосрочной психоаналитической психотерапии: обнаружено, что, в сущности, результаты не отличаются (Cris-Cristoph, 1992; Luborsky et al., 1999).

Интересно, что одно исследование, предпринявшее попытку связать процесс и результат в краткосрочной когнитивной и психоаналитической терапии, пришло к выводу, что важными являются более типичные «динамические» элементы психотерапии (Jones & Pubs, 1993). Эти авторы ожидали, что когнитивная терапия работает через когнитивные процедуры, а динамическая терапия – через динамические. Вместо этого они наблюдали, что «пробуждение аффекта», «принесение беспокоящих чувств в сознание» и «интеграция текущих трудностей с предыдущим жизненным опытом, используя отношение терапевт-пациент в качестве средства изменения» (c.315) давали улучшение в обоих типах терапии. Напротив, более типично «когнитивные» процедуры «контроля негативного аффекта посредством использования интеллекта и рациональности» и «поощрение, поддержка и утешение со стороны терапевта» не позволяли прогнозировать положительный результат.

Джонс и Пулос утверждают, что все эти виды терапии действуют благодаря обеспечению уникального безопасного контекста, внутри которого пациент может исследовать свои отношения с самим собой и с окружающим миром. Достижению результата способствует то, что предпочтение отдается эмоциональному переживанию по сравнению с рациональностью, и акцент делается на истории развития. Согласно этому исследованию терапия оказывается менее успешной, по крайней мере тогда, когда когнитивные терапевты действуют с позиции «рационалистического» подхода, при котором аффект понимается как выражение иррациональных и нереалистических убеждений и с ним обращаются соответственно этому пониманию, и когда они видят свою роль в применении технических инструкций и руководств. Другое исследование, сравнивающее процесс в «динамической-межличностной» и когнитивно-поведенческой терапии (Wiser & Goldfried, 1996), детально изучало все типы интервенций, сделанных в тех частях сессий, которые опытные терапевты сами считали способствующими изменению пациента. Эти исследователи опять отмечают неожиданную для себя тенденцию когнитивных терапевтов к использованию и высокой оценке более «динамических» техник, и утверждают, что это является частью недавнего смещения когнитивно-поведенческой терапии к межличностному фокусу.

Когда мы изучаем результаты в более типичном длительном психоаналитическом лечении, «золотой стандарт» формата контролируемых проверок, который работает достаточно хорошо для краткосрочной терапии, ставит огромные организационные проблемы и может оказаться совершенно непригодным (Galatzer-Levy, 1995; Gunderson & Gabbard, 1999). Здесь мы имеем дело со сложным межличностным процессом, зависящим от множества переменных. Там, где в сравнительных исследованиях пациенты демонстрируют выраженное предпочтение или склонность к определенным видам работы, контроль оказывается невозможным, а рандомизация становится сомнительной. Относительная нехватка данных с контролируемой проверкой эффективности психоаналитической работы есть функция огромных трудностей, присущих такому исследованию типичного психоаналитического лечения, и часто ложно приравнивается к «свидетельствам против» (Parry & Richardson, 1996).

Существует растущее количество эмпирических исследований более продолжительной психоаналитической психотерапии, проводимой со взрослыми и детьми в общественном секторе (например, Moran et al., 1991; Sandahl et al., 1998; Bateman & Fonagy, 1999; Guthrie et al., 1999). С учетом исследований самого психоанализа, наиболее сложного для изучения, начинают появляться данные, что это длительное, более амбициозное лечение в действительности может предоставить важные дополнительные преимущества. Фонаги и др. (1999) собрали и сделали критический обзор пятидесяти пяти исследований результатов психоаналитического лечения. Эти авторы, несмотря на то, что они признают многие методологические ограничения имеющихся данных, в целом на основе доступной информации относятся к психоаналитическим результатам, выражаясь их словами, «осторожно оптимистически». Ключевые текущие открытия (которые подробно описаны в самой работе) состоят в следующем. (1) Интенсивное психоаналитическое лечение в основном более эффективно, чем психоаналитическая психотерапия, причем различие иногда становится явным только через несколько лет после окончания лечения, и это особенно характерно для более тяжелых расстройств. (2) Продолжительное лечение дает лучшие результаты, также как и завершенный анализ. (3) Имеют место исследования, свидетельствующие о том, что психоанализ и психоаналитическая психотерапия более выгодны и, вероятно, более эффективны с точки зрения стоимости, и что психоанализ может привести к сокращению использования других видов лечения и расходов на них, хотя одно исследование говорит об их увеличении. (4) Психоаналитическое лечение улучшает способность к работе, уменьшает симптоматику пограничных расстройств личности и может быть эффективным лечением для тяжелых психосоматических расстройств.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ И ВЫВОДЫ

Я попыталась показать, что рассматриваю когнитивно-поведенческую терапию парадигму как полезную, но менее сложную по сравнению с психоаналитической парадигмой, ограниченную в своей объяснительной силе и с точки зрения изменения, которого можно ожидать от ее терапевтического применения. Ее намного менее интрузивная и пугающая природа делает ее более приемлемой для ряда пациентов. Я также пыталась показать, что «когнитивный» способ работы очень притягателен как для психоаналитика, так и для пациента, и что присущие аналитической позиции напряжение и сложность постоянно находятся на грани декомпозиции или коллапса, результатом чего иногда бывает проведение слабой версии когнитивной терапии. Однако, если пациент и аналитик могут выдержать напряжение психоаналитической работы, они вознаграждаются основанным на личном опыте эмоциональном обучении пациента, которое, скорее всего, будет более глубоким и стойким, чем чисто когнитивное обучение.

Я также говорила о том, что, поскольку психоаналитики и когнитивно-поведенческие терапевты разделяют общее поле исследования, они все больше и больше будут открывать одни и те же клинические явления, что и происходит в действительности, хотя их подход к этим явлениям может фундаментально отличаться. Важно, я думаю, признавать общее стремление к облегчению психических страданий, а также различия, сказывающиеся на том, какие пациенты проходят лечение, каким образом и с какими целями. Очень жаль, что клиницисты этих двух групп в настоящее время часто подталкиваются внешним экономическим давлением к конкуренции друг с другом в общественном секторе, что усугубляет внутреннее соперничество, неизбежное между представителями двух столь сильно отличающихся друг от друга методов лечения.

В избранных эмпирических исследованиях, которые я цитировала, содержатся интересные данные относительно общих терапевтических факторов в краткой психодинамической и когнитивной терапии. В относительно немногих случаях, когда проводились сравнительные исследования когнитивно-поведенческой терапии и краткой психодинамической терапии, было обнаружено, что, в сущности, результаты не отличаются. Это не должно удивлять психоаналитика, поскольку мы не стали бы предсказывать глубокое и продолжительное изменение в структурах внутреннего мира без значимой возможности для проработки. На самом деле, на нас может скорее произвести впечатление и удивить то, что психоаналитическая терапия работает в данных обстоятельствах также хорошо, как и когнитивно-поведенческая терапия. Утверждение, которое я делала ранее в этой статье относительно психоанализа как метода, способствующего глубокому и долговременному изменению, несомненно, требует эмпирического подтверждения, а не простой декларации, и я думаю, мы еще не способны сделать это с уверенностью и в деталях. Однако данные исследований, проделанных за последние десятилетия, начинают подтверждать ожидания аналитиков, что результаты интенсивного и продолжительного психоаналитического лечения более существенны, чем при кратком лечении, какова бы ни была его модальность.

