статьи

Статья. Кернберг. ПСИХИЧЕСКИЕ СТРУКТУРЫ И ЛИЧНОСТНАЯ ОРГАНИЗАЦИЯ(диффузная идентичность, характер защит, тестирование реальности, интеграция супер эго)

Описание.

Психоаналитическая концепция структуры личности, впервые сформулированная Фрейдом в 1923, связана с разделением психики на Эго, Супер-Эго и Ид. С точки зрения психоаналитической Эго-психологии можно сказать, что структурный анализ основан на концепции Эго (Hartman et al., 1946; Rapaport and Gill, 1959), которую можно представить себе как (1) медленно изменяющиеся “структуры” или конфигурации, определяющие течение психических процессов, как (2) сами эти психические процессы или “функции” и (3) как “пороги” активизации этих функций и конфигураций. Структуры, согласно такой теории, есть относительно устойчивые конфигурации психических процессов; Супер-Эго, Эго и Ид являются структурами, которые динамически интегрируют подструктуры, такие как когнитивные и защитные конфигурации Эго. В последнее время я стал пользоваться термином структурный анализ для описания взаимоотношений между структурными производными интернализованных объектных отношений (Kernberg, 1976) и различными уровнями организации психического функционирования. Я полагаю, что интернализованные объектные отношения образуют подструктуры Эго, и эти подструктуры, в свою очередь, также имеют иерархическое строение (см. главу 14).

И, наконец, для современного психоаналитического образа мысли структурный анализ есть также анализ постоянной организации содержания бессознательных конфликтов, в частности эдипова комплекса как организующего начала психики, имеющего свою историю развития. Это организующее начало динамически организовано – то есть не сводится просто к сумме отдельных частей и включает ранние детские переживания и структуры влечения в новую организацию (Panel, 1977). Такая концепция психических структур связана с теорией объектных отношений, так как принимает во внимание структуризацию интернализованных объектных отношений. Основополагающие темы содержания психики, такие, например, как эдипов комплекс, отражают организацию интернализованных объектных отношений. Современные точки зрения предполагают существование иерархически организованных циклов мотивации, в отличие от просто линейного развития, и прерывистую природу иерархических организаций, в отличие от чисто генетической (в психоаналитическом смысле слова) модели.

Я прилагаю все эти структурные концепции к анализу основных интрапсихических структур и конфликтов пограничных пациентов. Я предположил, что существуют три основные структурные организации, соответствующие организациям личности невротика, пограничного пациента и психотика. В каждом случае структурная организация выполняет функции стабилизации психического аппарата, является посредником между этиологическими факторами и прямыми поведенческими Проявлениями заболевания. Независимо от того, какие факторы – генетические, конституциональные, биохимические, семейные, психодинамические или психосоциальные – задействованы в этиологии болезни, эффект всех этих факторов в конечном итоге отражается в психической структуре человека, и именно последняя становится той почвой, на которой развиваются поведенческие симптомы.

Тип личностной организации – невротический, пограничный или психотический – является наиважнейшей характеристикой пациента, когда мы рассматриваем (1) степень интеграции его идентичности, (2) типы его привычных защитных операций и (3) его способность к тестированию реальности. Я считаю, что невротическая организация личности, в отличие от пограничной или психотической, предполагает интегрированную идентичность. Невротическая организация личности представляет собой защитную организацию, основанную на вытеснении и других защитных операциях высокого уровня. Пограничные же и психотические структуры мы видим у пациентов, в основном пользующихся примитивными защитными механизмами, главным из которых является расщепление (splitting). Способность к тестированию реальности сохранена при невротической и пограничной организации, но серьезно повреждена при психотической организации. Эти структурные критерии хорошо дополняют обычное поведенческое или феноменологическое описание пациента и помогают сделать дифференциальную диагностику психических болезней более четкой, особенно в тех случаях, когда заболевание нелегко классифицировать.

Дополнительными структурными критериями, которые помогают отличить пограничную личностную организацию от невроза, являются: наличие или отсутствие неспецифических проявлений слабости Эго, снижение способности переносить тревогу и контролировать свои импульсы и способность к сублимации, а также (для проведения дифференциального диагноза шизофрении) наличие или отсутствие первичных процессов мышления в клинической ситуации. Я не стану подробно рассматривать эти критерии, поскольку при попытке отличить пограничное состояние от невроза неспецифические проявления слабости Эго клинически не столь существенны и при разграничении пограничного и психотического способов мышления психологическое тестирование более результативно, чем клиническое интервью. Степень и качество интеграции Супер-Эго очень важны для прогноза, так как являются дополнительными структурными характеристиками, позволяющими отличить невротическую организацию личности от пограничной.

 

1 НЕДОСТАТОЧНАЯ ИНТЕГРАЦИЯ ИДЕНТИЧНОСТИ: СИНДРОМ “ДИФФУЗНОЙ ИДЕНТИЧНОСТИ”

 

Клинически “диффузная идентичность” представлена плохой интеграцией между концепциями Я (self) и значимых других. Постоянное чувство пустоты, противоречия в восприятии самого себя, непоследовательность поведения, которую невозможно интегрировать эмоционально осмысленным образом, и бледное, плоское, скудное восприятие других – все это проявления диффузной идентичности. Ее диагностическим признаком является то, что пациент не способен донести свои значимые взаимодействия с другими до терапевта, и поэтому последний не может эмоционально сопереживать концепциям его самого и значимых других.

С теоретической точки зрения недостаточность интеграции Я и концепций значимых других объясняют следующие гипотезы (Kernberg, 1975).

В психической организации пограничной личности существует достаточная дифференциация Я-репрезентаций от объект-репрезентаций, чтобы установить границу Эго (то есть четкий барьер между Я и другим). Психотическая структурная организация, напротив, предполагает регрессивный отказ от границы между Я – и объект-репрезентациями или нечеткость этой границы.

В отличие от невротических структур, где все Я-образы (и “хорошие”, и “плохие”) интегрированы в цельное Я и все “хорошие” и “плохие” образы других могут быть интегрированы в цельные образы, в психической организации пограничной личности такая интеграция не осуществляется, так что все Я – и объект-репрезентации остаются нецельными, взаимно противоречащими когнитивно-аффективными репрезентациями.

Неспособность интегрировать “хорошие” и “плохие” аспекты реальности Я и других связана с мощной ранней агрессией, активизированной у таких пациентов. Диссоциация между “хороши ми” и “плохими” Я – и объект-репрезентациями защищает любовь и “хорошее” от разрушения берущей верх ненавистью и “плохим”.

“Диффузная идентичность” раскрывается во время структурного интервью, когда терапевт узнает о крайне противоречивом поведении пациента в прошлом или когда переходы от одного эмоционального состояния к другому сопровождаются такими противоречиями в поведении и самовосприятии пациента, что терапевту очень трудно представить себе пациента одним целостным человеком. При тяжелой невротической патологии характера противоречивое межличностное поведение отражает патологический, но цельный взгляд пациента на себя и значимых других, а при пограничной организации личности сам этот внутренний взгляд на себя и других лишен целостности.

Так, например, пациентка с преобладанием истерической, то есть невротической, структуры личности сообщила во время интервью, что у нее сексуальные проблемы, но не смогла рассказать об этих проблемах. Когда терапевт указал ей на непоследовательность такого поведения, она ответила, что терапевт-мужчина будет получать удовольствие от того, что униженная женщина рассказывает ему о своих сексуальных проблемах, что в мужчинах может возникнуть сексуальное возбуждение, когда они смотрят на женщину как на низшее существо в сфере сексуальности. Концепция мужчины и сексуальности, унижающей женское достоинство, и разговор об этом является частью интегрированной, хотя и патологической, концепции себя и других.

Другая пациентка с инфантильной структурой характера и с пограничной личностной организацией выражала свое отвращение к мужчинам, которые используют женщину как сексуальный объект, рассказывала, как она защищалась от домогательств своего предыдущего начальника и как ей приходится избегать социальных контактов с людьми из-за грубости похотливых мужчин. Но в то же время она рассказала, что какое-то время работала “крошкой” в мужском клубе, и была крайне изумлена, когда терапевт заговорил о противоречиях между ее взглядами и выбором работы.

Диффузия идентичности проявляется и в том случае, если пациент описывает значимых людей, а терапевт не может собрать эти образы в цельную и ясную картину. Описания значимых других бывают настолько противоречивы, что больше походят на карикатуры, чем на живых людей. Одна женщина, которая жила в “тройном союзе” с мужчиной и другой женщиной, не могла описать ни их характеры, ни сексуальные взаимоотношения между этими людьми, и особенно свои отношения с каждым из них. Другая пограничная пациентка с мазохистической структурой личности описывала свою мать то как теплую, заботливую, чуткую к нуждам дочери женщину, то как холодную, равнодушную, бесчувственную, эгоистичную и замкнутую в себе. Попытки прояснить эти противоречия сначала усилили тревогу пациентки, а потом она почувствовала, что терапевт нападает на нее, критикует за такой противоречивый образ собственной матери и за “плохие” чувства к ней. Интерпретация, согласно которой пациентка проецирует свое чувство вины на терапевта, снизила ее тревогу, но причинила пациентке боль, когда она осознала, насколько хаотично ее восприятие собственной матери. Разумеется, пациент может описывать какого-то по-настоящему хаотичного человека, так что надо уметь отличать хаотическое описание другого от реалистического изображения человека, который хронически ведет себя противоречиво. Но на практике это легче, чем может показаться.

Структурное интервью часто дает нам возможность исследовать то, как пациент воспринимает терапевта и насколько пациенту трудно чувствовать эмпатию к стремлению терапевта собрать в единый образ восприятие пациентом терапевта. Короче говоря, структурное интервью представляет собой ситуацию исследования, в которой можно изучать и тестировать степень интеграции Я и восприятия объектов.

Четкая идентичность Эго является признаком невротической структуры личности с сохраненной способностью к тестированию реальности. Ненормальная, патологически-интегрированная идентичность встречается в некоторых случаях создания хронической бредовой системы как у пациентов с маниакально-депрессивным психозом, так и у шизофреников. Со структурной точки зрения, оба эти качества – интеграция и конгруэнтность с реальностью – позволяют различать психические организации личности невротика и психотика.

С этим неразрывно связана еще одна структурная тема: качество объектных отношений, то есть стабильность и глубина взаимоотношений со значимыми другими, что проявляется в душевном тепле, преданности, заботе и уважении. Другими качественными аспектами являются эмпатия, понимание и способность сохранять взаимоотношения в периоды конфликтов или фрустраций. Качество объектных отношений во многом определяется целостностью идентичности, включающей в себя не только степень интеграции, но и относительное постоянство Я-образа и образов других людей во времени. Обычно мы воспринимаем себя как нечто постоянное во времени, в разных обстоятельствах и с различными людьми и ощущаем конфликт, когда наш Я-образ становится противоречивым. То же самое можно сказать о нашем отношении к другим. Но при пограничной личностной организации это постоянство образа во времени утеряно, у таких пациентов страдает реальное восприятие другого человека. Продолжительные взаимоотношения пограничного пациента с другими обычно сопровождаются растущими искажениями восприятия. Такому человеку трудно чувствовать эмпатию, его взаимоотношения с другими хаотичны или бледны, а близкие отношения испорчены характерным для этих пациентов сгущением генитальных и прегенитальных конфликтов.

Качество объектных отношений данного пациента может проявляться в его взаимоотношениях с терапевтом на интервью. Несмотря на непродолжительность, эти диагностические взаимоотношения часто позволяют отличить невротика, который постепенно устанавливает нормальные личные отношения с терапевтом, от пограничного пациента, который всегда устанавливает отношения хаотичные, пустые, искаженные, если они вообще не блокируются. В том случае, когда мы встречаемся с психотической организацией личности, когда тестирование реальности утеряно, можно ожидать еще более серьезное нарушение взаимоотношений терапевта и пациента. Именно комбинация таких нарушений во взаимодействии с людьми, при которых сохраняется тестирование реальности, особенно характерна для пограничной личностной организации. Частое переключение внимания с актуального взаимодействия пациента и терапевта, проводящего интервью, на сложности пациента во взаимоотношениях со значимыми другими дает добавочный материал для оценки качества его объектных отношений.

2 ПРИМИТИВНЫЕ МЕХАНИЗМЫ ЗАЩИТЫ

Еще одно отличие невротической структуры личности от психотической и пограничной структур определяется природой защитных механизмов. У невротиков, как мы уже упоминали, организация защит основана на вытеснении и на других защитных операциях высокого уровня. Структурная же организация пограничной и психотической личностей характеризуется преобладанием примитивных защит, особенно механизма расщепления. Вытеснение и другие защиты сравнительно высокого уровня – такие как формирование реакции, изоляция, уничтожение (undoing), интеллектуализация и рационализация, – оберегают Эго от интрапсихического конфликта путем отторжения влечения, всех связанных с ним действий и представлений от сознательного Эго. Расщепление же и другие подобные защиты оберегают Эго от конфликтов посредством диссоциации, то есть активного разделения всех противоречащих друг другу переживаний, касающихся себя или других. Когда преобладают примитивные защитные механизмы, тогда различные состояния Эго активизируются последовательно, одно за другим. Если эти противоречащие состояния Эго не пересекаются между собой, то и тревога, связанная с ними, не проявляется или находится под контролем.

Механизм примитивной диссоциации, то есть расщепление и связанные с ним защитные механизмы примитивной идеализации, примитивные формы проекции (в частности, проективная идентификация), отрицание, всемогущество и обесценивание, можно выявить при диагностическом взаимодействии пациента с терапевтом. Эти механизмы защищают пограничного пациента от интрапсихического конфликта, но за счет ослабления функционирования Эго, тем самым снижая эффективность адаптации и гибкость как во время интервью, так и вообще в жизни. Те же самые примитивные защитные механизмы при психотической организации личности предохраняют от полного разрушения границ между Я и объектом. Тот факт, что и у пограничных пациентов и у психотиков работают одни и те же защитные механизмы, выполняя при этом различные функции, подтверждается клинически. Интерпретация расщепления и подобных механизмов у пациента с пограничной личностной организацией способствует интеграции Эго и улучшает его функционирование в настоящий момент. Это улучшение (хотя бы и временное) в социальной адаптации и тестировании реальности можно использовать для диагностики. Когда же во время диагностического интервью такие защиты интерпретируются у психотика, это приводит к дальнейшему ухудшению его функционирования. Таким образом, улучшение или ухудшение сразу после такой интерпретации является существенной частью процесса дифференциальной диагностики в случае, когда мы пытаемся отличить психотическую личностную организацию от пограничной.

Расщепление. Возможно, ярче всего расщепление проявляется тогда, когда все внешние объекты делятся на “абсолютно хорошие” и “абсолютно плохие”, причем возможны внезапные переходы от одной крайности к другой, когда неожиданно все чувства и мысли, относящиеся к конкретному человеку, становятся прямо противоположными тем, что были минуту назад. Резкие постоянные колебания между противоречивыми Я-концепциями – еще одно проявление механизма расщепления. Внезапные скачки восприятия во время диагностического интервью, когда у пациента полностью меняется образ терапевта или самого себя, или непересекающиеся между собой противоположные реакции пациента на одну и ту же вещь – все это проявления механизма расщепления в ситуации здесь-и-теперь. Усиление тревоги пациента в ответ на попытку терапевта указать ему на эти противоречия в восприятии себя или в объект-репрезентациях также свидетельствует о работе механизма расщепления. Попытки прояснения, конфронтации и интерпретации этих противоречивых аспектов Я – или объект-репрезентаций активизируют механизм расщепления во взаимодействии здесь-и-теперь, а также показывают функцию этой защиты (усиливает она или снижает тестирование реальности) и черты ригидности характера, из-за которых расщепление “фиксируется” и становится устойчивой проблемой.