Литература

ARTHUR, A. (2000). The personality and cognitive-epistemological traits of cognitive-behavioural and psychoanalytic psychotherapists. Brit, J. Med. Psychol., 73:243-57.

BAKER, R. (1993). The patient’s discovery of the psychoanalyst as a new object. Int. J, Psycho-anal, 74:1223-33.

BARBER, J. P. & CRITS-CRISTOPH, P. (1993). Advances in measures of psychodynamic formulations. J. Consulting & Clin. Psychol, 61: 574-85.

BATEMAN, A. (2000). Integration in psychotherapy: an evolving reality in personality disorder. Brit. J. Psychother., 17:147-56.

BATEMAN, A. & FONAGY, P. (1999). The effectiveness of partial hospitalisation in the treatment of borderline personality disorder – a randomised controlled trial. Amer. J. Psychiat., 156:1563-69.

BECK, A. (1991). Cognitive therapy as the integrative therapy: comments on Alford and Nor-cross. J. Therapy Integration, 1:191-8.

BECK, A. et al. (1979). Cognitive Therapy of Depression. New York: Wiley.

BECK, A. et al. (1990). Cognitive Therapy of Personality Disorders, New York: Guilford.

BREUER, J. & BREUER, S. (1895). Studies on Hysteria. S.E, 2.

BRITTON, R. (1989). The missing link: parental sexuality in the Oedipus complex. In The Oedipus Complex Today: Clinical Implications. London: Karnac, pp. 83-101.

BRITTON, R. (1998). Belief and Imagination. London: Routledge.

CRITS-CRISTOPH, P. (1992). The efficacy of brief dynamic psychotherapy: a meta-analysis. Amer. J. Psychiat., 149:151-8.

DUNN, J. (1995). Intersubjectivity in psychoanalysis: a critical review. Int. J. PsychoanaL, 76:723-38.

ELLIS, A. (1980). Rational-emotive therapy and cognitive behaviour therapy: similarities and differences. Cognitive Therapy and Research, 4: 325-40.

ENRIGHT, S. (1999). Cognitive-behavioural therapy – an overview. CPD Bulln Psychiat., 1: 78-83.

FELDMAN, M. (1993). The dynamics of reassurance. Int. J. PsychoanaL, 74: 275-85.

FONAGY, P. et al. (1999). An open-door review of outcome studies in psychoanalysis. London: International Psychoanalytical Association. Also available at http://www.ipa.org.uk/R-out-come.htm.

GALATZER-LEVY, R. (1995). Discussion: The rewards of research. In Research in Psychoanalysis: Process, Development, Outcome, ed. T. Shapiro and R. Emde. Madison, CT: Int. Univ. Press.

GUNDERSON, J. & GABBARD, G. (1999). Making the case for psychoanalytic therapies. J. Amer. Psychoanal Assn, 47: 679-739.

GUTHRIE, E. et al. (1999). Cost-effectiveness of brief psychodynamic-interpersonal therapy in high utilizers of psychiatric services. Arch. Gen. Psychiat., 56: 519-26.

HAWTON, K. et al. (1989). Cognitive Behaviour Therapy for Psychiatric Problems. New York: Oxford Univ. Press.

HOBSON, P. & PATRICK, M. (1998). Objectivity in psychoanalytic judgements. Brit J. Psychiat., 173:172-7.

JONES, E. & PULOS, S. (1993). Comparing the process in psychodynamic and cognitive-behavioural therapies. J. Consulting & Clin. Psychol, 61: 306-16.

JOSEPH, B. (1985). Transference: the total situation. Int. J. Psychoanal, 66: 447-54.

KELLY, G. (1955). The Psychology of Personal Constructs. New York: Norton.

LIOTTI, G. (1991). Patterns of attachments and the assessment of interpersonal schemata: Understanding and changing difficult patient-therapist relationships in cognitive psychotherapy. J. Cognitive Psychother.: An International Quarterly, 5: 105-14.

LUBORSKY, L. et al. (1986). The advent of objective measures of the transference concept. J. Consulting & Clin, Psychol, 54: 39-47.

LUBORSKY, L. et al. (1999). The efficacy of dynamic versus other psycho therapies: is it true that ‘everyone has won and all must have prizes’? – An update. In Psychotherapy: Indications and Outcomes, ed. D. S. Janovsky. Washington, DC: American Psychiatric Press.

MEICHENBAUM, D. (1985). Stress Inoculation Training. New York: Pergamon.

MILTON, J. (2000). Psychoanalysis and the moral high ground. Int. J. Psychoanal, 81: 1101-15.

MONEY-KYRLE, R. (1968). Cognitive development. Int. J. Psychoanal, 49: 691-8.

MOOREY, S. (1991). Cognitive behaviour therapy. Hospital Update. September, 726-32.

MORAN, G. et al. (1991). A controlled study of the psychoanalytic treatment of brittle diabetes. /. Amer. Acad. Child Adolescent Psychiat., 30: 926-35.

PARRY, G. & RICHARDSON, A. (1996). NHS Psychotherapy Services in England: A Review of Strategic Policy. London: Department of Health.

POWER, M. (1991). Cognitive science and behavioural psychotherapy: where behaviour was, there shall cognition be? Behav. Psychother., 19: 20-41.

RENIK, O. (1998). The analyst’s subjectivity and the analyst’s objectivity. Int. J. Psychoanal, 79: 487-97.

RYLE, A. (1990). Cognitive Analytical Therapy. Chichester: Wiley.

RYLE, A. (1994). Psychoanalysis and cognitive analytic therapy. Brit. J. Psychother., 10:402-4.

RYLE, A. (1995). Psychoanalysis, cognitive-analytic therapy, mind and self. Brit. J. Psychother. ,11: 568-74.

SANDAHL, C. et al. (1998). Time-limited group therapy for moderately alcohol-dependent patients: a randomised controlled trial. Psychother. Research, 8: 361-78.

SANDLER, J. (1976). Countertransference and role-responsiveness. Int. Rev. Psychoanal, 3:43-7.

SCOTT, A. (1993). Response to Anthony Ryle. Brit. J.Psychother., 9:93-5.

WEISHAAR, M. (1993). Aaron T. Beck. London: Sage.

WISER, S. & GOLDFRIED, M. (1996). Verbal interventions in significant psychodynamic-interpersonal and cognitive-behavioural therapy sessions. Psychother. Research, 6: 309-19.

Перевод И. Пантелеевой

Редакция И.Ю. Романова

Статья. Жак Лакан «ЧЕТ ИЛИ НЕЧЕТ? ПО ТУ СТОРОНУ ИНТЕРСУБЪЕКТИВНОСТИ»

Последнее quod. Играющая машина. Память и припоминание. Введение в Украденное письмо.

Я сожалею, что наш друг Риге сегодня не с нами, ибо мы затронем вопросы, на которые ему удалось бы, возможно, пролить некоторый свет. Мы вновь собираемся коснуться предмета, невразумительно именуемого кибернетикой, но в высшей степени интересного для нас в связи с маленькой проблемой, над которой мы бьемся вот уже два семинара: что такое субъект? Субъект в техническом, фрейдовском смысле этого слова, то есть субъект бессознательного — субъект, к сути которого принадлежит то, что он говорит.

Так вот, чем дальше, тем яснее становится, что субъект, который говорит, находится по ту сторону эго.Начнем с кульминации нашего образцового сновидения об инъекции Ирме. Поиск, который ведет сновидение, будучи продолжением поиска, который велся наяву, обрывается перед зияющей пропастью открытого рта, в глубине которого встречает Фрейда тот сложный и внушающий ужас образ, который уже сравнили мы с головой Медузы.

Пример этого сновидения не единственный. Находящимся здесь участникам моего прошлогоднего семинара наверняка придет здесь на память особый характер сновидения «человека с волками», который в анализе этого случая, взятом как целое, занимает место вполне аналогичное той кульминационной точке, которую обнаружили мы в сновидении об инъекции Ирме. Ведь возникает оно у «человека с волками» после долгого периода анализа, который сам Фрейд характеризует как чрезвычайно интеллектуализированный (слово, отсутствующее у него в тексте, но отлично передающее его мысль), как своего рода аналитическую игру, которая, являя собой искреннюю попытку субъекта найти ответ, остается долгое время поверхностной и как бы бездейственной. Анализ стоит на месте и кажется уже бесконечным, как вдруг является это, возобновленное в связи с определенным событием в жизни субъекта, сновидение -сновидение, приобретшее особое значение в связи тем, что начиная с определенного периода детства оно повторялось неоднократно.

Что же это сновидение собой представляет? За неожиданно распахивающимся окном открывается зрелище дерева, на ветвях которого сидят волки. В сновидении, как и на сделанном субъектом и воспроизведенном Фрейдом рисунке, волки эти выглядят настолько загадочно, что мы вправе усомниться в том, волки ли это, так как хвосты у них, на чем мы ранее уже останавливались, удивительно похожи на лисьи. Вы уже знаете, что сновидение это исключительно богато по содержанию и что вызванные им ассоциации позволят Фрейду и его пациенту ни больше и не меньше, как восстановить, путем чистого предположения и реконструкции, первоначальную сцену.

Первоначальная сцена восстанавливается исходя из возникающих в ходе анализа сопоставлений, она не переживается вновь. В памяти субъекта (относительно термина «память» разговор у нас еще впереди) ничего, что позволило бы говорить о воскрешении этой сцены, не возникает, но буквально все вселяет в нас убеждение, что именно так она и разыгрывалась. И с этой точки зрения провал между этой сценой, с одной стороны, и тем, что переживает субъект в сновидении, с другой, куда более многозначителен, нежели нормальная дистанция, отделяющая латентное содержание сновидения от содержания явного. В обоих случаях, тем не менее, мы имеем дело с видением, которое приводит субъекта в оцепенение, на какое-то время пленяя его, сводя его на нет.

В видении этом предстоит субъекту, по мнению Фрейда, его собственый оцепеневший взгляд. Во взгляде волков, внушающих рассказчику сновидения, судя по словам его, такой страх, Фрейд видит эквивалент детского взгляда, оцепеневшего при виде сцены, которая запечатлелась в воображении ребенка необычайно глубоко и на уровне инстинктов вызвала в его жизни серьезные сдвиги. Перед нами своего рода откровение субъекта, откровение уникальное и решающее — откровение, в котором сосредоточено нечто неизреченное, в котором субъект на какое-то мгновение лопается, исчезает из вида. Как и в сновидении об инъекции Ирме, субъект здесь разлагается, растворяется, распадается на несколько самостоятельных я. После сновидения «человека с волками» мы становимся к тому же свидетелями первых шагов анализа, позволяющего разложить внутри субъекта на составные элемент личность настолько сложную, что даже на стиль описания она накладывает в данном случае оригинальный свой отпечаток. Как вы знаете, проблемы, сопряженные с этим анализом, окажутся столь серьезными, что впоследствии личности этой суждено будет стать жертвой психоза. Как я уже говорил вам, здесь законно встает вопрос о том, не связан ли этот последний с той тактикой, которая в анализе применялась. В обоих сновидениях перед нами своего рода предельное переживание, трепетное предвосхищение последнего, окончательного Реального. Все то, что в жизни Фрейда, его отношениях с женщинами, его отношениях со смертью служило для него источником наибольшей тревоги, оказалось в центральном видении этого сна спрессовано воедино и в принципе, путем ассоциативного анализа, могло бы быть из него выведено. Это и есть тот загадочный образ, в связи с которым Фрейд упоминает о пупе сновидения, о той глубинной связи с неведомым, которой всякое привилегированное, исключительное переживание оказывается отмечено, где некое Реальное воспринимается помимо всякого, будь то воображаемого или символического, опосредования. Можно сказать, одним словом, что исключительные переживания подобного рода (в особенности, похоже, это касается сновидений) характеризуются тем, что в них устанавливаются отношения с абсолютным другим — с другим, какой бы то ни было интерсубъективности совершенно потусторонним.

То, что является для межсубъектных отношений потусторонним, достигается преимущественно в плане воображаемого. Речь идет о чем-то лишенном всякого подобия в принципе, что,не являясь ни дополнением подобного, ни его восполнением, представляет собой образ субъекта по самому существу своему вывихнутого, растерзанного. Субъект уходит теперь по ту сторону того стекла, в котором является ему, среди других, его собственный образ. Исчезает все, что выступает посредником между субъектом и миром. Возникает чувство, что налицо переход в нечто а-логическое, но тут-то как раз проблема и возникает, ибо мы видим, что нас-то самих там нет. Логос, между тем, окончательно своих прав не теряет — ведь именно в этот момент и проявляется главное значение сна, его высвобождающая роль, именно после этого находит Фрейд способ избавиться от подспудного чувства вины. То же происходит и с пациентом Фрейда: лишь оставив кошмарное переживание сновидения с волками позади, наконец, ему удается найти ключ к своим проблемам. Это и есть тот самый вопрос, с которым столкнулись мы в нашем маленьком ученом собрании вчера вечером — в какой мере символическая связь, связь языковая, сохраняет свое значение по ту сторону субъекта, о котором справедливо было бы сказать, что в центре его самим же ego поставлено ego, предназначенное для alter-ego?

Человеческое познание, а тем самым и вся сфера связей сознания, определяется опредмеченными отношениями с той структурой, которую мы называем эго — структурой, вокруг которой строятся наши воображаемые отношения. Эти последние научили нас тому, что просто субъектом эго никогда не является, что по существу своему оно представляет собой соотношение с другим, что именно в другом берет оно свое начало и получает точку опоры. Именно из этого эго все объекты рассматриваются.

Но лишь субъекту, субъекту изначально рассогласованному с этим эго, им расчлененному, бывают объекты желанны. Субъект не может желать, не претерпев при этом распада и не видя тем самым, как в череде бесконечных смещений — я имею здесь в виду то, что можно кратко назвать фундаментальной неупорядоченностью человеческих инстинктов, — объект этот от него ускользает. Именно в напряженных взаимоотношениях между субъектом — который не мог бы желать, не будучи принципиально со своим объектом в разлуке, — и эго, откуда на объект этот направлен взгляд, берет свое начало диалектика сознания.