Примитивная идеализация. Этот механизм еще более усложняет тенденцию рассматривать все внешние объекты как “абсолютно хорошие” или “абсолютно плохие”, поскольку их “хорошесть” или “плохость” патологически и искусственно усиливается. Примитивная идеализация создает оторванные от реальности образы доброты и всемогущества. Это можно увидеть во время диагностического интервью, когда терапевт воспринимается пациентом как идеальный человек, облеченный всемогуществом, как некое божество, на которое пациент возлагает нереалистичные надежды. Терапевт или еще какая-то идеализированная фигура может восприниматься как союзник в борьбе против равно всемогущего и (столь же фантастического) “абсолютно плохого” объекта.

Примитивные формы проекции, в частности проективная идентификация. В отличие от проекции “высшего уровня”, когда пациент приписывает другому человеку тот импульс, который вытесняет у себя, примитивным формам проекции, в частности проективной идентификации, свойственны следующие особенности: (1) тенденция продолжать переживать тот самый импульс, который проецируется на другого человека, (2) страх перед этим другим под влиянием спроецированного импульса, и (3) потребность контролировать другого человека под влиянием этого механизма. Проективная идентификация, таким образом, предполагает как интрапсихический, так и поведенческий межличностный аспекты взаимодействия пациента с другим человеком. Все это может драматично проявляться во время диагностического интервью. Пациент может обвинять терапевта в тех самых реакциях, которые сам старается вызвать в нем своим поведением. Так, например, один пациент сказал, что терапевт ведет себя садистически, в то время как сам пациент относился к терапевту холодно, властно, презрительно и с подозрением. Интерпретация такой защиты в ситуации здесь-и-теперь часто помогает очень быстро отличить параноидную личность (пограничное расстройство) от параноидной шизофрении.

Отрицание. Отрицание у пограничного пациента в типичном случае представлено отрицанием двух эмоционально независимых областей сознания, можно сказать, что в данном случае отрицание просто усиливает расщепление. Пациент знает, что его восприятие, мысли и чувства по отношению к себе или к другим людям в один момент полностью противоположны тому, что он переживает в другое время, но его воспоминание лишено эмоций и никак не влияет на то, что он чувствует сейчас. Отрицание может проявиться в том, что пациент не проявляет озабоченности, тревоги или эмоций в ответ на серьезную и неотложную потребность, на конфликт или на опасную жизненную ситуацию, так что пациент спокойно говорит о своем интеллектуальном понимании происходящего, отрицая при этом всю эмоциональную сторону ситуации. Или же все то, что пациент сознает, может быть полностью отрезано от его субъективных переживаний, что защищает пациента от возможных конфликтов. Эмпатия терапевта, пытающегося смотреть на события жизни пациента и на его отношение к этим событиям как на нормальные человеческие переживания, часто открывает пациенту резкий контраст между такой эмпатией и его собственным равнодушием и бесчувственностью по отношению к себе или к значимым другим. Отрицание может проявиться также в тот момент, когда пациент рассказывает о своей жизненной ситуации и терапевт видит противоречие между описанием этой ситуации и эмоциональной реакцией на нее пациента во время интервью.

Всемогущество и обесценивание. Как всемогущество, так и обесценивание являются производными защитных операций расщепления, направленных на Я – и объект-репрезентации. В типичном случае они проявляются в состояниях Эго, в которых существуют раздутое грандиозное Я и обесцененные и презираемые репрезентации других. Особенно ярко выражены такие защиты у нарциссической личности, представляющей особую подгруппу среди типов пограничной личностной организации. Всемогущество и обесценивание проявляется в том, как пациент описывает значимых других, и в его поведении при взаимодействии с терапевтом. В связи с этим терапевт, проводящий диагностическое интервью, должен быть особенно внимателен к малейшим проявлениям патологического поведения (как бы незначительны они ни были), которые можно обнаружить во время такого первоначального контакта с пациентом. Учитывая тот факт, что пациент обычно старается в новой ситуации как можно лучше преподнести себя (и если он этого не делает, можно подозревать серьезное характерологическое нарушение), можно прийти к выводу, что как выраженные формы неадекватного поведения, так и мельчайшие отклонения от “совершенно нормального” поведения заслуживают внимательного исследования во время диагностического интервью.

3 ТЕСТИРОВАНИЕ РЕАЛЬНОСТИ

Как невротическая, так и пограничная личностная организация, в отличие от психотической, предполагают наличие способности к тестированию реальности. Поэтому, если синдром диффузной идентичности и преобладание примитивных механизмов защиты позволяют отличить структуру пограничной личности от невротического состояния, тестирование реальности позволяет провести разделение между пограничной личностной организацией и серьезными психотическими синдромами. Тестирование реальности можно определить как способность различать Я и не-Я, отличать внутрипсихическое от внешнего источника восприятия и стимуляции, а также как способность оценивать свои аффекты, поведение и мысли с точки зрения социальных норм обычного человека. При клиническом исследовании о способности тестировать реальность нам говорят следующие признаки: (1) отсутствие галлюцинаций и бреда; (2) отсутствие явно неадекватных или причудливых форм аффектов, мышления и поведения; (3) если окружающие замечают неадекватность или странность аффектов, мышления и поведения пациента с точки зрения социальных норм обычного человека, пациент способен испытывать эмпатию к переживаниям других и участвовать в их прояснении. Тестирование реальности надо отличать от искажений субъективного восприятия реальности, которое может появиться у любого пациента во время психологических трудностей, а также от искажения отношения к реальности, которое встречается всегда как при расстройствах характера, так и при более регрессивных психотических состояниях. В отрыве от всего остального тестирование реальности лишь в. редких случаях бывает важным для диагностики (Frosch, 1964). Как же проявляется тестирование реальности в ситуации структурного диагностического интервью?

1. Можно считать, что способность к тестированию реальности наличествует в том случае, когда мы видим, что у пациента нет и не было галлюцинаций или бреда, либо, если у него были галлюцинации или бред в прошлом, в настоящий момент он в полной мере способен критически к ним относиться, включая способность выражать озабоченность или удивление по поводу этих феноменов.

2. У пациентов, не имевших галлюцинаций или бреда, способность к тестированию реальности можно оценить на основе внимательного изучения неадекватных форм аффектов, мышления или поведения. Тестирование реальности выражается в способности пациента переживать эмпатию к тому, как терапевт воспринимает эти неадекватные явления, и – более тонко – в способности пациента переживать эмпатию к тому, как терапевт воспринимает взаимодействие с пациентом в целом. Структурное интервью, как я уже упоминал, предоставляет идеальные возможности для исследования тестирования реальности и, таким образом, помогает отличить пограничную личностную организацию от психотической.

3. По причинам, которые обсуждались выше, способность к тестированию реальности можно оценить при интерпретации примитивных механизмов защиты, действующих во время диагностического интервью при контакте пациента и терапевта. Улучшение функционирования пациента вследствие такой интерпретации отражает наличие способности к тестированию реальности, а мгновенное ухудшение после нее заставляет думать о потере этой способности.

 

4 ПОЛНОЕ ИЛИ ЧАСТИЧНОЕ ОТСУТСТВИЕ ИНТЕГРАЦИИ СУПЕР-ЭГО

Относительно хорошо интегрированное, но очень жесткое Супер-Эго свойственно невротическому типу организации личности. Для пограничной же и психотической организаций личности характерны нарушения интеграции Супер-Эго, а также наличие неинтегрированных предшественников Супер-Эго, в частности примитивных садистичных и идеализированных объект-репрезентаций. Об интеграции Супер-Эго можно судить по тому, в какой степени пациент идентифицируется с этическими ценностями, и по тому, является ли для него нормальное чувство вины значимым регулятором. Регуляция самоуважения с помощью чрезвычайно сильного переживания вины или депрессивные колебания настроения говорят о патологической интеграции Супер-Эго (что типично для невротической организации), в отличие от более спокойного, конкретно-ориентированного, самокритичного функционирования нормального человека в сфере этических ценностей. Признаками интегрированности Супер-Эго являются: то, в какой мере человек может регулировать свои действия на основе этических принципов; насколько он воздерживается от эксплуатации, манипуляции и жестокости по отношению к другому человеку; насколько он остается честным и морально цельным при отсутствии внешнего к тому принуждения. Для диагностики этот критерий представляет меньшую ценность, чем вышеописанные. Даже у пациентов с преобладающими примитивными защитными механизмами Супер-Эго может быть интегрированным, хотя и иметь садистическую природу – встречаются пациенты с пограничной личностной организацией, обладающие достаточно высокой степенью интегрированности Супер-Эго, несмотря на серьезную патологию в сферах интеграции идентичности, объектных отношений и организации защит. К тому же информацию относительно интегрированности Супер-Эго легче получить, изучая историю пациента или наблюдая пациента длительное время, чем в ходе диагностического интервью. Тем не менее степень интегрированности Супер-Эго имеет огромную ценность для прогноза, вот почему она является важнейшим структурным критерием в вопросе о показаниях или противопоказаниях для длительной интенсивной психотерапии. Фактически качество объектных отношений и качество функционирования Супер-Эго являются двумя наиболее важными критериями прогноза в структурном анализе.

Статья. Бион, Уилфред. Групповая динамика (1952 г.)

Wilfred Ruprecht Bion (Muttra 1897-Oxford 1979)

Bion, Wilfrid Ruprecht. Group Dynamics: a Re-view // International Journal of Psycho-Analysis. — XXXIII. Перевод сделан по книге Bion W. Experiences in Groups and other Papers. London: Tavistock Publs. 1961 г.

Создав психоаналитический метод, Фройд (1913; 1921) попытался при его помощи осветить некоторые загадочные места, на которые в своих работах о психологии человеческих групп натолкнулись Le Bon, McDougall и другие. В данной статье я хочу рассмотреть схожие проблемы в свете современного развития психоанализа, и прежде всего такого, которое опирается на работы Меляни Кляйн.

Меляни Кляйн обращает внимание на то, что с самого начала каждый человек уже в начале своей жизни находится в контакте с материнской грудью, а позднее, когда быстро расширяется примитивное сознание, с семейной группой. Далее Кляйн показала, что природа этого контакта показывает совершенно специфическое своеобразие, которое имеет огромное значение как для развития индивидуума, так и для более основательного понимания тех механизмов, на которые указывал Фройд, опираясь на свою гениальную интуицию.

Я хочу показать, что механизм, который по мнению Меляни Кляйн (1930, 1946) является типичным для наиболее ранних фаз психического развития, характерен и для взрослых людей в их контактах с многогранной жизнью. По-видимому, речь здесь о какой-то массивной регрессии. Взрослый вынужден поддерживать контакт с аффективной жизнью группы, в которой он живёт. Для взрослых людей это может оказаться столь же трудной задачей, как и для младенца установление контакта с материнской грудью, и невозможность справиться с требованиями такой задачи будет проявляться в регрессии. Вера в существование одной из групп, которая является чем-то большим, чем просто сумма составляющих её индивидов, является существенной составной частью такой регрессии, как и определённые существенные черты, которыми индивидуум наделяет предполагаемую группу. Фантазируемая групповая личность («экзистенция») приобретает право на своё существование в результате того, что регрессия связана с потерей индивидуумом своего «индивидуального своеобразия» (Фройд, 1921, стр. 94), которое невозможно отличить от обезличивания, а потому здесь будет довольно трудно понять, что собрание людей состоит всего на всего из индивидов. Если наблюдатель считает, что существует группа, то индивиды, из которых она состоит, должны пережить регрессию. И опять же, если индивиды какой-либо «группы» (причём под этим словом мы подразумеваем собрание индивидов, все из которых находятся в одном и том же состоянии регрессии) начинают осознавать угрозу для своего характерного своеобразия, то группа переходит в эмоциональное состояние, которое называется паника. Но это отнюдь ещё не означается, что группа находится в состоянии распада, несколько ниже я ещё покажу, что вовсе не разделяю мнения о том, что в состоянии паники мы уже не находим у группы её сплочённости.

В предлагаемой читателю работе я хочу охватить все теории, к которым я пришёл, применяя идеи, существующие в современном психоанализе. Как своими сильными сторонами, так и слабыми сторонами эти теории отличаются от многих других тем, что они были созданы в тех ситуациях эмоционального бремени, которое они и стараются описать. Я введу некоторые новые для психоанализа понятия, так как с одной стороны перед нами совершенно новая материя, а с другой стороны, а с другой стороны мне хочется посмотреть на то, не ведёт ли подход, не обременённый прежними теориями к одному из пунктов, в котором можно бы было сравнить мои представления о группе и психоаналитический взгляд на индивидуума, что в итоге могло бы привести к возможности оценить, дополняют ли эти подходы друг друга или же противоречат друг другу.

В некоторые мгновения я начинаю полагать, что психотерапевтическая группа по отношению ко мне имеет какую-либо установку и что мне удаётся выразить эту установку словами; в некоторые другие мгновенья кто-то из членов группы тоже начинает считать, что и по отношению к нему у группа сложилась определённая установка, о которой я мог бы сказать, в чём же она заключается. Подобного рода ситуации поставляют сырой материал, на котором мы строим наши истолкования; но сами такие истолкования ничем большим не являются как только одной из попыток охватить точными словами то, что как мне представляется является установкой группой по отношению ко мне или к другому индивидууму, а также какого рода установку имеет отдельный индивидуум ко всей группе. Для интерпретации я привлекаю только часть складывающейся ситуации и только тогда рассматриваю какую-либо ситуацию благоприятной для выдачи истолкования, когда такое истолкование одновременно и очевидно, и пока ещё своевременно.

Группы, в которых я пытаюсь обнаружить эти роли, проходят целый ряд эпизодов сложного эмоционального развития, по которым можно вывести теории групповой динамики. Последние я нахожу полезными для понимания сиюминутно происходящих процессов и вскрытия корней дальнейшего развития. В последующем изложении читатель встретится с обобщением этих теорий.

2

Рабочая группа

В любой группе можно обнаружить черты психический активности. Любая группа, даже самая безобидная, собирается вместе, чтобы кое-что «осуществить». В этой активности все члены группы кооперируются друг с другом, в зависимости от способностей каждого. Эта кооперация осуществляется добровольно и зависит от того, что конкретные индивидуумы обладают некоторыми более или менее выраженными способностями. Участвовать в такого рода активности могут только индивиды с многолетним периодом научения и способностью к накоплению опыта, появляющихся у них в процессе психического развития. Так как такая активность направление на разрешение какой-либо задачи, то она связана с реальностью, а методы разрешения проблем будут отличаться рациональностью и потому, хотя и в всё ещё зачаточной форме, ─ научными. Приметы такой активности схожи с теми, которые Фройд (1911) приписывает сфере Я. Эту грань психической активности в группе я назвал «рабочей группой». Выражение «рабочая группа» обозначает только определённый вид психической активности, но не людей, посвящающих себя таковой.