Я попытался сейчас создать на ваших глазах миф о сознании без эго — того эго, определить которое можно как отражение горы в озере. Ведь появляется оно, эго, в мире объектов — в качестве, конечно, объекта привилегированного. Человеческое сознание и есть по сути дела не что иное, как напряжение между двумя полюсами: отчужденным от субъекта эго, с одной стороны, и восприятием, которое принципиально от него ускользает, чистым percipi, с другой. Если бы не эго, которое словно из самого восприятия этого вызывает субъекта к жизни в напряженном ему противостоянии, субъект был бы этому восприятию строго тождествен. При определенных условиях воображаемое противостояние это достигает того предела, за которым эго испаряется, растворяется, распадается, разлагается. Субъект оказывается вынужден столкнуться лицом к лицу с тем, что с повседневным опытом восприятия несопоставимо, что мы могли бы назвать словом id, но будем, во избежание путаницы, именовать просто quod, или что это такое? Вопрос, которым мы займемся сегодня, как раз и касается встречи субъекта по ту сторону эго с тем quod, которое в анализе стремится выйти на свет.

Но законно ли вообще задаваться вопросом о quod окончательном, о quod опыта бессознательного субъекта как такового — субъекта, о котором мы понятия не имеем, что он собой представляет? Сама эволюция анализа ставит нас здесь в положение крайне затруднительное, поскольку те самые тенденции субъекта, которые рассматриваются анализом как последние, ни к чему не сводимые данные, предстают вместе с тем как проницаемые, преодолимые и структурированные в качестве означающих в той игре, которую по ту сторону Реального, в регистре смысла, используя эквивалентность означающего и означаемого в его наиболее материальном аспекте, игру слов, шутки, каламбуры, тот же анализ ведет — итогом чего становится, в конечном счете, упразднение гуманитарных наук, ибо последнее слово игры слов состоит в том, чтобы продемонстрировать верховную власть субъекта над самим означающим, проделывая с ним что угодно, играя с ним с единственной целью уничтожить его.Существует одна очень поучительная для нас сфера опыта, на которую мне хотелось бы обратить ваше внимание и которая станет для нас первым шагом в выяснении того, о чем именно вопрошает непонятный нам quis в той потусторонней для воображаемых отношений области, где другой отсутствует, а интерсубъективность исчезает бесследно.Вы прекрасно знаете, какое значение придается в кибернетике вычислительным машинам. Дело дошло до того, что их назвали машинами мыслящими, поскольку иные из них действительно способны решать некоторые проблемы логики. Надо сказать, впрочем, что проблемы эти специально сформулированы так, чтобы сбить человеческий разум на какое-то мгновение с толку, так что неудивительно, если машины эти справляются с ними ловчее нас.

Но сегодня мы в эти арканы углубляться не станем. Напролом здесь идти бесполезно, и чтобы вы с самого начала не почувствовали к этому занятию отвращения, я попытаюсь ввести вас в эту область, придумав что-нибудь занимательное. К занимательной физике и математике мы всегда относились с уважением -они способны нам дать очень многое.

Наряду с машинами думающими и вычислительными люди придумали еще один, заманчивый своей оригинальностью тип — это машины играющие, поведение которых вписано в рамки определенной стратегии.

Уже сам факт, что машина может следовать некоей стратегии, ставит нас напрямую перед нашей проблемой. Ведь что, собственно, такое стратегия? Каким образом может машина принимать в ней участие? Я попытаюсь сегодня помочь вам ощутить некоторые элементарные вещи, которые отсюда следуют.

Насколько я слышал, создана уже машина, которая играет в чет и нечет. Поручиться за это я не могу, так как своими глазами ее не видел, но обещаю, что когда наши семинары закончатся, непременно пойду на нее посмотреть — мой друг Риге заверил меня, что он нашу встречу устроит. О таких вещах нужно знатьна собственном опыте — нельзя говорить о машинах, не присмотревшись к ним, не увидев, что они дают, не сделав для себя несколько, пусть наивных, открытий. Самое удивительное, что машине, о которой я рассказываю, удается выигрывать! В чем состоит игра, вы знаете, если школьные годы не выветрились еще из вашей памяти. Зажав в кулаке два или три шарика, вы протягиваете его противнику со словами: чет или нечет? Если у вас, скажем, два шарика, а он говорит печет, то он должен вам один шарик отдать, после чего игра продолжается.

Попробуем на минутку представить себе, что означает способность машины играть в чет и нечет. Мы не можем из собственной головы все с самого начала воспроизвести — это было бы в данных обстоятельствах праздным занятием. На помощь нам, однако, придет один текст Эдгара По, некоторый интерес к которому кибернетики, насколько я заметил, уже проявляли. Текст этот можно найти в рассказе Украденное письмо — вещи, бесспорно, сенсационной, а для психоаналитика, можно сказать, основополагающей.

Поисками украденного письма, к которому я вскоре вернусь, занимаются в рассказе два героя. Один из них префект полиции — то есть, как и положено по литературным канонам, полный тупица. Другой никакой должности не занимает — это сыщик-любитель, по имени Дюпен, человек поразительного ума, прообраз Шерлока Холмса и других подобных ему героев, с которыми вы и по сей день коротаете ваш досуг. Рассуждает этот

герой следующим образом:

«Мне знаком восьмилетний мальчуган, чья способность верно угадывать в игре «чет и нечет» снискала ему всеобщее восхищение. Это очень простая игра: один из играющих зажимает в кулаке несколько камешков и спрашивает у другого, четное ли их количество он держит или нечетное. Если второй играющий угадает правильно, то он выигрывает камешек, если же неправильно, то проигрывает. Мальчик, о котором я упомянул, обыграл всех своих школьных товарищей. Разумеется, он строил свои догадки на каких-то принципах, и эти последние заключались лишь в том, что он внимательно следил за своим противником и правильно оценивал степень его хитрости. Например, его заведомо глупый противник поднимает кулак и спрашивает: «Чет или нечет?» Наш школьник отвечает «нечет» и проигрывает. Однако вследующей попытке он выигрывает, потому что говорит себе: «Этот дурак взял в прошлый раз четное количество камешков и, конечно, думает, что отлично схитрит, если теперь возьмет нечетное количество. Поэтому опять скажу — нечет!» Он говорит «нечет!» и выигрывает. С противником чуть поумнее он рассуждал бы так: «Этот мальчик заметил, что я сейчас сказал «нечет», и теперь он сначала захочет изменить четное количество камешков на нечетное, но тут же спохватится, что это слишком просто, и оставит их количество прежним. Поэтому я скажу — «чет!»» Он говорит «чет» и выигрывает. Вот ход логических рассуждений маленького мальчика, которого его товарищи окрестили «счастливчиком». Но, в сущности говоря, что это такое?

—   Всего только, — ответил я, — уменье полностью отождествить свой интеллект с интеллектом противника.