Когда пациенты встречаются на сеансе групповой терапии, то всегда можно заметить, что часть психической активности направлена на разрешение проблем, из-за которых отдельные члены группы пытаются найти для себя помощь. Я привожу пример переходной фазы на одном из таких сеансов:

Шесть пациентов сидят вместе со мной в небольшом пространстве в форме круга. Молодая дама А предлагает всем участникам начать обращаться друг к другу просто по имени[1][1]. Становится заметно, что группа испытывает облегчение, так как наконец-то найдена хоть какая-то тема для разговора. Члены группы обмениваются взглядами, и на какое-то время можно замечать искру искусственного оживления. Господин B считает, что это неплохая идея, а господин С говорит, что это могло бы «сделать всю атмосферу более дружелюбной». Госпожа А подбадривает остальных попробовать угадать её имя; но не успела она сказать об этом, как молодая дама D сказала, что она боится, что тогда о её секретах смогут узнать вне группы и потому не хотела бы открывать своё настоящее имя. Господин E предлагает воспользоваться анонимными именами. Молодая дама F пристально рассматривает ноготь на своём пальце. Спустя несколько минут после предложения, высказанного молодой дамой А вся дискуссия оказалась полностью парализованной, она сменяется взглядами, которые всё чаще и чаще члены группы украдкой бросают на меня. Господин В собирается с духом и говорит, что однако мы всё же должны каким-либо образом обращаться друг к другу. Теперь настроение группы складывается из тревоги и нарастающей фрустрации. Ещё задолго до того как обратятся к руководителю, становится ясно, что он уже превратился в центр мыслей группы. Надежды группы на саму себя приводят её только к апатии и молчанию.

В настоящий момент я хочу обратить внимание читателя только на те аспекты приведённого эпизода групповой жизни, которые позволяют понять применение мною выражения «рабочая группа». Вполне может оказаться и так, что я буду делать и в самой группе, но по моему мнению значение подобного эпизода зависит от психической жизни группы, поскольку мы ещё можем говорить тут о наличии таковой жизни. Прежде всего: когда семь человек должны начать разговаривать друг с другом, то, естественно, что знание имён друг другу, существенно бы облегчило разговор. Поскольку дискуссия, вспыхнувшая в группе, возникла под воздействием осознания этих обстоятельств, то такую активность можно назвать продуктом деятельности рабочей группы. Но наша группа не только предложила сделать шаг вперёд, который пошёл бы на пользу любой группе, независимо от того, каковы её задачи. Группа пошла ещё дальше и предложила обращаться друг к другу просто по именам, что могло бы помочь создать дружественную атмосферу. В случае группы, о которой я говорю, можно с полным правом утверждать, что возникло мнение, что создание дружественной атмосферы вообще лежит в русле терапевтических требований. Подобным же образом можно будет и о том временном пункте в истории этой группы, из которого мы выхватили короткий эпизод, сказать, что как возражение молодой дамы D, как и попытка разрешить проблему со стороны господина Е диктуется терапевтическими требованиями. Фактически я говорю о том, что предложения членов группы хорошо подходят – к ещё не явно сформулированной – теории, в соответствии с которой наши страдания исчезнут, если групповые сеансы будут проводиться таким образом, что восприниматься будут только эмоции приятного рода. Становится видно, что демонстрация функции рабочей группы должна включать в себя следующие моменты: образование мыслителя, который ориентирован на перемещение мыслей в действие; теория, на которой всё базируется – в нашем случае потребность в дружественной атмосфере; веру в то, что одного только изменившегося окружения будет вполне достаточно для лечения, безо всякого изменения в индивидууме; и, наконец, от типа фактов, которые рассматриваются как «реальные».

В приведённом случае несколько позднее мне удалось увидеть, что оказалась несостоятельной функция рабочей группы (которую я вначале конечно же ещё так не называл), заключающаяся в представлении о достижении выздоровления посредством существования группы с исключительно приятными качествами, и даже обнаружить то, что какая-то групповая трудность помешала достичь ограниченного осуществления кажущегося столь простым действия – обращения друг к другу по именам.

Перед тем как перейду к объяснению сущности препятствий, встающих на пути деятельности рабочей группы, я хотел бы здесь упомянуть об одной из трудностей при изложении моих теорий, которая уже стала заметной. Когда я говорю о каком-либо эпизоде в группе подобному вышеприведённому, а затем пытаюсь вывести из него теорию, то всё это сводится только к тому, что я говорю, у меня есть теория, в соответствии с которой разыгрывается то или это, и что я всего на всего ещё раз опишу происшедшее другими словами. Из такой дилеммы читатель может помочь себе только посредством того, что он вспомнит какой-либо сеанс или собравшуюся группу, в которых он участвовал, и подумает о том, насколько он может припомнить те опорные пункты, по которым можно сделать вывод о существовании какой-либо из групповых функций – как я их называю. При этом не стоит забывать, что в своё понимание ситуации необходимо в качестве материала обязательно включать принципы конкретного применявшегося метода вместе с руководителем этой группы и т. д.

 

[2][1] О табу на имена смотри размышления Фройда в его книге «Totem und Tabu» (1913), стр. 69 и след.

 

3

Основные предпосылки (гипотезы)

Ориентация исключительно на деятельность рабочей группы многое оставляет в стороне. Действительно ли за предложение обращаться друг к другу по анонимным именам стоит только намерение пойти на встречу требованиям реальности? Скрытые взоры, озабоченность правильной формой обращения к психоаналитику, чуть позднее ставшее вполне очевидным – всё это было бы бессмысленно истолковывать так, словно бы оно было связано с функцией рабочей группы.

Деятельности рабочей группы создаются помехи, её отклоняют на что-то второстепенное, а иногда также и помогают реализоваться посредством определённой психической активности другого рода, имеющей один общий атрибут (качество): сильно выраженные эмоциональные тенденции. Эти активности, кажущиеся на первый взгляд хаотичными, получают определённый смысл, если мы допустим, что они появляются из основных предпосылок, общих для всей группы. В приведённом выше примере можно легко заметить, что одна из таких общих предпосылок состоит в том, что все члены группы собрались, чтобы полечиться у меня. Но исследование подобного рода мыслей в рамках функции рабочей группы показало, что существовали представления, придававшие реалистичность связанным с ними эмоциям, но только они не были созвучно действительно наивному ожиданию, которому сознательно предавались менее умные члены группы. А кроме того даже отдельные умные члены, среди которых например оказался даже учёный-естественник, своим поведением явно показывали, что они тоже лелеют схожие представления.

Первая основная предпосылка состоит в том, что группа собралась, чтобы предоставить себя в руки руководителя, от которого можно получить защиту и питание – материальное и духовное. Выражаясь подобным образом первую основную предпосылку можно рассматривать как повторение моего примечания: члены группы допускают, что «они собрались, чтобы полечиться у меня» — с одним только отличием, что вторая формулировка метафорически приукрашена. Но самое главное тут это то, что основная предпосылка может быть понята только тогда, когда моя формулировка будет приниматься дословно, не метафорически.

Сейчас я покажу терапевтическую группу, в которой действует основная предпосылка, которую я хотел бы назвать зависимость.

На группе присутствовали три женщины и два мужчины. Раньше этой группе показывала признаки функций рабочей группы, активность которой была направлена на лечение расстройств её участников группы. На этот раз можно было заметить, что они с отчаянием покинули прежнюю позицию и полностью надеялись на то, что я устраню у них все трудности, в то время как им самим можно будет ограничиться постановкой отдельных вопросов, на которые я должен буду отвечать. Одна из женщин принесла с собой шоколад и робко предложила кусочек от него своему соседу справа. Кто-то из мужчин ел бутерброд. Мужчина, любивший по-философски испытывать других и который на предыдущем сеансе сказал на группе, что он не верит в Бога и не принадлежит ни к какому вероисповеданию, сидел теперь молча, как он вообще довольно часто делал, пока одна из женщин не заметила с лёгкой иронией, что он умудрился до сих пор не задать ни одного вопроса. Тогда мужчина возразил: «А мне вообще не нужно ничего говорить, так как я знаю, что если я достаточно долго сюда похожу, то на все мои проблемы отыщутся ответы, причём самому мне для этого делать ничего не нужно».

На это я сказал, что похоже, что я превращаюсь в нечто схожее с каким-то групповым божеством; все вопросы обращены ко мне, в предположении, что я знаю на них все ответы и могу отвечать не затрачивая никаких усилий; пища принадлежит к особому роду манипуляции со стороны группы, позволяющему группе наделить мой образ материальной субстанцией (содержанием), и каковой группа желала бы сохранить; ответ философа хотя и позволяет понять, что он не верит в действенность молитвы, но по-видимому находится в явном противоречии с его прежними высказываниями о том, что он не верит в Бога.

 

 

Когда я был готов дать моё истолкование, то я был не только убеждён в его правильности, но у меня не было и тени сомнения в том, что я смогу убедить и других, в качестве доказательства предлагая им огромное количество материала (в этой статье я могу представить его только частично). Но не успел я всё высказать в группе, как у меня появилось чувство, что я допускаю явный ляпсус. Со всех сторон на меня были направлены пустые взгляды; материал для доказательств исчез. Я посмотрел на мужчину, жующего свой бутерброд, он складывал бумагу, в которую был завёрнут бутерброд, затем положил её в карман и со слегка вопрошающим взглядом посмотрел по сторонам вокруг себя. Одна из женщин пронизывающе взглянула на меня. Другая ─ сложила руки и пристально уставилась в пол. У меня стало возникать ощущение, что я совершил в обществе глубоко верующих людей какое-то богохульство. Второй мужчина обхватил руками подлокотники кресла и играл своими пальцами. «Шоколадная» женщина быстро проглотила последний кусочек от плитки шоколадки. Я продолжал интерпретировать дальше, что теперь я стал для них очень плохим человеком, так как сомневался в групповом божестве, что это вызвало в группе тревогу и чувства вины, так как группа оказалась не в состоянии дистанцироваться от греховности.

В этом изложении по одной причине, которая как я надеюсь станет позднее понятна для читателя, на передний план выдвигаю мои собственные реакции во время группового сеанса. С полным правом мне могут возразить, что истолкования, наиболее сильные основания для которых отыскиваются не в наблюдающихся в группе фактах, а в субъективных реакциях психоаналитика, с большей вероятностью могут быть объяснены психопатологией самого аналитика, чем динамикой группы. Это вполне справедливый упрёк, и ответ на него может быть дан только спустя многих лет тщательной работы, на которую один аналитик просто не способен; поэтому я и хочу сдвинуть в сторону эту проблему и перейти к тезису, который я буду защищать в следующих частях этой статьи.

А этот тезис говорит, что при групповом лечении многие истолкования, при чём среди них и самые важные, должны будут даваться на основе личных эмоциональных реакций психоаналитика. Я считаю, что эти реакции связаны с тем, что психоаналитик в групповых отношениях находится не положении приёмника (контейнера), что Меляни Кляйн обозначила в виде «проективной идентификации», этот механизм вообще играет в группе очень большую роль. Я думаю, что переживание контрпереноса имеет совершенно определённое качество, позволяющее аналитику различать то, когда он является объектом проективной идентификации, а когда – нет. У аналитика возникает чувство, что с ним начинают манипулировать таким образом, чтобы он играл роль – выявить которую довольно трудно ─, приписываемую ему фантазией какого-либо индивидуума. Помешать этому может ему только нечто такое, что я могу обозначить в своём воспоминании как временную утерю понимания; человек находится под воздействием сильных ощущений, а одновременно считает, что их наличие вполне объясняется сложившейся объективной ситуацией, не считая необходимым обратиться к более обстоятельному прояснению причин. Смотря с психоаналитической позиции, это переживание состоит из двух тесно связанных друг с другом фаз: в первой фазе у нас возникает чувство, что мы явно дали неверное истолкование, независимо от того, что мы ещё делали; во второй – возникает ощущение, что становишься совершенно особой персоной в совершенно особой эмоциональной ситуации. Я верю, что главным требованием к психоаналитику для работы с группой является обладание способностью устранять от себя опьяняющее чувство реалистичности, которое сопровождает подобное состояние. Когда психоаналитик на такое способен, то он может давать истолкование, которое я мог бы считать верным, а в результате обнаружить его взаимосвязь с более ранним истолкованием, в достоверности которого у него возникло сомнение.

Теперь я должен перейти ко второй из основных предпосылок. Как и первая, она соответствует той цели, из-за которой группа и собралась. Впервые я обратил внимание на неё на одном из сеансов, в котором мужчина и женщина спорили друг с другом, явно забыв об остальной группе. Остальные члены группы то и дело обменивались взглядами, по которым было видно, что речь здесь шла о любовных отношениях; но совершенно серьёзно к этому никто не относился, да и внешнее содержание разговора вряд ли существенно отличалось от других разговоров в группе. Но я обратил внимание на следующее: обычно отдельные члены группы довольно болезненно реагировали на любое отклонение от активности, рассматривающейся как терапевтическая, что на этом этапе развития группы подразумевало, что кто-то выговаривался и получал «истолкование» от меня или другого участника группы. Но теперь ничем противоестественным не казалось то, что эта пара одна отвлекла на себя внимание всех. Позднее стало ясно, что не имеет особого значения пол партнёров для общей предпосылки, в ходу здесь было образование пары. Эти сеансы имели своеобразный, переполненный надеждами, заинтриговывающий характер, этим они существенно отличались от обычных сеансов со скукой и фрустрацией.

 

 

 

Не стоит считать, что элементы, которые я здесь называю «образование пар», появляются только в исключительных случаях или прежде всего именно таковыми. Намного чаще появляются состояния сознания такого рода, которые нам хорошо известны в психоанализе. Было бы также странным (назову тут только один пример), если бы у индивидов не обнаруживалось тех признаков реакции на групповую ситуацию, которые бы напоминали собой первичную сцену. Но если специалист позволяет увлечь себя воздействием реакций подобного рода, то на мой взгляд будет затрудняться понимание того, что именно может обнаружить только в группе. А кроме того излишняя концентрация на таких явлениях в самых плохих случаях приводит к жалкому подобию психоанализа вместо того, чтобы выявлять потенциальные терапевтические возможности группы. Таким образом, читатель должен понять, что в этой, как и во множестве других ситуаций, имеется огромная масса материала того рода, который мы хорошо знаем по психоанализу, но который в групповой ситуации ещё требует для себя анализа. Но сейчас я хотел бы отодвинуть в сторону этот материал и обратиться к рассмотрению той атмосферы, переполненной надеждами и ожиданиями, о которых я сказал как о приметах группы, образующей пары.

В словах эта предпосылка находит себе выражение в следующих мыслях: вступление в брак поставит крест на имеющихся невротических трудностях; если бы групповая терапия смогла бы достаточное распространиться, то она бы перестроила общество; предстоящее время года – независимо от того, будет ли это весна, лето, осень или зима – будет на этот раз лучше; необходимо формировать общества нового типа – улучшенную группу ─ и ещё многое тому подобное. Часто такие высказывания привлекают внимание к якобы будущим событиям; но для аналитика речь здесь идёт не о будущих событиях, а о воздействие сиюминутного состояния – и именно чувства надежды. Это чувство является характерным для группы, образующей пары. Уже наличия его одного является достаточным для до того, чтобы понять, что имеешь дело с группой, образующей пары, даже если кажутся отсутствующими все другие признаки. Чувство надежды является как предшественником, так и составной частью сексуальности. Оптимистические чувства, выражаемые в словах, являются рационализациями, имеющими цель, осуществить временное смещение и компромисс с чувствами вины – радость, испытываемая при переживании чувства надежды, оправдывается ссылкой на результат, который считается с нравственной точки зрения безупречным. Связанные друг с другом чувства группа, образующей пары, являются полной противоположностью переживаний ненависти, деструктивности и отчаяния.