—    Вот именно, — сказал Дюпен. — А когда я спросил у мальчика, каким способом он достигает столь полного отождествления, которому он и обязан своим успехом, тот ответил следующее: «Когда я хочу узнать, насколько умен, или глуп, или добр, или зол вот этот мальчик или о чем он сейчас думает, я стараюсь придать своему лицу точно такое же выражение, которое вижу на его лице, а потом жду, чтобы узнать, какие мысли или чувства у меня в соответствии с этим выражением возникнут.» Этот ответ маленького школьника заключает в себе все, что скрывается под мнимой глубиной, которую усматривали у Ларошфуко, Лабрюйера, Макиавелли и Кампанеллы.

—   А  отождествление  интеллекта  того,  кто рассуждает,  с интеллектом его противника, — сказал я, — зависит, если я правильно Вас понял, от точности, с какой оценен интеллект этого последнего*.

Такой способ рассуждать ставит перед нами целый ряд проблем.

На первый взгляд, речь идет о простом психологическом проникновении, своего рода мимесисе со стороны эго. Субъект занимает в зеркале определенное положение, позволяющее ему угадывать поведение своего противника. Тем не менее сам метод этот предполагает наличие еще одного измерения — измерения интерсубъективности: субъект должен знать, что перед ним находится другой субъект, в принципе однородный ему. Вариативные особенности, носителем, субъектом которых он может оказаться, куда менее важны здесь по сравнению с временными тактами, в которых позиция другого может меняться. Другой опоры для психологической аргументации найти нельзя.

Каковы же эти такты? В первом из них я предполагаю, что другой субъект находится точно в том же положении, что и я, думая то же, что думаю я в тот самый момент, когда я об этом думаю. Допустим, мне показалось, что другому было бы естественнее изменить выбор — перейти, скажем, от чета к нечету. В первом такте я предполагаю, что он именно так и поступит. Важно, однако, что может иметь место и второй такт, в котором субъективность обнаруживается в куда более чистом виде. Субъект способен здесь, поставив себя на место другого, сообразить, что тот, будучи его другим я, думает как и он сам и что ему необходимо занять какую-то третью позицию, выйти из этого другого, являющего собой лишь его собственное зеркальное отражение. В качестве третьего я обнаруживаю, что если этот другой от перемены выбора воздержится, то противник окажется обманут. И тогда я опережаю его, делая ставку на позицию противоположную той, которая казалась мне на протяжении первого такта

наиболее естественной.

Можно, однако, предположить, что за вторым тактом следует третий, делающий продолжение такого рода рассуждения по аналогии чрезвычайно трудным. В конце концов какой-нибудь умник всегда может сообразить, что вся хитрость в том и состоит, чтобы делая умный вид, играть как дурачок, возвращаясь, таким образом, к первой формуле. Что это означает? А вот что. Пока игра в чет и нечет идет на уровне пары играющих, эквивалентных друг другу как ego и его alter ego, легко убедиться, что на вторую ступень игру вывести невозможно, поскольку стоит вам подумать о третьей, как вы тут же колебательным движением отбрасываетесь на первую. Это не исключает возможности того, что в самой технике игры найдется нечто такое, что мифической идентификации с противником будет способствовать. Но отсюда ведут два принципиально различных пути.

Можно, конечно, допустить, что имеет место нечто вроде угадывания (что, кстати, весьма проблематично) субъектом намерений своего противника путем своего рода симпатической связи с ним. Не исключено, что мальчишка наш, выигрывавший чаще, чем по статистике полагалось, — что, кстати, и являетсяединственным подходящим в данном случае определением слова «выигрывать» — действительно существовал. Суть проблемы следует, однако, искать не в воображаемой интерсубъективности, а в совершенно ином регистре.

То, что субъект представляет себе другого себе подобным и рассуждает именно так, как, по его мнению, должен рассуждать тот — в первом такте так, во втором эдак, — является исходным положением, обойтись без которого просто нельзя. Положения этого, тем не менее, совершенно не достаточно, чтобы дать нам хоть какой-то ключ к пониманию того, где может таиться залог успеха. Значение психологического опыта я в этом случае не исключаю, но опыт этот, ограниченный хрупкими рамками воображаемых взаимоотношений с другим, заведомо недостоверен. Внутри этих рамок любой опыт безнадежно от нас ускользает. Никакому логическому анализу он не поддается. вспомните диалектику игры с черными и белыми кругами на спинах трех персонажей, каждый из которых должен, видя круги на спинах товарищей, угадать цвет своего собственного — вы легко убедитесь, что здесь перед нами явление того же порядка.

Мы пойдем другим путем — путем, поддающимся логическомy расчету и словесному обоснованию. Если партнером вашим является машина, то без него вам, очевидно, не обойтись.

Совершенно ясно, что интересоваться тем, является ли машина умной или глупой, повинуется ли первому импульсу или второму, совершенно бессмысленно Что касается машины, то и она, в свою очередь, не реагирует на поведение своего человечecкого партнера.

Что значит играть с машиной? Внешний облик ее, сколь бы привлекательным он ни был, мало что нам подскажет. Выйти из положения, попытавшись с ней идентифицироваться, мы не можем. В результате нам с самого начала остается лишь путь языка, путь расчета возможной для машины комбинаторики. Как известно, благодаря удивительным, работающим на принципах электроники, реле, а также транзисторам, о которых (в коммерческих, разумеется, целях, но не ставя ни под малейшее сомнение качество этих изделий) прожужжали нам все уши журналы, машина способна осуществить целую серию соединений с исключительной быстротой.Но прежде чем угадывать, что станет делать машина, спросим себя, в чем же именно проигрыш или выигрыш в чет и нечет состоит.

В отношении одной-единственной партии рассуждать об этом просто нет смысла. Если ответ ваш действительно соответствует тому, что находится у вашего противника в руке, то это ничуть не более удивительно, чем если бы дело обстояло наоборот. Относительно одной попытки говорить о проигрыше и выигрыше — дело чисто условное. Чет, нечет — все это на самом деле здесь совершенно не важно. Вспомните, хотя бы, что лучшим воплощением нечетного номера служит номер второй, который радуется тому, что он нечетный, и не напрасно, так если бы повода для радости это не давало, он не был бы и четным тоже. Стоит, таким образом, преобразовать эту игру в другую, типа «проигравший выигрывает», чтобы эквивалентность проигрыша и выигрыша стала здесь очевидной.

Что более удивительно, так это проиграть или выиграть два раза подряд. Ибо если в первой попытке вероятность того и другого составляет 50%, то вероятность повторить результат во

второй попытке составляет лишь 25%.

+   +

+   —

—   +

Что же касается третьей попытки, то здесь вероятность очередного подряд выигрыша или проигрыша падает до 12,5%.

Все это, впрочем, чистая теория, так как, обратите внимание, мы вовсе не находимся теперь в области реального — мы находимся в регистре символического значения, которое сами же посредством этих минусов-плюсов и задали. С точки зрения Реального шансы выиграть и проиграть в каждой очередной попытке одни и те же. Само понятие вероятности и шанса предполагает введение в Реальное некоторого символа. В Реальном каждая очередная попытка дает вам те же шансы выигрыша и проигрыша, что и предыдущая. Вполне может оказаться, что вы по чистой случайности выиграете десять раз подряд. Смысл во всем этом появляется не раньше, чем вы пишете некий знак, и пока некому его написать, ни о каком выигрыше нечего говорить. Чтобы практика игры, которую мы стремимся осуществить, стала реальностью, необходимо соглашение об ее условиях.

Посмотрим теперь, как будет обстоять дело с машиной.

Забавно, что вы волей-неволей прибегаете в этой ситуации к тем же жестам, что и в общении с живым партнером. Нажимая кнопку, вы задаете ей вопрос относительно того quod, что зажато в вашей руке и что ей предстоит отгадать. Уже одно это наводит на мысль, что quod это является отнюдь не реальностью, а символом. Именно о символе вы и задаете вопрос этой машине, структура которой определенно должна быть символическому порядку родственна — недаром является она играющей машиной, машиной стратегической. Впрочем, в детали мы теперь углубляться не станем.

Машина сконструирована таким образом, что она выдает вам ответ. Допустим, в руке у вас плюс. Машина отвечает минус. Она проиграла. Факт ее проигрыша состоит исключительно в различии плюса и минуса.

Далее вы должны сообщить машине, что она проиграла, введя в нее этот минус. Я не знаю точно, так ли именно эта машина работает, но мне это, в сущности, все равно — по-другому она работать не может; даже если она и работает другим способом, он будет вышеописанному равнозначен.

В принципе машина эта призвана меня обыграть — как она этого добивается? Полагается на случай? Это бессмыслица. Может случиться, к примеру, что она отвечает одно и то же на первые три вопроса подряд — дело не в этом. Последовательность ее ответов — вот на чем, в первую очередь, этот феномен основан.

Предположим, что поначалу машина ведет себя исключительно глупо — умная она или глупая, не имеет значения, так как верх ума в том и состоит, чтобы быть глупцом. Допустим, для начала, что машина все время отвечает одно и то же. Представим себе далее, что я, как умница, говорю плюс. Когда она дважды отвечает мне минус, это наводит меня на верный путь. Я говорю себе, что машина, должно быть, несколько инертна — с таким же успехом я мог бы сказать себе и нечто прямо противоположное, — и в результате машина, допустим, проигрывает в третий раз.И вот здесь машина обязательно должна как-то отреагировать на тот факт, что несколько конов нами уже сыграно В этот момент должен прийти в действие какой-то внутренний механизм, зарегистрировавший в ней три проигрыша подряд — я не уверен, что она устроена именно так, но я вправе это предположить. С другой стороны, будучи чрезвычайно (но все же не настолько) умен, я могу предположить, что машина меняет ответы просто наобум и решаю в этом случае не торопиться. И на этот раз выигрывает машина.

1   +   —

2   +   —

3   +   —

4   +   +

Итак, проиграв три раза подряд, машина начинает реагировать. Что же теперь делать мне? Я говорю себе, что теперь она, должно быть, зациклится на новом ответе, и ввожу, наоборот, минус. Допустим, я снова выиграл.

5  — +

Рассуждения эти проделывать вовсе не обязательно, я просто хочу показать вам, что с ними далеко не уедешь. Я могу предположить, например, что теперь, раз выиграв, машина будет дожидаться третьего кона, чтобы изменить тактику. Другими словами, ожидая, что она еще один раз выдаст плюс, я ввожу минус. Представим себе, однако, что когда три минуса уже было, в машине запускается другая программа. На сей раз она выдает минус и выигрывает.

6  — —

Обратите внимание, что машина выиграла дважды с минимальным интервалом. Это не значит, что она будет выигрывать и в дальнейшем. Однако по мере усложнения ее механизма и последовательности внутренних команд, увязанных с данными о чередовании в игре плюсов и минусов, программные преобразования, в свою очередь, друг с другом скоординированные, смогут придать ее действиям гибкость, аналогичную той, что проявляют в подобных случаях два живых игрока. Если машина окажется достаточно сложна, чтобы обладать богатой иерархией команд, учитывающих не два, а, скажем, восемь или десять предшествующих ходов, возможности ее выйдут далеко за пределы моего разумения. Однако за пределы того, что может быть воспроизведено на бумаге, она никогда не выйдет; другими словами, я могу легко испытать ее, при условии, что прежде, чем до нее дотронуться, я сам переберу все возможные комбинации. Получается, таким образом, что я вступаю с ней в своего рода соперничество.

Хочу обратить ваше внимание, что при таких условиях у машины ничуть не больше шансов на выигрыш, чем у меня — разве что за счет моей усталости. Пытаясь определить число заложенных в машину команд и количество учитываемых ею каждый раз предшествующих ступеней, я могу встретиться с математическими проблемами такой сложности, что для решения мне придется прибегнуть к помощи — оцените юмор ситуации — вычислительной машины.

В данный момент, однако, я играю вовсе не в чет и нечет. Я играю лишь для того, чтобы угадать, как играет машина. Сейчас я начну игру и посмотрю, что у меня получится.

Представить себе машину, способную дать своему противнику психологическую оценку, в принципе возможно. Но я только что заметил вам, что действовать этот противник может лишь в рамках интерсубъективности. Вся проблема для меня, следовательно, в том, чтобы понять, достаточно ли проницателен этот другой, чтобы понять, в свою очередь, что и я являюсь для него другим, способен ли он перейти границу второго такта. Предположим, что он мне идентичен — я предполагаю тем самым, что он способен подумать обо мне то же самое, что я готов подумать о нем, подумать, что я подумал, будто он собирается сделать противоположное тому, что, как он полагает, собираюсь сделать я. Перед нами простое и никогда не затухающее колебание. Уже по одному этому все, что лежит в плоскости психологической оценки, строго исключено.

А что будет, если я стану играть наугад? Вам знакома, конечно, та глава Психопатологии обыденной жизни, где речь идет о выборе наугад чисел. Вот опыт, к которому уж никак не отнести известную метафору кролика, о котором всегда советуют помнить, что в шляпу его посадили заранее. Фрейд, однако, — с помощью, конечно, самого субъекта, но ведь все и происходит-то лишь постольку, поскольку субъект этот что-то Фрейду говорит,- Фрейд первый убеждается в том, что вытащенный из шляпы наугад номер очень быстро извлекает на свет вещи, возвращающие субъекта к тому моменту, когда он спал со своей маленькой сестренкой и к тому году, когда он провалил экзамен на степень бакалавра, оттого что тем утром занимался мастурбацией. Если верить этому опыту, то придется признать, что ничего случайного не бывает. Субъект и не думает об этом, но символы продолжают налезать друг на друга, совокупляться, плодиться, друг на друга набрасываться, друг друга терзать. И какой бы из них вы ни вытащили, ту речь бессознательного субъекта, о которой мы говорим, вы вполне можете на него проецировать.

Другими словами, даже если главное слово моей жизни скрыто в тексте длиной с песню Энеиды, вполне можно представить себе, что со временем появится машина, способная восстановить его. Но любая машина сводится к серии реле с полюсами плюса и минуса. Все содержание символического порядка может быть представлено в виде подобной последовательности.

Историю, в которую вписан субъект бессознательного, не следует путать с его памятью — я не стану первым, кто предупреждает вас о том, насколько неточно мы этим словом пользуемся. Именно поэтому для нас особенно важно сейчас провести четкую границу между памятью и припоминанием, которое лежит в плане истории.