Для того, чтобы такие чувства надежды сохранялись, необходимо чтобы вождь этой группы ещё не был рождённым – в отличии от вождей зависимой группы и группы борьбы-бегства. Таковым вождём является человек или мысль, которые в один из дней спасут группу – спасут от чувств ненависти, деструктивности и отчаяния, переполняющих свою или другую группу. Но чтобы такое могло произойти, само собой понятно, что эти Мессианские надежды никогда не должны исполняться. Надежда живёт только до тех пор, пока она остаётся надеждой. Трудность здесь состоит в том, что группа – благодаря рационализации своей пробуждающейся сексуальности, предчувствия того, что существует сексуальная жизнь, проявляющейся под видом надежды – имеет склонность оказывать на себя влияние в смысле рождения Мессии, будь это человек, или идея, или утопия. В той степени, в которой это удаётся, надежда становится слабее; ведь тогда уже не приходится на что-то надеяться, а так как деструктивность, ненависть и отчаяние никаким радикальным изменениям не подверглись, то становится опять ощутимо их существование. А в свою очередь это ещё больше ослабляет надежду. Если мы в качестве гипотезы примем, что необходимо так направлять ход группы, чтобы продолжали сохраняться её надежды, то те, кто посвящает себя этой задаче, или в своём качестве представителя специализированной рабочей группы, как я это буду описывать ниже, или в качестве отдельного индивидуума позаботиться о том, чтобы мессианские надежды оставались невыполнимыми. Опасностями здесь будет, естественно, или то, что такая специализированная рабочая группа в своём чрезмерном рвении нанесёт ущерб безвредной и творческой функции рабочей группы, или же она отстанет от развивающейся группы и будет поставлена перед мучительной необходимостью ликвидации Мессии, чтобы после этого заново создать мессианские надежды. В психотерапевтической группе проблема заключается в том, чтобы наделить группу способностями осознанного восприятия надежд и связанных с этим чувств, а одновременно ещё и возможностью выдержать всё это. То, что группа, находящаяся в фазе образования пар, способна выдерживать подобного рода чувства, следует относить на счёт функции основной предпосылки, а не считать признаком индивидуального развития.

Третья основная предпосылка говорит о том, что группа встречается для того, чтобы с чем-то сражаться или бежать от чего-то. К тому и другому группа подготовлена по-разному. Такое состояние сознания я называю «группа борьбы-бегства». Признанный лидер группы, находящейся в таком состоянии, должен предъявлять к группе те требования, которые позволят ей обратиться к агрессии или бегству. Если же лидер будет выставлять требования, которые не будут этому соответствовать, то такой лидер будет проигнорирован. В психоаналитической группе лидером рабочей группы является аналитик. Эмоциональная поддержка со стороны членов группы, на которую он может опираться, испытывает на себе колебания в зависимости от активированной основной предпосылки и степени соответствия его действий требованиям к вождю на различных состояниях сознания. В группе борьбы-бегства в своих попытках осветить происходящие процессы аналитик испытывает помехи из-за легкомысленности, с которой мобилизуется эмоциональная поддержка для предложений, которые выражают собой или ненависть к психологическим проблемам любого рода или изображают средства для их избегания. В этой связи я хотел бы напомнить о первом приведённом мною примере, где речь зашла об обращении друг к другу по именам. Такое предложение вообще можно истолковать как проявление желания бегства в группе борьбы и бегства; фактически же я истолковал этот эпизод по причинам, связанным с достигнутой группой стадией развития, как функцию рабочей группы.

Общность основных предпосылок

Для того чтобы участвовать в действиях в соответствии с основными предпосылками не требуется ни образования, ни опыта, ни особого уровня психического развития. Они появляются мгновенно, автоматически и импульсивно – никакой особой потребности я не испытывал в необходимости постулировать существование стадного инстинкта, для того чтобы объяснить феномены, которые я пережил в группе[1]. В отличии от функции рабочей группы действия в соответствии с основными предпосылками не требует от индивидуума способности к кооперации с другими людьми; всё здесь будет зависеть от того, будет ли конкретный индивидуум обладать «валентностью» — я позаимствовал этот термин из химии и обозначаю посредством него способность к мгновенной, непосредственной связи индивидуума с другим человеком, чтобы разделять с ним одну из основных предпосылок и действовать на её основе. Функция рабочей группы всегда появляется на базе одной (и только одной единственной) из основных предпосылок. Даже если функция рабочей группы остаётся неизменной, одновременно существующая основная предпосылка, пронизывающая все действия группы, может часто меняться – два или даже три раза в час; но может быть и так, что какая-либо из основных предпосылок сохраняет за собой главенство в течении многих месяцев.

Для объяснения судьбы неактивированных основных предпосылок вне поля, которое обычно рассматривается заслуживающим интереса психологов-учёных, я постулировал существование протоментальной[2] системы, в которой невозможно различить физическую и психическую активность. Нельзя не замечать, что вопрос о том, подходит ли какая-либо определённая область для психологических исследований, зависит ещё и от других факторов кроме свойств и структуры исследуемой области; одним из таких факторов является досягаемость для техник психологического исследования. Открытие области психосоматической медицины наглядно показывает те трудности, на которые натыкаешься при любой попытке определения линии, разграничивающей психические и физические феномены. Поэтому я отказываюсь от проведения границ между активизированными основными предпосылками и теми, которые я приписал гипотетической протоментальной системе.

Существует много техник для исследования функции рабочей группы, и применяются они ежедневно. А для исследования феномена основных предпосылок я считаю неизбежным обращение к психоанализу или к технике, явно опирающейся на него. Но так как функции рабочих групп оказываются постоянно пронизанными феноменами основных предпосылок, то становится ясно, что техники, которые не учитывают такого рода феномены, будут давать только искажённую картину функций рабочей группы.

Аффекты, связанные с основными предпосылками, можно обозначать обычными словами: страх, боязнь, тревога, ненависть, любовь и т. д. Но аффекты, присущие всем основным предпосылкам, оказывают друг на друга незаметное воздействие, словно бы речь здесь шла об определённой комбинации эмоций и чувств, присущих активированной основной предпосылке. Это означает: тревога, наблюдающаяся в зависимой группе, будет иметь иной характер, чем тревога в группе, образующей пары, тоже самое можно сказать и о всех остальных чувствах.

Всем основным предпосылкам присуще наличие лидера, который правда в группе, образующей пары, ещё «не существует», то есть, ещё не родился. Таким лидером не обязательно должен быть какой-либо индивидуум из группы, да это, вообще, может быть не человек, его роль может играть какая-нибудь идея или неодушевлённый предмет. В зависимой группе место лидера может занять история группы. Из-за недовольства своей способностью припомнить события прежних встреч, группа может решить вести протокол своих встреч. Тогда этот протокол превращается в «Библию», на которую будут ссылаться, например, в том случае, когда индивид, которому доверили руководство группой, оказывается не выполняющим свои обязанности или вовсе не подходящим для того, чтобы соответствовать истинному профиля вождя зависимой группы. К созданию Библии группа прибегает тогда, когда она чувствует угрозу со стороны какой-либо идеи, признание которой могло бы привести отдельных членов группы к изменению и развитию. Такие идеи наделены эмоциональной властью – и вызывают к себе сопротивление – на основе своей родственности с приметами, которые ожидаются от лидера группы, образующей пары. Если активированы зависимость или борьба-бегство, то тогда начинается борьба для подавления новой идеи, так как появление новой идеи ощущается угрозой для статус-кво. На войне любая новая идея – будь это бронеавтомобиль или новый метод отбора офицеров ─ считается «новомодной», то есть противоречащей военной Библии. В зависимой группе новая идея ощущается угрозой для вождя, независимо от того, будет ли это «Библия» или человек. Но тоже самое оказывается значимым и для группы, образующей пары, так как здесь, как мы уже говорили, новая идея или персона, приравнивающиеся к не родившемуся гению или Мессии, остаются не родившимися, чтобы продолжать и дальше реализовывать функцию группы, образующей пары.

Отклоняющиеся формы при смене двух основные предпосылок

Изменения в ментальности группы не обязательно нуждаются в переходе от одной основной предпосылки к другой; перемена может затронуть только определённые особые формы прежней основной предпосылки. Всё здесь будет зависеть от того, какая именно основная предпосылка будет активирована, когда нарастает напряжённость. При таких особых формах в игре будет всегда ещё и одна из посторонних групп. Допустим, что активирована зависимая группа, испытывающая угрозу со стороны руководства группы, образовывающей пары, и возможно особенно тогда, когда роль вождя играют идеи, переполненные надеждами на Мессию. Если оказываются недостаточными такие методы как создание Библии, то угрозу пытаются отразить посредством того, что провоцируют присоединение к другой группы. Если активирована группа борьба-бегство, то существует тенденция включения в свой состав другой группы. Когда активирована группа образования пар, то существует тенденция к расколам. Названная последней реакция может показаться аномальной, если не подумать о том, что в группе, образующей пары, обязательно должна оставаться нереализованной надежда на Мессию, идёт ли речь при этом о человеке или об идее. Проблема здесь заключается в угрозе от новой идеи, требующей изменений и развития, в то время как ни одна из групп, ориентированных на основные предпосылки, не может терпеть никаких изменений и развития. О причинах этого я поговорю позднее.

 

Специализированные рабочие группы

Существуют определённые специализированные рабочие группы, на что обратил внимание Фройд (1921, стр. 101 и след.), хотя он и не использовал такие термины. Задача таких групп особенно хорошо подходит для того, чтобы пробуждать активность определённых основных предпосылок. Типичными группами этого рода являются церковь и армия. Церковь болезненно чувствительна для любых воздействий, сказывающихся на феноменах зависимой группы, подобным же образом страдает армия, но это теперь касается феноменов группы борьбы-бегства. Но нужно и ещё одну возможность не упускать из виду, а именно то, что эти группы были выставлены из главной группы, именно для того, чтобы нейтрализовать группы зависимости и борьбы-бегства, чтобы они не мешали осуществлению функций рабочей группы, которую пытается реализовать главная группа.

Когда мы примем эту последнюю гипотезу, то нам придётся тогда считать неудачей специализированной рабочей группы, если активность зависимости или борьбы-бегства не сможет больше проявляться в специализированной рабочей группе или же достигает патологической силы. Результат в обоих случаях будет одним и тем же: тогда те функции, которые должны реализовывать рабочие группы, придётся принять на себя главной группе, и в то же время продолжать и дальше выполнять свои функции рабочей группы. Когда специализированная рабочая группа не может или не желает справляться с основной предпосылкой, входящей в область этой группы, то давление основной предпосылки срывает планы функций рабочей группы, присущие основной группе. Так как одна из главных функций рабочей группы заключается в том, чтобы мысли и чувства претворить в адекватное реальности поведение, то рабочая группа мало подходит для того чтобы давать дорогу основным предпосылкам; так как основные предпосылки тем становятся более опасными, чем больше они пытаются претвориться в действия. Специализированные рабочие группы считает это само собой разумеющимся, это проявляется в том, что такая группа пытается осуществить обратный процесс, а именно стимулы к действия превратить в ментальность с характеристиками какой-либо из основных предпосылок – намного более надёжное поведение. Так, например, церковь, когда на её долю приходится какой-либо значительный успех, связанный с реализацией функции рабочей группы, требует от членов группы благодарить за то божество – а не свои способности к искусной реалистической работе: non nobis, Domine. Крепкая, пользующая авторитетом церковь в интересах создания оптимальных условий для проявления функций рабочей группы должна усиливать религиозную веру – и одновременно подчёркивать, что никогда нельзя активно проявлять себя в мирской жизни в соответствии со своими убеждениями; успешная армия должна способствовать вере в то, что посредством насилия можно добиться всего – и опять же с предпосылкой, что оружие никогда не будет применяться. В обоих случаях всё сводится к следующему: ментальность любой из основных предпосылок никак не годится на то, чтобы их превращать в реальное действие, так как действие требует наличия функции рабочей группы, сохраняющей контакт с реальностью.

В небольших психотерапевтических группах во время активности зависимой группы существует тенденция образования подгруппы, принимающей на себя функцию интерпретации лидера зависимой группы, который обычно персонифицируется в психоаналитике. В группе борьбы-бегства подобная подгруппа выполняет схожую функцию. Если аналитик в таких случаях оказывается упрямым и непокорным, то он может вызвать реакции, которые приведут к угрозе образования новой идеи.

Аристократия представляет собой ту специализированную рабочую группу, которая для группы, образующей пары, выполняет функции схожие с теми, которые имеет церковь для зависимой группы, а армия – для группы борьбы-бегства. Эта подгруппа обладает функцией предоставления отдушины для чувств, вращаются вокруг представлений о происхождении и рождении, то есть вокруг надежд на Мессию, являющихся предварительной стадией сексуальных страстных желаний, не вызывая никакой тревоги за то, что такие чувства должны повлечь за собой стремление к их воплощению. Аристократия одержима мессианскими надеждами, но одновременно ещё и заверениями в том, что предводитель группы, образующей пары, если ему уж будет суждено воплотиться во плоти, будет рождён во дворце, хотя и ничем другим от нас отличаться не будет: современным ключевым словом для подобного рода качества наверное является «демократичный». В психотерапевтической группе «аристократическая» подгруппа обычно помогает группе понять, что в новых идеях речь идёт о том, что в принципе уже хорошо известно всем участникам.

 

Основные предпосылки, время, развитие

Я хотел бы указать на две приметы, характерных для ментальности основных предпосылок. Время с ними никак не связано; оно является измерением психической активности и никак тут не замечается; следовательно, и любая деятельность, требующая осознания времени, будет плохо пониматься и даже может провоцировать чувства преследования. Интерпретация активностей на уровне основных предположений обнажает искажённое отношение ко времени.

Второй приметой, о которой я уже ранее говорил, является отсутствие процессов развития любого рода. Побуждения к развитию наталкиваются здесь на враждебность. Понятно, что огромные изменения для группы были бы связаны с принятием цели психотерапевта: посредством исследования группы способствовать терапевтическому развитию на основе инсайтов. Вспыхивающая из-за этого враждебность имеет тенденцию отвечать реакцией в отклоняющейся форме путём образования образа или идеи Мессии, вместо того чтобы до конца исчерпывать свои силы циклически переходя от одной основной предпосылки к другой. Когда группа действительно желает остановиться в своём развитии, то наиболее просто этого достичь полностью подчиняясь власти одной из основных предпосылок, приближаясь этим к одному единственному способу психической жизни, для которой не требуется никаких способностей для развития. Важнейшим оправданием таких изменений по-видимому является усиление приятного чувства витальности (жизненной силы).

Какую именно защиту предоставляет против развития угрожающей идеи раскол группы, можно видеть в деятельности отколовшихся групп, которые якобы сражаются с опасностью, но фактически служат той же самой цели. Одна из групп объявляет себя сторонницей прежних идей (группа зависимости), частенько в своей активности ориентирующейся на «групповую Библию». Такая группа популяризует признанные идеи посредством разоблачение любого новшества, которое для своего понимания потребовало бы совершения болезненных усилий, а этим она собирает вокруг себя многочисленных приверженцев, тоже пытающихся избежать болей, неизбежных при любом развитии. Так что мышление здесь стабилизируется на банальном и догматичном уровне. Противоположная группа, которая якобы стоит за новые идеи, отличается настолько большой притязательностью, что она может привлечь к себе ни одного нового сторонника. Таким способом обе группы избегают болезненной конфронтации примитивного с дифференцированным, составляющим по своей сути сердцевину конфликта развития. Поверхностные, но многочисленные расколы стоят при этом в полной противоположности к глубоким, но немногочисленным расколам. Результат напоминает иногда высказываемое опасение, что общество обильно размножается в результате брачной активности наименее развитых своих членов, в то время как его «лучшие» представители упорно продолжают оставаться стерильными.