О памяти находят возможным говорить как о признаке жизни как таковой. Тем самым имеют в виду, что проходя через определенный опыт живая субстанция претерпевает изменения, в результате которых она не станет впредь реагировать на подобный опыт таким же образом, как и прежде. Это все-таки отдает двусмысленностью: в самом деле, реагировать по-другому — что это значит? В каких пределах? Может быть, эффект памяти состоит в том, чтобы не реагировать вовсе? Переживание смерти, подробным образом зарегистрированное — это тоже память? Или, может быть, память — это восстановление равновесия в рамках некоего гомеостаза? В любом случае, однако, нет ни малейших оснований отождествлять память эту, представляющую собой определенное свойство живой материи, с припоминанием, представляющим собой группировку и последовательностьсобытий, определенных символически, чистый символ, порождающий, в свою очередь, некоторую последовательность.

То, что происходит в машине на этом уровне (о другом уровне здесь речи нет), аналогично тому припоминанию, с которым имеем мы дело в психоанализе. Память, по сути дела, является здесь результатом интегрирующих операций. Схема первого уровня, включающая первую память, представляет собой схему, которая объединяет результаты в группы по три. Результат этот, сохраненный памятью, может быть выдан в любой момент. Но уже в следующий момент он может оказаться совершенно иным. Может оказаться, что содержание его, его знак, его структура теперь изменятся. Ведь что происходит, когда по ходу дела вкрадывается ошибка? Изменению подвергается не то, что будет после, а все то, что оставлено позади. Перед нами эффект последействия, для обозначения которого Фрейд пользуется словом nachträglich, — эффект, специфичный именно для структуры символической памяти, для функции припоминания.

Мне кажется, что эта маленькая, пусть несколько проблематичная, аналогия приучит вас к той мысли, что для наличия субъекта, который задает вопросы, вполне достаточно, чтобы существовало то quod, к которому вопрос относится. Есть ли нужда исследовать, что этот субъект собою представляет и по отношению к какому другому он сориентирован? Это совершенно бесполезно. Что существенно, так это символическое quod. Для субъекта оно подобно образу в зеркале, но другого порядка — недаром Улисс выкалывает циклопу глаз. Субъект, поскольку он субъект говорящий, найдет свой коррелят, ответ себе, разгадку своего секрета и обнаружение своей тайны в современной машине — в этом искусственно сконструированном символе, еще более «акефальном», нежели то, что встретили мы в сновидении об инъекции Ирме.

Это и значит поставить вопрос о соотношении значения с человеком как живым существом.Мы только что упомянули об Украденном письме. Рассказ этот как раз и построен вокруг проблем значения, смысла иобщепринятого мнения, а поскольку мнение действительно общепринято, в дело оказывается замешана истина.

Сюжет рассказа вы знаете. Префект полиции получает задание найти письмо, похищенное очень высокопоставленным и лишенным всяких моральных устоев лицом. Лицо это ловко похитило письмо, лежавшее на туалетном столике королевы. Письмо было отправлено человеком, отношения с которым королева имела причины утаивать. Спрятать письмо достаточно быстро ей не удается, но по ее неловкому жесту министр — порочный и романтический распутник — догадывается о важности этой бумаги. Королева, как ни в чем ни бывало, кладет послание на видное место. Что касается короля, то он тоже здесь но обречен, по определению, ничего не замечать, пока кто-нибудь спе-

циально не привлечет к предмету его внимание. Это позволяет министру с помощью маневра, состоящего в том, чтобы достать из кармана и положить на столик другое, слегка похожее на первое по внешнему виду, письмо, завладеть, прямо перед носом и бородой (была же там борода!) присутствующих, бумагой, которая дала бы ему в дальнейшем над королевской четой определенную власть, причем так, что никто не посмел бы сказать и слова. Королева прекрасно видит происходящее, но сами условия этой партии с тремя участниками делают ее беспомощной.

Письмо это необходимо вернуть. Следуют пространные, подхваченные нами в связи с темой игры в чет и нечет рассуждения, которые дают понять, что игра интерсубъективности здесь настолько существенна, что любому, кто обладает знаниями, скрупулезностью и техническим мастерством, подпасть под

чары Реального немудрено — именно так и подпадают под них очень умные люди, тем самым как раз в и оказываясь дураках. Дом министра обыскивают пядь за пядью, пронумеровывая каждый кубический дециметр. Вещи изучаются в микроскоп, подушки протыкаются длинными иголками, используются все научные методы. Письма нет как нет. Кроме как в доме, ему быть негде, так как в любой момент оно может понадобиться министру, чтобы предъявить ею королю. С собой он его тоже не носит — чтобы убедиться в этом, было инсценировано его ограбление.

Здесь обыгрывается та соблазнительная мысль, что чем более по-полицейски ведут себя полицейские, тем меньше у них шансов что-либо найти. Им и в голову не приходит, что письмо все это время было у них прямо перед носом — висело на ленточке над камином. Похититель ограничился тем, что придал ему несколько потрепанный вид, вывернул наизнанку и поставил другую печать. Другое лицо, чрезвычайно коварное и имеющее причины министру не сочувствовать, пользуясь случаем похищает это письмо и заменяет его другим, что и кладет карьере его врага конец.

Но самое главное не в этом. Что делает эту столь малоубедительную историю такой убедительной? Ведь удивительно все-таки, что полицейские, несмотря на тщательность своих поисков, так-таки письма и не обнаружили. Чтобы объяснить это, По ссылается на интерсубъективность — человек недюжинного ума выходит за пределы того, что является мыслимым для другого и тем самым от него ускользает. Но если вы прочтете эту историю под углом зрения ее действительной ценности, то вы сразу заметите, что у нее имеется другой ключ — нечто такое, благодаря чему она и держится, что и придает ей вящую убедительность. Ведь стоит построить ее сюжет чуть-чуть иначе, и она немедленно потеряет для нас всяческий интерес.

Ключ этот — мне кажется, что вам, аналитикам, это должно бросаться в глаза, — заключается просто-напросто в тождестве символической формулы ситуации на обоих этапах развития ее сюжета. Королева полагала, что письмо в безопасности, потому что оно лежало у всех на глазах. Министр тоже оставляет его на виду, уверенный, что именно это делает его незаметным. И выигрывает он не потому, что он стратег, а потому, что он поэт, -пока не является Дюпен, который еще в большей степени поэт, чем он.

Никакая интерсубъективность здесь ничего не решает — как только реальное отмерено, как только периметр и объем его определены, нет никаких оснований предположить, что письмо может, в конечном счете, от них ускользнуть. Если же тот факт, что оно не найдено, оказывается, тем не менее, убедительным, то объясняется это лишь тем, что область значений продолжает существовать — даже в умах считающихся такими тупицами полицейских. Если полицейские все-таки не находят письмо, то происходит это не просто потому, что положено оно в местеслишком уж доступном, а в силу значения его, говорящего о том, что письмо подобной ценности, сконцентрировавшее вокруг себя всю мощь государства и готовое обернуться вознаграждениями, на которые в подобных случаях можно рассчитывать, непременно постараются скрыть самым тщательным образом. Раб, естественно, пребывает в уверенности, что господин — это господин и когда ему, господину, попадается что-то ценное, он накладывает на это лапу. И точно так же многие уверены, будто достигнув в понимании психоанализа определенного уровня, можно, положив на него по-хозяйски руку, сказать: «Вот он. Теперь он наш». Увы, значение как таковое никогда не оказывается там, где ожидают его найти.