 

Взаимоотношения основных предпосылок друг к другу

Теперь мы можем  рассмотреть все три основных предпосылки и рабочую группу по-новому, чтобы попытаться выявить, нельзя ли их понять на более фундаментальном уровне. Хотя постулат о существовании основных предпосылок позволяет дать форму и значение многоуровневому и хаотичному состоянию, в котором оказываются в группе её участники, мы до сих пор не имеет никакого убедительного объяснения того, почему такие основные предпосылки должны существовать. Ясно, что ни одна из трёх основных предпосылок не способна в удовлетворительной степени унять боязнь перед группой и её аффектами, так как иначе к чему бы тогда были нужны изменения и переходы от одной основной предпосылки к другой, да и никакой необходимости бы не было в упоминавшихся специализированных рабочих группах.

Во всех трёх основных предпосылках содержится представление о лидере. В группе борьбы-бегства полностью отсутствует способность обращаться к пониманию как к методу разрешения конфликтов. Все три направлены против развития, которое опять же со своей стороны зависит от понимания. Как раз рабочая группа и понимает необходимость как понимания, так и изменения. Если мы рассмотрим все три специализированные рабочие группы, то каждая из них имеет дело с тем, что находится вне области соответствующих основных предпосылок. Так, например, специализированная зависимая рабочая группа не свободна от поглощённости мессианскими идеями, которые скорее находятся в поле действий группы, образующей пары. Цель усилий, затрачиваемых здесь, является Мессия, который должен родиться на какой-либо циновке из тростника или овечьих яслях в качестве внебрачного ребёнка двух родителей: одного высокопоставленного ─ дочь фараона или божество ─ и одного уровнем пониже. В группе, образующей пары, аристократическая подгруппа допускает существование высокопоставленных родителей, рождение в браке и колыбель среди роскоши дворца, но сам ребёнок отличается тем, что он точно такой же, как и все мы. Более точное рассмотрение фактов позволяет выявить главную трудность: связанность половой любви, уравненных в правах родителей, самый обычный ребёнок, мессианские надежды, в которых я усматриваю существенную часть половой любви и стремление к развитию, которое со своей стороны требует наличия способности к пониманию. Группа борьба-бегство выдаёт чувство неспособности к пониманию и к любви, а без последней не может быть и понимания. Но лидер группы борьба-бегство опять возвращает в наше поле зрения один из пугающих компонентов – кое-что из того, что схоже или с опасающимся отцом, или с ребёнком.

А кроме того, каждая из групп с этими тремя основными предпосылками со своей стороны является собранием отдельных персон, распределяющих между собой приметы определённой фигуры в эдипальной ситуации – приметы, которые как раз и зависят от активированной основной предпосылки. Но параллели с фигурами эдипальной ситуации тем не менее наделены значительными отклонениями. Такое отношение по-видимому является отношением между индивидуумом и группой. Но группа воспринимается в качестве своеобразного, хотя и фрагментированного индивидуума, за которым скрыто пребывает второй индивидуум: лидер. Это конечно кажется противоречащим часто повторяющимся замечаниям о том, что лидером является психоаналитик; но противоречие здесь разрешается просто, если мы вспомним о том, что в терапевтической группе психоаналитик является только лидером рабочей группы, и даже если мы будем обращать на многочисленные признаки того, что его держат за лидера, фактически таковым он по-видимому воспринимается очень редко. Мне часто намекали на то, что я не должен участвовать в деятельности группы и что мне не стоит навязывать группе свои мнения – причём участники группы высказывались подобным образом, несмотря на то что скорее всего я говорю больше чем кто-либо другой. Главная причина этого, как и всегда в группе, существующее у участников внутреннее убеждение, сопровождающее невысказанную идею, на которую я ещё раз обращу внимание читателя, что хотя меня и считают за лидера группы, таковым я участниками группы не воспринимаюсь.

На аффективном уровне, где господствуют основные предпосылки, в открывающемся материале можно обнаружит, как я уже намекал, эдипальные образы, точно также как это происходит на индивидуальных психоаналитических сеансах. Но к этим образам ещё принадлежит и фигура мифа об Эдипе, о которой ещё мало говорили: сфинкс. Поскольку я рассматриваюсь как задающий тон для функций рабочей группы, как почти всегда и бывает, со мной и с представляемой мною функцией рабочей группы связаны чувства, которые очень хорошо подходят к загадочному, задающему вопросы, погружённому в себя, приносящему несчастья сфинксу. Иногда, в те мгновенья, когда моё вмешательство вызывает особенно сильные чувства страха, начинают даже применяться выражения, которые вряд ли нуждаются в особом пояснении, чтобы заметить, что группа и сама догадывается о таком сходстве. Никакое другое переживание не показывает столь ясно как групповое переживание страха, с которое рассматривается вопрошающая установка. Этот страх направлен не только на того, кто задаёт вопрос, но и на сам предмет вопроса, с которым и связан страх Так как сама группа, которая собственно и является предметом вопроса, пробуждает опасения необычайно примитивного рода. У меня существует впечатление, что группа в головах составляющих её индивидов, начинает восприниматься как очень ранняя фантазия, касающаяся содержания тела матери[3]. Поэтому попытке подвергнуть рациональному исследованию динамику группы будут мешать опасения – как и механизмы, посредством которых группа их избегает ─, которые характерны для параноидно-шизоидной позиции. Исследование невозможно проводить, не стимулируя и не активируя названные мною уровни.

Теперь мы гораздо лучше подготовлены к вопросу о том, нельзя ли рассматривать основные предпосылки на более глубоком уровне. Я уже говорил, что все три состояния имеют между собой схожести, которые привели меня к предположению, что они вполне возможно и не являются первичными феноменами, а скорее формами проявления такого состояния, которое скорее заслуживает быть рассматриваемым как первичное или как реакция на подобное состояние. Хотя в гипотезе об основных предпосылках я обнаружил ценное вспомогательное средство, посредством которого можно навести порядок в хаосе материала, появляющегося на групповом сеансе; вскоре чётко обнаружилось, что требуется дальнейшее исследование новых гипотез. Как эта потребность, так и путь к гипотезе, посредством которого можно было разрешить проблему – всё это стало мне хорошо ясно после того, как я подумал о том, что же могло вызвать смену одной основной предпосылки другой. В моём изложении я опять обращусь к обсуждавшимся мною ранее отклоняющимся формам.

Говоря короче: независимо от того, какая основная предпосылка активирована, исследование показывает, что все элементы в эмоциональной ситуации настолько тесно связаны с ранними фантазиями страха, что группа, когда сила страха становится слишком большой, вынуждена прибегать к защитным реакциям. На этой примитивной ступени основные предпосылки в отличии от моего прежнего описания показывают другой аспект. Теперь можно видеть, что импульс к образованию пар содержит компоненты, которые вызываются психотическим страхом, связанным с примитивными эдипальными конфликтами на основе отношений к частичным объектам. Этот страх побуждает членов группы искать себе союзника. Истоки подобного импульса к образованию пар маскируются рациональным объяснением причин появления группы, образующей пары, а именно, что мотив здесь сексуальный, и что целью его является продолжение рода.

Но когда активируется группа, образующая пары, мы опять же обнаруживаем, что многие их её компонентов сближаются с примитивными частичными объектами, чтобы таким образом уйти от идентификации с ними. Таким образом, всё будет зависеть только от времени, когда именно психотический страх достигнет такой силы, что необходимо будет искать новую защиту. Допустим, что таковая будет проявляться в форме группы борьбы-бегства, то есть в устранении ненависти, разряжающейся или в разрушительных нападениях на предполагаемого врага или в бегстве от ненавистного объекта. Безразличие группы  по отношению к судьбе своих членов и даже больше её неспособность таким путём выйти из пленённости примитивной первичной сценой, опять будут вызывать страх, а этим и потребность ещё раз сменить основную предпосылку.

Из моего изложения видно, что основные предпосылки оказываются вторичными формациями необычайно ранней первичной сцены, выступающими на уровне отношений к частичным объектам и связанных с психотическим страхом и механизмами расщепления и проективной идентификации в том виде, в каком они по мнению Меляни Кляйн характеризуют параноидно-шизоидную и депрессивную позицию. Интроекция и проекция группы[4] – которая направлена то на вселяющего страхи руководителя исследования, то на сам опасный объект исследования – существенно дополняют всю картину, а также приводят к ещё большему замешательству, если последнее не начать активно познавать.

Классические представления о первичной сцене окажутся не слишком-то большую помощь, чтобы разобраться в динамике группы. Должен подчеркнуть, что я считаю очень важным довольно основательное исследование примитивной первичной сцены, то, каким образом она проявляется в группе. Эта примитивная первичная сцена постольку существенно отличается от классической картины первичной сцены, так как она намного причудливее и капризней, а ещё по-видимому необходимо допустить, что часть одного из родителей, грудь или всё тело матери, наряду с другими объектами может содержать в себе ещё и часть отца. В своей работе о ранней стадии эдиповского конфликта (1928, а также 1946) Меляни Кляйн изображает эти фантазии в том виде, в котором они проявляются на сеансах индивидуального анализа (смотри Paula Heimann, 1952). Опыт работы с группами, как мне представляется, даёт богатый материал для подтверждения идеи о том, что эти фантазии имеют ни с чем не сравнимое значение для групп[5]. Чем сильнее расстроена группа, тем легче можно обнаружить эти примитивные фантазии и механизмы; чем стабильнее группа, тем больше соответствует она фройдовскому определению группы в качестве повторения паттернов отношений из далёкого детства («из семейной группы») и проявления невротических механизмов. Но и в «стабильной» группе тоже должны существовать глубокие психотические слои, во всяком случае временное ухудшение отношений в ней может проявиться в «болезни» группы.

 

[1] В полной противоположности с W. Trotter (1916), но в полном согласии с Фройдом (1921, стр. 74).

[2] От греч. protos – первый, важнейший.

[3] Melanie Klein, 1946 г.

[4] Как это происходит на сеансах классического психоанализа описывает Paula Heimann (1952).

[5] Обращает на себя внимание то, что изображаемая Меляни Кляйн в её статье Frühe Stadien des Ödipus-Konflikt (Ранние стадии эдиповского конфликта) (1928) психотическая реакция на внешний объект поразительно схожа с реакцией группы на новые идеи. Создание «Библии» является одной из форм защиты от них.

6

Обобщение

До того, как я перейду к изложению психоаналитического понимания группы, я считаю необходимым подвести итог только что представленным мною теориям. Вы можете обратить внимание на то, что ради того чтобы прийти к непредвзятому мнению сознательно пытался не учитывать прежние психоаналитические теории о группе, поскольку это вообще возможно для психоаналитика, обратившегося к исследованию группы используя интуицию психоаналитического происхождения. Вот так я и пришёл к теории, в соответствии с которой группа показывает признаки, характерные для функций рабочей группы, но одновременно также и – часто чрезмерно эмоционально окрашенное – поведение, из которого я сделал вывод, что группы эмоционально реагируют по одной из трёх основных предпосылок. Идея о том, что эти основные предпосылки образуются непроизвольно, автоматически, неизбежно оказалась полезной для понимания поведения в группе. И тем не менее многое говорит о том, что эти гипотетические «основные предпосылки» нельзя рассматривать в качестве особых состояний сознания. Я не могу утверждать о том, что основные предпосылки можно рассматривать в качестве «фундаментальных» объясняющих гипотез, охватывающих в себе всё поведение группы – это было бы заносчивой глупостью─, и тем не менее каждое из этих состояний, даже если его с определённой уверенностью можно отграничить от обоих других, имеет качества, которые позволяют предположить, что оно является или чем-то вроде двойника, или обращением одного из других состояний, или попросту других аспектом того же самого феномена, который считают принадлежностью другой основной предпосылки. Например, мессианская надежда в группе, образующей пары, имеет определённую схожесть с групповым божеством в зависимой группе. Это довольно трудно признать, так как эмоциональный тон, с которым всё проявляется, столь сильно отличаются. Страх, боязнь, ненависть, любовь – все они существуют в любой из групп с доминирование основных предпосылок. Модификация, которую проходят чувства в своей комбинации в соответствующих основных предпосылках, возможно появляются в результате того, что – если мне будет позволено так выразиться – цементом, скрепляющим чувства друг с другом, в случае зависимой группе окажется вина и депрессия, в группе, образующий пары, ─ мессианские надежды, в группе борьбы-бегства – гнев и ненависть. Но каким бы этот цемент не оказался, следствием всего будет одно и то же: содержание мыслей в разговорах всех трёх групп часто будет только с виду отличаться. Иногда даже возникает впечатление, что не родившийся гений группы, образующей пары, выглядит очень схоже с Богом зависимой группы. Именно в тех ситуация, в которых зависимая группа начинает ссылаться на авторитет «прежнего» лидера, она очень сильно сближается с группой, образующей пары, которая ориентируется на «будущего» лидера. В обоих случаях предводитель не существует; речь тут идёт о различиях во времени и в эмоциях.

Я ещё раз сказал о таких тонкостях, чтобы показать читателю, что мои гипотезы об основных предпосылках не следует рассматривать как установленные навсегда формулы.

 

Психоаналитические представления

Фройдовские теории о группе основываются на его идеях о переносе. Так как парные отношения, характерные для классического психоанализа, могут рассматриваться в качестве части более полной групповой ситуации, то следует ожидать, что по уже названным причинам отношения переноса будут окрашены приметами группы, образующей пары. Если мы будем рассматривать классический психоанализ в качестве составной части общей групповой ситуации, то следует ожидать, что в появляющемся в нём материале особенно большую роль будут играть сексуальные моменты, а подозрительность и нападки против сексуального воздействия психоанализа будут активно исходить из той части группы, которая фактически исключена из сферы психоанализа.

На основе своего аналитического опыта Фройд обнаружил большое значение двух социальных формирований, называемых мною «специализированными рабочими группами»: а именно, армии и церкви; но всё же Фройд не обратился к той специфической рабочей группе, которая большую ценность придаёт родословной и потому больше всего проявляет в своей жизни феномены группы, образующей пары: я имею ввиду аристократию. Если бы речь при этом шла исключительно об утверждении во внешней реальности, то деятельность аристократии была намного больше схожа с работой университетского Института генетики, что фактически совсем не так. Интерес аристократии к своей родословной не несёт на себе научной окраски, которую мы встречаем при духовной деятельности, направленной на внешнюю реальность. Речь здесь идёт о специализированной рабочей группе, которая отщепилась, чтобы заниматься феноменами группы, образующей пары, полностью напоминая своими способами армию с её феноменами борьбы-бегства и церковь с феноменами зависимости. Потому отношение этой подгруппы к главной группе определяется не степенью доверия к строго генетическим принципам, на которые ориентируется их поведение, а скорее эффективность реализации «аристократами» требований главной группы брать на себя разрешение феноменов группы, образующей пары, чтобы функции рабочей группы в общей группе не испытывали помех со стороны аффектов, характерных для группы, образующей пары. Хотя Фройд не пытался глубоко обсудить групповую проблему (1921) и высказал свои мнения только в полемике с идеями Le Bon, McDougall и Wilfred Trotter; он (1921, различные места) располагал богатым опытом работы с группами и хорошо знал, что может означать для конкретного человека оказаться втянутым в аффективное поле группы – схоже с образом, посредством которого я показал, какое положение психоанализ может занять при работе с группой, в которой появляется группа, образующая пару.

Фройд говорит (1921, стр. 73 и след.), что индивидуальную и групповую психологию нельзя полностью разводить друг от друга, так как психология индивидуума уже включает в себя функцию отношений между одним человеком и другим человеком. Фройд также обращает наше внимание на то, что фактору количества вряд ли стоит придавать столь большое значение, чтобы только на его долю выпадала способность пробуждать в нашей психической жизни какое-либо новое, не активируемое другими способами, влечение. Думаю, что здесь Фройд прав. Я ещё ни разу не встречал феномен, для объяснения которого необходимо было обращаться к постулированию существования стадного инстинкта. Отдельный человек – причём всегда – является членом группы, даже тогда, когда таковая принадлежность выражается в поведении, которое якобы свидетельствует, что он вообще ни к какой группе не принадлежит. Любой человек является творением группы, находясь в непрестанной борьбе как с группой, так и с теми аспектами своей личности, которые и приводят его к «огрублению». Фройд (1930) ограничил таковую борьбу борьбой с «культурой»; надеюсь, что мне удастся показать, что это заходит ещё дальше.

McDougall и Le Bon по-видимому исходят из гипотез о том, что о групповой психологии можно говорить только тогда, когда в одном и том же месте в одно и то же время вместе собирается определённое количество людей, ничего против этого не возражает и Фройд. Но на мой взгляд никакой встречи для этого не требуется – разве только при необходимости проводить научное исследование, в схожем смысле можно сказать, что для того, чтобы показать наличие переноса, необходима встреча аналитика и анализируемого им человека. Но только совместная встреча создает адекватные условия для того, чтобы можно было наделить группу специфической характеристикой. Только когда члены группы достаточно хорошо между собой сблизятся, можно дать интерпретацию не вызывая большого шума; к тому же все участники должны сами убедиться в существовании тех опорных пунктов, которые привели к интерпретации. Потому и необходимо ограничивать число членов группы и степень их распылённости в пространстве. Так что по этим чисто техническим причинам группе важно собираться в определённом месте и в определённое время, хотя для возникновения самих групповых феноменов это не играет никакой роли. В основе мысли о том, что всё сводится к общей встрече, лежит представление о том, что в мгновение начала действительного возникновения групповых феноменов что-то уже должно существовать. Фактически мы никогда не сможем допустить, что индивидуум, как бы он ни был сильно изолирован в пространстве и во времени, находится вне группы или не проявляет никаких активных манифестаций групповой психологии. И несмотря на это, как говорят, существование группового поведения само собой понятно будет легче доказать и пронаблюдать, когда группа собралась. Думаю, что такая повышенная возможность для наблюдений и доказательств привела к гипотезе о существовании стадного инстинкта в том виде, в котором об этом пишет Trotter, а также к уже упоминавшимся различным другим теориям, которые сводятся к мысли о том, что группа больше, чем сумма её членов. Мой опыт приводит меня к убеждению, что Фройд совершенно прав, когда он отвергает одно из таких представлений, оказывающихся ненужными по только что приведённым причинам. Кажущееся различие между групповой психологией и индивидуальной психологии является лишь иллюзией, основывающейся на том, что в группе появляются феномены, которые наблюдателю, которому работа в группе непривычна, кажутся незнакомыми[1].

Большое влияние я придаю рабочей группе, которая из-за своёй обращённости на реальность вынуждена применять научные методы, хотя и пока ещё в совсем рудиментарной форме. Несмотря на сказывающееся влияние основных предпосылок – а иногда и в полном согласии с ними – довольно часто празднует свою победу именно рабочая группа. Le Bon говорил, что масса никогда не стремится к истине. Но я примыкаю к мнению Фройда – особенно к его идеям о творческой роли группы при формировании языка[2], народных песен и традиций и т. д. ─, говорящего, что Le Bon несколько предвзято относится к группе. Когда McDougall говорит, что в высокоорганизованной группе создаются условия, которые устраняют «психологические недостатки, связанные с формированием группы», то этим он близко подходит к моим идеям о том, что функция специализированной рабочей группы состоит в том, чтобы посредством манипуляций так обезопасить основные предпосылки, чтобы они не сказывались отрицательно на активности рабочей группы. А Фройд видит задачу в том, «что масса способна создать именно те качества, которые были характерны для индивидуума и под воздействием групп были устранены». Фройд вводит гипотезу о существовании «индивидуума вне примитивной массы», обладающего своей историей, самосознанием, своими традициями и привычками, особыми достижениями и особым положением. В результате же своего вступления в «не организованную массу» индивидуум теряет на время своё своеобразие (Фройд, 1921, стр. 94)ю

Я считаю, что борьба индивидуума за сохранение своего своеобразия в зависимости от состояния групповой психики принимает различные формы. Групповая организация создаёт стабильность и долговечность для рабочей группы, считается, что такая группа будет скорее захлёстнута основными предпосылками, когда группа будет неорганизованна. Индивидуальное своеобразие её членов не относится к жизни группы, действующей под влиянием основных предпосылок. Оружием рабочей группы являются организация и структура. А это – результат кооперации между членами группы, и даже когда таковое уже осуществилось один раз в группе, то и дальше от членов группы будет требоваться всё новые и новые усилия по кооперации. Постольку и является называемая McDougall организованная группа – рабочей группой, и никогда – группой, ориентирующейся на основные предпосылки. Группа, действующая в соответствии с основными предпосылками, не нуждается ни в кооперации, ни в способности к кооперации.

Противоположностью кооперации будет валентность в основных предпосылках – спонтанная, бессознательная функция, характеризующая стадность человека. Но только когда группа начинает действовать в соответствии с одной из основных предпосылок, только тогда и появляются трудности. Действовать с неизбежностью означает установление контакта с реальностью, а контакт с реальностью вынуждает уважать истину; сами собой навязываются научные методы и следует образование рабочей группы.

Le Bon определяет лидера как человека, которому инстинктивно подчиняется определённое число людей, признающего его авторитет; лидер своими личностными качествами должен полностью соответствовать идеалам группы и сам иметь сильную веру, чтобы уметь ею заражать всю группу. Полностью совпадает с моими идеями представление Le Bon о том, что группа проигнорирует любого лидера, если его поведение и его характеристики окажутся не соответствующими рамкам господствующих основных предпосылок. А кроме того лидер должен быть пленён той же самой «верой», что и сама группа – и не для того, чтобы вдохновлять верой группу, а потому что как установки группы, так и установки предводителя конечно же являются функциями активных групповых предпосылок.

Вводимое McDougall различие (1920, стр. 40) между простой, «неорганизованной» группой и «организованной» группой вряд ли соответствует различным типам групп, скорее это характеристики двух состояний сознания, сосуществование которых можно обнаруживать в одной и той же группе. По уже названным причинам «организованная» группа показывает с некоторой вероятностью характерные черты рабочей группы, а «неорганизованная» группа – черты группы, ориентированной на основные предпосылки. Фройд полемизирует с воззрениями McDougall и цитирует его изложение «неорганизованной» группы. Что же касается внушаемости группы, то я считаю, что всё будет зависеть от того, что именно внушается. Если это будет укладываться в рамки активной основной предпосылки, то группа будет следовать внушению; но если нет, но оно будет игнорироваться. Эта существенная черта, как мне кажется, особенно ясно проявляется в феномене паники, о котором я расскажу ниже.

McDougall, с которым полемизирует Фройд, выставляет определённые условия для повышения уровня коллективной психической жизни. «Первым из этих условий», говорит McDougall (1920, стр. 49), «на котором базируются все основные, является определённая степень постоянства в составе группы»[3]. Это убеждает меня в том, что под организованной группой McDougall понимал то, что я называю рабочей группой. Meyer Fortes (1949) разбирает мнения Radcliffe-Brown о социальной структуре, особенно касающиеся различий между «структурой как фактически существующей, конкретной реальностью» и «структуральной формой», и говорит, что различия эти связаны с непрерывностью социальной структуры по времени. По моему мнению непрерывность социальной структуры по времени является функцией рабочей группы. Meyer Fortes замечает, что временной фактор ни в коем случае не появляется в социальной структуре в единой форме, и далее добавляет, что всем коллективам должна быть присуща непрерывность. Как в случае с различением между организованными и неорганизованными группами, так и при выступлении временного фактора, мы, как я считаю, имеем дело с двумя различными видами групп в смысле двух различных сумм индивидов, а скорее с двумя различными категориями психической деятельности, которые одновременно протекают в одной и той же группе индивидов. Время является существенным фактором для функции рабочей группы, в то время как для активности основных предпосылок никакой особой роли этот фактор не имеет. Функции группы, ориентирующейся на основные предпосылки, активируются ещё до того, как группе удалось собраться вместе с каком-либо пространстве, они продолжают действовать и после того, как группа распадётся. В функциях основных предпосылок мы не обнаруживаем ни развития, ни деградации, а потому такие функции радикально отличаются от функций рабочей группы. Поэтому следует ожидать, что наблюдение за непрерывностью группы по времени может привести к аномальным и противоречивым результатам, если только не понять, что внутри группы в одно и то же время действуют два различных способа психического функционирования. Мужчина, спрашивающий: «Когда группа будет встречаться в следующий раз?» думает о рабочей группе, поскольку он говорит о психических феноменах. Группа, ориентированная на основные предпосылки, не встречается и не расходится; для неё никакого значения не имеют временные данные. Я замечал, как группа образованных людей, которым хорошо было известно время сеансов, давала волю своей раздражённости из-за того, что заканчивался сеанс, и на какое-то время она даже была не в состоянии понять факт ограничения времени, по поводу которого в ментальности рабочей группе вообще бы не было никаких сомнений. То, что обычно называют раздражённостью, в группе, ориентированной на основные предпосылки, необходимо рассматривать как проявление тревоги и страха. Страх провоцируется феноменом, который внутри души пронизан тем измерением, о котором ментальность основных предпосылок ничего не знает. Это так, словно бы слепому показывали что-то, что понять может только тот, кто доверяет зрению.

Я мог бы обозначить принципы повышения уровня коллективной психической жизни, введённые McDougall, назвать проявлением попытки, обезопасить активность рабочей группы от воздействия основных предпосылок. Вторым условием он называет необходимость обладания членами группы определённого представления о целях рабочей группы. Четвёртым условием было бы наличие фонда традиций, нравов и привычек в сознании членов группы, которые должны характеризовать их отношения друг к другу и к группе в целом. Это сближается с представлением Платона о том, что групповая гармония основывается на обладании индивидуумом определённой функции и на определённости, с которой он к ней привязан. А ещё это соприкасается с мнение Августина из 19-ой книги «О граде Божьем», что только человек, которому вначале удалось установить отношение с Богом, способен достичь правильных отношений с окружающими его людьми.

Это выглядит так, словно противоречит с моим утверждением о том, что McDougall в своём изложении организованной группы главным образом занимался феноменом рабочих групп. Различие между обоими авторами по-видимому будет следующим: у McDougall речь идёт о том, чтобы справиться с основными предпосылками путём усиливания способности рабочей группы уметь поддерживать контакт с внешней реальностью; Августин же, напротив, разрабатывал метод формирования специализированной рабочей группы со специфическими функциями поддержания контакта с определённой основной предпосылкой – и особенно с предпосылкой зависимости. Необходимо вспомнить, что христианство хотело защититься от обвинений в том, что его нравственная репутация оказалась настолько сильно подмоченной, что Рим в итоге мог не выдержать притязаний со стороны Аляриха[4]. Говоря по-другому: в то время возникла община или группа, которая подозревалась в том, что ей удалось более удачливо обходиться с основными предпосылками, чем это делали их языческие предшественники. Августин мучительно раздумывал над тем, каким образом можно опровергнуть выдвигаемые обвинения. Эта дилемма была неизвестна никому из тех, кто притязал на руководство общественным мнением или группой: стимуляция и манипуляции какой-либо из основных предпосылок – особенно тогда, (а как обычно в некотором отношении так всегда и бывает) когда имеются только кусочки знаний, а то и вообще отсутствуют догадки о таковом – должна приводить к неприятным результатам, а иногда к скамье подсудимых.

Теперь я хотел бы обратиться к тем идеям Фройда, в которых речь идёт о тезисе, что у человека, находящегося в группе, необычайно сильно повышается аффективность, в то время как интеллектуальные достижения заметно ограничиваются. К самому этому тезису я ещё вернусь, когда буду рассматривать группу с точки зрения конкретного человека; но вначале я хотел бы обсудить эту проблему в качестве группового феномена, как это делал и сам Фройд (1921, стр. 95).

В группах, с которыми я работал, было заметно, что её члены надеялись на то, что я возьму инициативу в свои руки, чтобы организовать активность группы. Если я начинаю использовать роль, которой меня наделяет группа, чтобы принудить группу вести себя по законам групповой динамики, то «организация» группы не будет делать то, что по мнению McDougall является целью организации группы. Желание иметь «организованную» группу в смысле McDougall будет фрустрировано. Страх оказаться в плену основных предпосылок, которому невозможно удовлетворительно противостоять посредством организации и структуры, выражается поэтому в подавлении аффективности – так как она является существенным моментом в основных предпосылках. Производимая в результате этого напряжённость представляется конкретным участникам группы как повышение аффективности; недостаточная структурированность открывает лазейку для определённой основной предпосылки, а так как в группе, ориентированной на основные предпосылки, интеллектуальная деятельность проявляется только очень ограниченно, то у членов группы, ориентирующихся на поведение, диктуемое ему вовлечённостью в какую-либо из основных предпосылок, возникает ощущение, что их способности к интеллектуальной деятельности ограничиваются. Члены группы будут тем сильнее в это верить, чем они будут более склонны игнорировать любое проявление интеллектуальной активности, которое выходит за рамки основной предпосылки. Но я однако не думаю, что в группе действительно понижаются интеллектуальные достижения, как и в то, что «ключевые повороты в интеллектуальной области, а также значительные открытия и решения проблем возможны только в уединённой работе конкретного человека» (McDougall, 1920). Странно, что вера в это часто высказывается в групповых дискуссиях, и даже набрасываются всякого рода планы, чтобы ограничить якобы пагубное влияние групповой аффективности. Я же исхожу из убеждённости в том, что в группе возможен высокий уровень интеллектуальной деятельности вместе с осознанием аффективности основных предпосылок, а не исключительное игнорирование и отклонение от последних. Если групповая психотерапия действительно имеет какую-нибудь ценность, тогда, как я считаю, она будет заключаться именно в осознанном переживании групповой деятельности такого рода.

Фройд обсуждает явление, которое всплывает совершенно под разными названиями, среди которых мы встречаем «внушение», «подражание», «престиж лидера», «заражение». Здесь я использую слово «валентность», чтобы с одной стороны избегать тех оттенков, которыми уже наделены только что названные термины, а с другой стороны потому, что слово «валентность», обозначающее в химии способность атомов входить в связи, имеет широкий круг пересекающихся значений, что очень хорошо соответствует моим целям. Под валентностью я понимаю способность индивидуумов вместе с другими индивидами на какое-то мгновенье разделять определённый паттерн поведения – основные предпосылки. Позднее, когда я буду обсуждать участие отдельного члена группы с психоаналитической точки зрения, я ещё точнее покажу то, какое значение мы должны придавать этому термину.