Урок, который из нашего рассказа можно извлечь, лежит именно в этой плоскости. Только анализ символической ценности отдельных моментов этой драматической истории позволит нас обнаружить ее связность и более того — ее психологическую мотивацию.

Это не игра на сообразительность, это вообще не психологическая игра — это игра диалектическая.

23 марта 1955 года.

Дополнение

Очередная встреча: Участники семинара играют

Приближаются каникулы, погода хорошая – я вас сегодня долго не задержу.

В последний раз мы говорили с вами об интерсубъективности отношений между двумя партнерами и миражах, которые в этих отношениях возникают. В целом интерсубъективность миражом не является, но рассматривать своего ближнего и полагать, будто он думает именно то, что предполагаем мы, — грубейшее заблуждение. Из этого и следует исходить.

Границы того, что на этой итерсубъективности можно выстроить, я уже продемонстрировал вам с помощью известной игры в чет и нечет, которую я, чтобы не изобретать колесо заново, позаимствовал у Эдгара По — у нас нет оснований не верить, что рассказ об этой игре он действительно услышал из уст мальчишки, умевшего в нее выигрывать.

Игра не такая уж и трудная. Самым простым примером будет все время чередовать чет и нечет. Кто поумнее, станет делать наоборот. Но умнее всего перешагнуть в третий такт и поступать как дурак или тот, кого за дурака принимают. Другими словами, здесь все теряет значение. Я показал показал вам, таким образом, что для того, чтобы играть в эту игру разумно, нужно пытаться свести любую уловку противника на нет.

Следующий шаг — это как раз и есть фрейдовская гипотеза – состоит в допущении того, что ни в одном действии, совершенном с намерением, положиться на случай, ни малейшей случайности нет.

На доске я нарисовал вам конструкцию того, что в наши дни называют машиной. Из нее вытекает формула, которая из того, что субъект говорит наугад, следует всегда и в которой находит определенное отражение автоматизм повторения – находит постольку, поскольку он представляет собой нечто, лежащее по ту сторону принципа удовольствия, связности, тех рациональных мотивов и чувств, в которых способны мы дать себе отчет. Вначале психоанализа это потустороннее выступает как бессознательное, поскольку мы не способны его достичь, и в то же время как перенос, поскольку оно-то как раз и модулирует чувства любви и ненависти, сами по себе переносом не являющиеся — ведь перенос и есть то, благодаря чему можем мы интерпретировать тот включающий все, что субъект способен нам предъявить, язык, который вне психоанализа остается в принципе неполным и непонятым. Вот что лежащее по ту сторону принципа удовольствия собой представляет.Это то же самое, что находится по ту сторону значения. Они совпадают друг с другом.

Маннони: — Мне кажется, что Ваши попытки исключить интерсубъективность ее, несмотря ни на что, сохраняют.

Лакан: — Я не сказал бы, что я ее исключаю. Я просто беру случай, где ее можно не учитывать. Исключить ее в принципе, разумеется, невозможно.

Маннони: — Вполне возможно, что она все-таки учитывается — ведь в законе повторения, которому все мы, сами того не зная, повинуемся, заслуживают рассмотрения две стороны. Одна из них состоит в том, что в самом повторяющемся закон этот, вполне вероятно, разглядеть не удается. Так, арифметические числа можно изучать бесконечно и никакого закона повторения не найти, если мы не учитываем, например, ритмов. Если мы какие-то слова повторяем, то происходит это, может быть, потому, что определенное число созвучно бессознательной мысли. В подобный момент ни один математик не сможет найти последовательным появлениям данного числа никакого разумного объяснения, это будет лежать вне области машины.

Лакан: — Мне очень нравится то, что Вы говорите.

Маннони: — С другой стороны, если закон обнаружен, то возникает тем самым неравенство: один из противников обнаружил закон, а другой нет. Ибо закон обнаруженный больше законом не является.

Лакан: — Конечно, друг мой, — в последний раз я, для простоты, и заставил субъекта играть с машиной.Маннони: — В результате два субъекта вступают между собою в борьбу.

Лакан: — Разумеется. Но мы исходим из одного элемента. Сама возможность организовать игру субъекта с машиной достаточно поучительна. Это не означает, что машина способна найти разумное основание моего видения вещей. Я уже сказал вам, что наша личная формула может оказаться не короче песни Энеиды, но из этого еще не следует, что подобная песня откроет нам все ее значения. Найди мы какие-то рифмы или созвучия, мы были бы уверены, что перед нами пример символической действенности. Этот принадлежащий Клоду Леви-Строссу термин я использую здесь по отношению к машине. Можно ли считать, что символическая действенность обязана своим существованием человеку? Весь ход моих рассуждений ставит это предположение под сомнение. К тому же вопрос этот все равно решить не удастся, покуда мы не составим себе представление о том, каким образом произошел язык, — а до этого нам еще очень и очень далеко.

Перед лицом этой символической эффективности нам важно сегодня выявить некую символическую инерцию, субъекта — субъекта бессознательного — характеризующую.

Чтобы сделать это, я предлагаю вам сыграть в чет и нечет по определенным правилам, а результаты мы зарегистрируем. Во время каникул я их обработаю и мы посмотрим, какие выводы можно будет из них сделать.

Зависеть все будет от того, имеется ли разница между рядом чисел, выбранных умышленно, и последовательностью чисел, выбранных наугад. Присутствующему здесь математику, г-ну Риге, придется объяснить нам, что, собственно, представляет собой последовательность чисел, выбранных наугад. Вы не представляете себе, насколько это сложно. Понадобились поколения математиков, чтобы обезопасить себя со всех сторон, чтобы числа действительно оказались выбранными наугад.

Риге, вы будете записывать результаты первой партии. Давид, вы сыграете с Маннони в чет и нечет.

Маннони: — Я буду жульничать. Лакан: — Валяйте!(Давид и Маннони играют)

Маннони: — Все очень просто: каждый раз, когда я говорил наугад, я выигрывал. Когда я оставлял правило, я часто проигрывал. Правило я менял. В какой-то момент я стал следовать порядку стихов Малларме, потом воспользовался номером телефона, машины, потом следовал чередованию гласных и согласных в том, что написано на доске.

Лакан: — Сколько попыток вы сделали, пользуясь первым правилом?

Маннони: — Вот тогда я действительно выигрывал. Лакан: — Это было просто для того, чтобы вы почувствовали интерес. Теперь мне хотелось бы, чтобы каждый из вас записывал результаты — вы можете делать это совершенно спонтанно, и я думаю, что чем спонтаннее, тем лучше — представляя себе, будто играете с машиной. Только прошу вас, не делайте, как делал Маннони. Играйте наугад. Явите вашу символическую инерцию.

(Участники семинара играют и вручают листки с результатами Жаку Лакану)