Я не хочу здесь подробно излагать фройдовские идеи, и сразу перехожу к тому способу, в котором Фройд применяет термин «либидо», который позаимствован Фройдом из своих исследований психоневрозов (Фройд, 1921). То есть, Фройд подходит к группе в соответствии с психоаналитической моделью, да и сам психоанализ в свете моего группового опыта  может рассматриваться как рабочая группа с тенденцией к стимуляции основной предпосылки, ориентированной на образование пар. Сразу становится понятно, что психоаналитическое исследование – которое в качестве такового является частью группы, образующей пары – будет придавать центральное значение сексуальности. А кроме того, становится ясно, что и само психоаналитическое исследование необходимо рассматривать как сексуальную деятельность, и в качестве такового психоанализ и подвергается нападкам, так как по моему мнению группа должна думать о группе, образующей пары, что два человека могут соединиться только ради сексуальных целей. Поэтому вполне естественно, что Фройд рассматривал связи между индивидами, находящимися в группе, по самой своей сути имеющими либидозную природу.

В группах либидозные компоненты характерны для группы, образующей пары; в зависимой группе и группе борьбы-бегства сексуальные компоненты имеют другую картину. Фройд говорит, что полководцем церкви является Христос; но я бы сказал, что им является Божество. Христос – или Мессия – является лидером не зависимой группы, а группы, образующей пары. В психоанализе, если мы относим его к группе, образующей пары, Мессия или мессианская идея занимает центральное положение, да и сама связь между индивидами имеет либидозную природу. Мессианские идеи проявляются в гипотезе, что отдельный пациент заслуживает огромной преданности к нему психоаналитика, причём иногда даже высказываются мнения, что такая конкретная работа приведёт к совершенствованию метода, которые под конец спасёт всё человечество. Короче говоря, я считаю правомерным фройдовское использование термина «либидо» только для одной фазы, конечно, фазы очень важной, и считаю, что необходимо подобрать более нейтральное выражение для обозначения элемента, связующего все уровни основных предпосылок. Связующим элементом в рабочей группе, которая по моему мнению носит интеллектуальный характер, лучше всего обозначить термином «кооперация».

Фройдовское понятие лидера (Führer) как человека, от которого группа зависит и от личности которого она заимствует свои качества, базируется на мой взгляд на идее Фройда о том, что идентификация чуть ли не исключительно является процессом интроекции, осуществляемой сферой Я. Я же считаю, что лидер точно также подвергаются воздействию основных предпосылок, как и любой другой член группы, думаю, что и этого тоже стоит ожидать, особенно если мы поймём, что идентификация членов группы с лидером основывается не только на интроекции, но ещё и на одновременно протекающем процессе проективной идентификации (Меляни Кляйн, 1946). Лидер – на уровне основных предпосылок –не создаёт группу из-за своей фанатичной веры в какую-либо идею, а является всего на всего человеком, личность которого делает его особенно подходящим для притязаний на своего «вождя» группы, ориентированной на основные предпосылки, сопровождающейся к тому же уничтожением индивидуальности рядовых членов группы. Причём «потеря своего индивидуального своеобразия» характерна для предводителя в той же самой степени, как и для любого другого члена группы – это то обстоятельство, которое вероятно может кое-что объяснить в той позе, которую часто начинаю занимать личности, занимающие лидирующее положение. Так, по-видимому, лидер группы борьбы-бегства потому обладает личностным своеобразием, что его личность ещё до того имела качества, которые делали его вполне подходящим для эксплуатации группой, стремящейся иметь лидера, группой, которая ничего другого от него и не требует как только способности к борьбе или бегству. Лидер ни в коем случае не обладает большей свободой, чем таковая предоставлена любому другому члену группы, не говоря уже о способности лидера оставаться самим собой. Как заметит читатель, эти взгляды отличаются от идей Le Bon, в соответствии с которыми лидер должен иметь сильную, непреклонную волю, как и от мнения Фройда о том, что лидер мало в чём отличается от гипнотизёра. То, что наделяет лидера властью, определяется тем, что он, как и любой другой человек, принадлежащий к группе, превращается в «безвольного автомата», как говорил Le Bon. Короче говоря, лидер играет ведущую роль из-за своей способности к мгновенной и непроизвольной (а возможно и целенаправленной, волевой) связи с любым другим членом своей группы, отличаясь от остальных членов группы только тем, что он, совершенно независимо от того какие функции он выполняет в рабочей группе, олицетворяет лидера группы, ориентированной на основные предпосылки.

В идеях Фройда плохо заметны опасные возможности, скрывающиеся в феномене лидерства. Мнения Фройда о лидере – как и вообще, любые другие идеи о лидерстве, известные мне – не легко согласовать с моим опытом, накопленным мною на практике. Лидер рабочей группы по меньшей мере имеет тот плюс, что он поддерживает контакт с внешней реальностью, но для лидера группы, ориентированной на основные предпосылки, не требуется никакой подобной квалификации. Как правило, позиция лидера чем-то напоминает орган с многочисленными обертонами, в такой позиции содержатся различные групповые феномены, причём преобладают приметы предводителя рабочей группы. По причинам, которые я уже называл, лидер рабочей группы является или совершенно бесхитростным, безобидным человеком, так как он не имеет никакого влияния на группу, или же человеком наделённым столь огромным пониманием жизни, что это наделяет его авторитетом. Поэтому-то и может столь легко произойти то, что описание ролей лидера в том случае, когда главным образом ориентируются  на качества лидера рабочей группы, получает оптимистическую оценку. Мои воззрения о лидере группы, ориентированной на основные предпосылки, не исключают возможности его идентичности с лидером рабочей группы, но я также оставляю пространство для существования лидера, которому с огромным воодушевлением оказывается предана группа, но у которого полностью отсутствуют контакты с реальностью – кроме разве реальности требований группы, ориентированной на основные предпосылки. А это уже может означать, что группа будет вестись индивидуумом, чья квалификация полностью ограничивается тем, что его личность заменена автоматом, индивидуумом, потерявшим своё «своеобразие», но зато настолько сильно переполненным аффектами основной предпосылки, что он обладает огромным престижем, что легко наделяет его особыми правами лидера рабочей группы. Когда это становится понятно, то начинают объясняться и некоторые катастрофы, к которым были приведены группы своими лидерами, квалификация которых оказалась ничтожной, как только затихли аффекты, господствующие в период их расцвета.

 

[1] А впрочем это ещё связано и с историческим развитием науки. Некоторые аспекты группового поведения действительно покажутся странными, если специалист не обладает определённым знанием работ Меляни Кляйн о психозах. Смотри прежде всего её работы об образовании символов и о шизоидных механизмах.

[2] Несколько ниже в этой статье я ещё буду обсуждать один из аспектов развития языка.

[3] У Фройда (1921, стр. 93) в этом месте стоит «в составе массы».

[4] Король вестготов

Фройд говорит (1921, стр. 104), что феномен паники лучше всего можно изучать в военизированных группах. Я дважды был свидетелем паники в военных частях; а в гражданской жизни, находясь в меньших группах, у меня несколько раз возникало впечатление, что аффективные переживания достаточно схожи с теми феноменами паники, которые я наблюдал в военизированных группах, чтобы им дать название паники. Фройд говорит о том же самом феномене, хотя подобного рода переживания не во всём подтверждают фройдовские теории.

Изложение паники McDougall связано с переживаниями, которые в своих существенных чертах, как я думаю, схожи с моим представлением о панике. Я полностью согласен с мнением McDougall, когда он говорит: «Да и другие из более бурных, грубых, первоначальных аффектов могут совершенно схожим образом распространяться среди масс людей – хотя процесс здесь будет редко столь быстрым и интенсивным, как в случае с ужасом или паникой» (McDougall, 1920, стр. 24); а в заключении McDougall описывает в примечании одно из пережитых им самим событий, случившихся на Борнео, когда чуть ли не в одно мгновенья огромная масса людей была охвачена яростью (там же, стр. 26). Этим McDougall очень близко подводит друг к другу ужас и ярость – хотя и не указывая для этого никаких причин – подтверждая этим мою идею о том, что паника является аспектом группы борьбы-бегства. Мой тезис заключается в следующем: паника, бегство и бесцельное нападение на самом деле являются одним и тем же.

Пародия Nestroy, о которой упоминает Фройд (1921, стр. 106), мне не известна, но на основе изложения им истории о Юдифь и Олоферне я тоже вынужден считать, что это типичный пример паники; конечно я мог бы сказать и так: нет никакого более абсолютного метода удалиться от битвы, чем взять да и умереть. Во всяком случае мы не можем рассматривать историю о паническом бегстве армии после смерти её полководца не соответствующей доверию к лидеру группы, ориентированной на борьбу-бегство; его люди следовали за ним и после его смерти, так и его гибель тоже является действием-образцом лидера.

Паника возникает только в тех ситуациях, которые могли бы с точно таким же успехом привести к взрывам ярости. Ярость или ужас не имеют для своей реализации какого-либо удобного запасного клапана. Неизбежно возникающую при этом фрустрацию невозможно выдержать, так как для того, чтобы справиться с фрустрацией необходимо учитывать временной фактор, а время никак не входит в основные предпосылки. Бегство даёт группе, ориентированной на борьбу-бегство, мгновенно используемую возможность проявления аффектов, позволяя этим тотчас удовлетворить потребность – то есть, группа спасается бегством. Другой возможностью является нападение, которое тоже мгновенно предоставляет шанс на достижение мгновенной разрядки – и тогда группа будет сражаться. Группа, ориентированная на борьбу-бегство последует за любым лидером, чьи приказы допускают незамедлительное бегство или нападение (и в отличии от приводимых ранее мнений в этих случаях группа сохраняет свою сплочённость). Когда кто-нибудь из членов группы адаптируются к ограничениям, которым должен подчиняться лидер группы борьбы-бегства, то ему будет нетрудно перевести дикое бегство группы в отчаянное нападение, а дикое нападение – в панику.

Поводом к панике ─ или к бешенству и ярости, которые на мой взгляд могут легко сменять друг друга – всегда будет явление, происходящее за пределами функций рабочей группы соответствующей группы. Это означает, что степень организованности группы не является фактором, влияющим на панику, иначе организованность (что, как я уже говорил, относится к функции рабочей группы) была бы прекрасным средством защиты от специфических внешних явлений, приводящих к панике. Во фройдовском примере пожара в театре или увеселительном заведении (1921, стр. 105) целью рабочей группы является желание посмотреть представление, но не оказаться подвергнутым переживанию пожара, уже не говоря о участии в его тушении. Сущностью организации является то, что она должна хорошо подходить как для внешних целей группы, так и для манипуляции основной предпосылкой, которая скорее всего могла бы захватить всю группу. Паника в армии вызывается не военной угрозой, хотя естественно последняя здесь всегда существует. Она вряд ли может быть вызвана какой-либо ситуацией, в которой приемлемым проявлением рабочей группы было бы нападение или бегство. Когда в подобного рода ситуациях паника всё же возникает, то её действительная причина оказывается вне зоны внимания.

Становится ясно, что между идеями, которые изложил Фройд, и теми мыслями, которые обрисованы здесь мною, зияет огромный пробел. Он даже может показаться ещё больше, чем есть на самом деле, так как я осознанно использую новую терминологию, чтобы облачить в слова то устройство механизма, которое, как я считаю, было мною открыто. Наверное нам необходимо всё это подвергнуть проверке, рассмотрев получше группу с позиции индивидуума. Но до этого я хотел бы в виде обобщения сказать, что Фройд видит группу как повторение отношений к частичным объектам. А из этого следует, что по мнению Фройда для групп характерны невротические способы поведения, по моим же взглядам для групп скорее характерны психотические способы поведения.

Общество или группа, поскольку они здоровы, явно схожи с семейной группой, так как это было описано Фройдом. Но чем сильнее расстроена группа, тем менее вероятно, что её удастся понять на основе отношений в семье или на основе невротического поведения, как мы обычно это делаем имея дело с индивидуумом.

Этим я вовсе не хочу сказать, что мои идеи значимы только для больных групп. И даже наоборот, я совсем не уверен в том, что можно осуществить эффективную групповую психотерапию, если не удастся вскрыть эти психотические паттерны – причём независимо от того, о каком типе групп идёт речь. В работе с некоторыми группами существование таких основных паттернов вскоре становится заметным; с другими группами на это приходится затрачивать громадные усилия. Такие группы напоминают тех анализируемых пациентов, которые спустя многие месяцы психоаналитического лечения кажутся намного более больными, чем они были до начала лечения.

Отдельные члены группы, которые решили участвовать ради терапевтических целей в групповых встречах, надеются на то, что им удастся пережить что-то такое, что приведёт их к излечению от болезни. Но почти безо всякого исключения – да, наверное, стоит показать, что и встречающиеся исключение скорее окажутся только кажущимися, чем реальными – пациенты полностью убеждены в том, что группа не имеет никакой пользы и не сможет их вылечить. С некоторым ужасом приходится убеждаться – во всяком случае, когда я сам принадлежу группе ─, что то, что здесь разыгрывается, не помогает устранять такие опасения, а как будто скорее явно и болезненно доказывает их справедливость; неопределённые и с трудом выражаемые опасения и враждебность по отношению к группе довольно часто оборачивается действительным неприятием группой их и их проблем. Худшие подозрения участников группы таким образом имеют своё оправдание, они укоренены – во всяком случае хотя бы с одной стороны – в по-видимому в явном и искреннем безразличии или ненависти по отношению к ним.

Пример: в одной из групп, состоявшей из шести персон и меня, одна из женщин начинает жаловаться на трудности, появляющиеся у неё при еде: сидя в ресторане, она испытывает страх от того, что может подавиться; а ещё она полностью растерялась, когда недавно за её стол села привлекательная женщина. «У меня никогда не бывает таких эмоций», сказал господин А, за замечанием которого послышался одобрительный рокот со стороны некоторых других членов группы, которые были одного мнения с господином А – можно было выразить свои чувства, они так и сделали -, но они пока сохраняли возможность говорить только тогда, когда нужно, потому они тут «ничего и не сказали»; так как эта группа стала уже достаточно изворотливой. Другие члены группы сделали такой вид, словно это их не интересовало или вовсе не касалось. Если бы на индивидуальном сеансе один из пациентов рассказал подобные истории, как эта женщина, то без сомнения в зависимости от состояния лечения психоаналитик бы обнаружил безо всякого труда целый ряд возможностей для интерпретаций. Но я ни каким образом не мог понять, каким образом подобного рода истолкования, основывающиеся на многолетнем психоаналитическом изучении парных отношений, можно подходящим способом использовать для группы; а кроме того наши представления о природе аналитической ситуации мы должны адаптировать к группе. В тех истолкованиях, которые я тогда действительно дал в той групповой ситуации, речь шла исключительно только о том, чтобы показать членам группы, что их выражения в ответ на признания женщины выдают собой неотложную потребность группы устранить от себя мысль, что подобные трудности, о которых рассказывала женщина – в чём бы конкретно они не лежали ─ существуют и  у других, а кроме того своими реакции члены группы показывали, что хотя бы в этом отношении они превосходят разоткровенничавшуюся женщину. После этого мне удалось показать, что тот приём со стороны группы, который был оказан исповеди женщины, теперь приведёт к тому, что любому члену группы будет очень трудно говорить в группе о тех пунктах, в которых они чувствуют себя «ниже других», когда в порыве искренности они захотят в чём-то признаться. Короче говоря, мне без особого труда удалось показать, что пациентка из-за того, что она так сильно разоткровенничалась, обращаясь из-за своих проблем за помощью к группе, вместо ожидавшейся помощи была ещё больше обременена чувствами собственной неполноценности и одиночества.

Эта ситуация не тождественна классическому психоанализу, когда аналитику удаётся обнаружить у пациента бессознательные опасения и страхи. В упоминавшемся случае не давались никакие интерпретации, которые могли бы прояснить значения страхов женщины, возникающих у неё во время еды в присутствии «привлекательной женщины». Различные истолкования, которые я давал, могли разве что в случае своего успеха, прояснить разоткровенничавшейся женщине неприятные чувства, возникающие в группе, чрезмерно использующей проективную идентификацию, если занимать позицию получателя («контейнера»). Я мог бы прояснить женщине, что её «обедом» оказался групповой сеанс, который вызвал у неё смущение, в скрытой форме такая интерпретация до определённой степени может быть обнаружена в тех истолкования, которые я дал группе. Но мне наверное необходимо признаться, что женщина, рассматривая весь этот случай с аналитической точки зрения, не получила удовлетворяющего её истолкования и пережила только то, что жуткость происшедшего эпизода связана не с её болезнью, а с тем фактом, что групповое лечение оказалась не тем лечением, которое ей было нужно.

Конечно, на всё это дело можно посмотреть и по-другому: и тогда, и сегодня у меня нет ни малейшего сомнения в том, что у этой женщины психоневроз; но когда она говорила в группе, то стиль и способ, которыми она исповедовалась вызвали в моей памяти прямоту и замкнутость бессознательных средств проявления, которые у психотиков столь часто стоят в явном противоречии с растерянностью и замешательством, сопровождающими их попытки рационально изложить свои проблемы. Чтобы всё это сделать ещё более ясным: я думаю, что если бы эта пациентка на аналитическом сеансе говорила со мной подобным же образом, как она это сделала на групповом сеансе, то тон её голоса и её манеры явно не позволили бы мне сомневаться в том, что правильное истолкование является истолкованием, говорящим о наличии невротического расстройства; но в группе у меня было чувство, что манеры и тон голоса пациентки скорее говорили о том, что правильнее будет оценивать её поведение, рассматривая его как близким к психотическому. И поступая так, я мог бы сказать, что у неё есть чувство, что существует только один объект, называемый группой, которые под воздействием процесса еды, который осуществляется ею, расщепляется на куски (на отдельных членов группы). Эти ощущения вызывают у неё (пациентки) большое чувство вины, её эмоции, связанные с контейнированием проективной идентификации, по-видимому провоцируются её собственным поведением. И опять же это чувство вины не позволяет ей понять ту роль, которую действия других членов группы играют в её эмоциях.

До сих пор я пытался исследовать то, каким образом пациенты, пытающиеся излечиться, соприкасаются с «низостью» группы. А теперь мы можем рассмотреть это с позиции членов группы, которые пытаются добиться излечения посредством использования описанного Меляни Кляйн (1946) механизма расщепления и проекции. Они не только устраняют от себя клеймо больных, но и, в том случае когда этот механизм оказывается в действии, ещё подвержены необходимости отвергать от себя любое чувство своей ответственности за эту женщину. Это они делают посредством отщепления добрых частей её личности  и проецирования их на психоаналитика. Таким способом «лечение», к которому присуждается эта отдельная особа со стороны группы, с одной стороны является порождением состояния сознания, явно родственного «потере индивидуального своеобразия», о котором говорит Фройд, а с другой стороны схоже с устранением личности, которое мы обнаруживаем у психотиков. В этот момент группа находится в состоянии, в котором, как я говорю, доминирует основная предпосылка зависимости.

Я не буду показывать дальнейшее развитие событий в этой группе, но упомяну ещё об одном своеобразии в её последующем поведении, которое можно очень часто встретить в групповой ситуации любого рода. Дальнейшая коммуникация состояла из обмена короткими репликами, из длительных периодов полного молчания, из скучающими вздохов и жалоб, из неуверенных движений. Такое положение дел в любой группе заслуживает того, чтобы на него обратили более пристальное внимание. Кажется, что группа довольно легко выдерживает бесконечный период таких разговоров или даже их полное отсутствие. Хотя и имеются протесты против этого, но по-видимому эта монотонность кажется гораздо меньшим злом, чем какое-либо действие, которое бы покончило с ней. Невозможно, назвать общие причины из-за которых я считаю эту фазу группового поведения очень важной. Я удовлетворюсь только тем, что скажу, что она тесно связана с расщеплением и устранением личности, о которых я упоминал выше. Далее, я считаю, что скорее всего эта фаза связана с чувствами депрессии совершенно схоже с тем способом, с которым сохранение шизоидной позиции служит для подавления депрессивной позиции (Кляйн, 1946),

Вербальная коммуникация

Когда в такой ситуации даются интерпретации, но они наталкиваются на полное игнорирование. Такое пренебрежительное отношение чаще всего оказывается только кажущимся чем истинным, как и многое другое в психоанализе; возможно, что были ошибочными интерпретации, а потому и неэффективными; или основные предпосылки доминировали настолько сильно, что любой намёк, который выходит за границы подобных состояний, будет просто игнорироваться. Но даже и тогда, когда интерпретация была верной и поданной в нужный момент, ещё остаётся множество других факторов, позволяющих ею пренебречь.

Я вынужден прийти к заключению, что вербальный обмен мнениями является функцией рабочей группы. Чем больше группа соответствует основной предпосылке, тем менее рационально она использует  вербальную коммуникацию. Слова начинают передавать лишь шумы. Меляни Кляйн (1930) придавала огромное значение формированию символов в развитии индивидуума, а её изображение подавленной способности к формированию символов на мой взгляд является релевантным для группового процесса, о котором я говорю. Рабочая группа хорошо умеет адекватно использовать символы, связанные с коммуникацией; но совершенно не понимает символы, посредством которых общается группа, ориентированная на основные предпосылки. Я слышал высказывания о том, что «язык» группы, ориентированной на основные предпосылки отличается примитивностью. Думаю, что это никак не соответствует истине. Я считаю его не примитивным, а девальвированным (обесцененным). Вместо использования языка в качестве метода мышления, группа использует живую речь в модусе действия. Этот «упрощённый» способ коммуникации не имеет ничего общего с витальностью (жизненностью) примитивного или архаичного языка. Простота его связана с деградацией и обесцениванием. И совершенно противоположными будут случаи, в которых какая-либо группа начнёт осознавать недостатки своего словарного запаса и попытается прийти к единству относительно оборотов речи и выражений, которые должны использоваться в группе. В таком случае можно говорить о том, что в рамках функции рабочей группы мы начинаем замечать развитие «примитивного» научного метода, это уже не имеет в себе ничего обесценивающего. «Язык» группы, ориентированной на основные предпосылки, не отличается точностью и широтой, достигаемых посредством способности к формированию и применению символов. Таким образом, в группе, ориентированной на основные предпосылки, отсутствует это вспомогательное средство, и стимулы, которые обычно способствуют развитию, не имеют здесь никакого влияния. Но для используемых в этих группах способов коммуникации можно использовать название «универсальная лингвистика», данное Бенедетто Кроче для эстетики. На уровне основных предпосылок любая человеческая группа запросто понимает любую другую человеческую группу, как бы ни были они различны по культуре, языку и традициям.

Для тренировки в применении некоторых из приведённых мной теорий, я хочу воспользоваться библейским рассказом о строительстве Вавилонской башни[1]. Как и ассоциации пациента, находящегося на психоаналитическом сеансе, миф сводит вместе следующие элементы: универсальный язык, сооружение группой людей башни, в которой Божество усматривает угрозу для своего положения, запутанность универсального языка и распыление людей по всей земле. Что за процесс скрывается за этим мифом?

На основе моей теории я мог бы истолковать миф как сообщение о развитии языка в группе, в которой доминирует основная предпосылка зависимости. Вспомните о том, что Фройд приводил в качестве примера групповой активности высокого интеллектуального ранга развитие языка. Новое развитие в качестве такового порождает следующий шаг в развитии – это представлено символикой башни, строительство которой угрожает пошатнуть недосягаемость Божества. Представление о том, что Вавилонская башня достигнет до самых небес, вносит в группу элемент надежды на Мессию, который на мой взгляд является существенной приметой группы, образующей пары. Но реализующиеся надежды на Мессию преступают закон прежней основной предпосылки, и группа вынуждена расщепиться.

Меляни Кляйн (1930) показала, что неспособность формировать символы хорошо характеризует определённых индивидов. Я хотел бы эту неспособность расширить на всех индивидов, функционирующих в качестве членов группы, ориентированной на основные предпосылки.

Обобщение

На мой взгляд фройдовское изложение динамики групп скорее нуждается в дополнении, чем в исправлении. Существует довольно много хороших возможностей для интерпретаций, которые указывают на поведение в группе, которые было бы вполне нормальным, если бы оно было реакцией на одну из ситуаций в семейной жизни. Говоря другими словами, существует достаточно много опорных точек для подтверждения фройдовской идеи о том, что семья как группа является основной схемой, по которой функционируют все другие группы. Если я не уделял достаточное внимание такому подходу, то только потому, что по моему мнению развитие этих идей не позволит пойти достаточно далеко. Я вообще сомневаюсь в том, что может удаться попытка создания метода групповой психотерапии, ограничивающегося исследованием механизмов, питающегося из такого источника.

Я хотел бы идти дальше. Я считаю, что центр групповой динамики занимают более примитивные механизмы, которые Меляни Кляйн описала в качестве признаков параноидно-шизоидной и депрессивной позиции. Хотя со своим ограниченным опытом я и не могу просто так запросто привести доказательства этого, в любом случае я уверен, что применение фройдовского открытия того, что все группы в качестве своего прототипа имеют семейную группу, не только будет неполным, но ещё игнорирует источник главных эмоциональных побуждающих сил в группе.

Вполне возможно, что всё это окажется только артефактом, объясняющимся фрустрированным желанием индивида оказаться со мной наедине. Я не хочу недооценивать значимость такой мысли, но я в любом случае не думаю, что наблюдаемые мною феномены обнаруживаются только в психотерапевтической группе. Любые группы одновременно стимулируют и фрустрируют своих членов; так как каждый чувствует в себе потребность удовлетворять свои желания в своей группе, а одновременно ощущает помехи для их реализации под влиянием примитивных опасений, пробуждаемых участием в группе.

Я хочу подвести итог: любая группа индивидов, собравшаяся для реализации рабочих целей, проявляет активность рабочей группы, то есть: интеллектуальную деятельность, которая нацелена на служение поставленной задаче. Исследования говорят, что таким стремлениям иногда начинают оказывать препятствия, а иногда помогают реализовываться аффективные побуждающие силы тёмного происхождения. Эта аномальная психическая активность получает определённую целенаправленность, если мы допустим, что группа тогда начинает аффективно действовать таким образом, словно бы она имела определённые предпосылки, касающиеся её целей. Дальнейшие исследования привели к тому, что такого рода основные предпосылки проявляются в трёх формах: в какой-то мере можно обнаружить зависимость, образование пар, борьбу или бегство, они подавляют друг друга, а ещё их можно рассматривать как реакцию на какой-то непонятный импульс. Кроме того, похоже что у них есть общее связующее звено, а возможно даже являются всего на всего различными аспектами одной и той же вещи.

Далее оказалось, что в любой основной предпосылке можно обнаружить черты, которые точно соответствуют необычайно примитивным отношениям к частичным объектам, так что рано или поздно проявится психотический страх, связанный с этими примитивными отношениями. Эти страхи и присущие им механизмы уже описаны в психоанализе знаменитой Меляни Кляйн, сделанные ею описания хорошо соответствуют эмоциональным состояниям, находящим для себя в замкнутом пространстве группы какой-либо вентиль. В такой перспективе поведение группы приобретает определённую целенаправленность, достаточно только смотреть на него как на следствие воздействия одной из основных предпосылок. Смотря на это с позиции дифференцированной активности рабочей группы основные предпосылки кажутся источниками аффективных побуждающих сил, цели которых существенно отличаются от внешних задач группы и даже от задач, которые бы подходили к фройдовскому взгляду на группу, действующей по основной схеме семейной группы.

И совсем по-иному всё выглядит, если рассмотреть основные предпосылки под углом зрения психотических страхов, связанных с фантазируемыми примитивными отношениями с частичными объектами, как это показывает Меляни Кляйн и её сотрудники. В этом свете феномены основных предпосылок выглядят намного больше приметами защитных реакций от психотического страха и тогда идея об основных предпосылках не столько опровергает фройдовские взгляды, сколько их дополняет. На мой взгляд необходимо проникнуть как через напряжённость и конфликты в структуре семьи, так и в ещё более примитивные страхи отношений с частичным объектом. Я даже придерживаюсь мнения, что в последних мы найдём более глубокие объяснения любого поведения в группе.

Если кто-нибудь считает полезным создать групповой психотерапевтический метод для лечения людей, то неплохо было бы посоветовать психоаналитикам подобрать для него новое название. Я не вижу никакого научного права называть работу в группе, о которой я писал, психоанализом. Причины этого я уже называл (в начале статьи). А к этому ещё добавляется факт, который мы все хорошо знаем: горький опыт научил нас тому, что сопротивление по отношению к бессознательному может быть столь тонким, что оно искажает психоаналитическое видение и может использоваться для поддержки личной защитной установки (Jones, 1952). Поэтому термин «психоанализ», если его ещё можно к чему-то отнести,  должен и дальше использоваться только там, где строго соблюдаются все основные принципы психоанализа.

И наконец вопрос, какую же терапевтическую ценность необходимо приписывать методу, который я попытался изложить. Я не думаю, что уже пришло время видеть ясную картину группы, но думаю что вполне возможно, что психоаналитик, имеющий за плечами законченное образование, захочет понять значимость этого метода, возможно исследуя группы, члена которых и сами проходят или прошли психоанализ.

Каждый может решать самостоятельно, стоит ли оделять смыслом те теории, о которых я говорил, рассматривая их в качестве прояснения групповой динамики, те теории феноменов, которые каждый и сам ежедневно наблюдает в жизни, будучи членом какой-либо группы.

Литература

Fortes, Meyer (1949): Time and Social Structure: An Ashanti Case Study. Oxford.
Freud          , Sigmund (1911): Formulierungen über die zwei Prinzipien des psychischen Geschehens. Gesammelte Werke, Bd. VIII.
  Freud          (1913): Totem und Tabu. Ges. Werke, Bd. IX.
  Freud           (1921): Massenpsychologie und Ich-Analyse. Ges. Werke, Bd. XIII.
   Freud           (1930): Das Unbehagen in der Kultur. Ges. Werke, Bd. XIV.
Heimann P. (1952): A Contribution to the Re-evalyation of the Oedipus Complex – the Early Stages. In: M. Klein, P. Heimann and R. Money-Kyrle: New Direction in Psychoanalysis, 23-38, NY, 1955.
Jones, Ernest (1952): Preface to „Developments in Psycho-Analysis“. L, 1952.
Klein, Melanie (1928): Frühstadien des Ödipuskonfliktes. „Int. Zs. F. Psa“, 14. (1930):

 

[1] 1-ая книга Моисея – «Бытие», 11, 1-9. Этот рассказ относится к так называемому канону Яхве (Господа) и потому может рассматриваться в качестве зарисовки о группе, находящейся под знаком зависимости, в тот период, когда ей угрожает появление основной предпосылки формирования пар.

 

Статья. Эстер Бик. Дальнейшие размышления о функциях кожи в ранних объектных отношениях. Интеграция результатов наблюдений за младенцами в анализ ребенка и взрослого.

В 1968 году я подготовила работу, основанную на клиническом опыте и наблюдениях за младенцами, «связанных с первобытной функцией кожи младенца и его первобытных объектов в отношении к самому примитивному соединению частей личности, еще не дифференцируемых от частей тела» (Бик.1968). В ней я описала некоторые свидетельства того, что в самый ранний период части личности не ощущаются как носители ингерентной соединяющей силы и распадаются, если их пассивно не удерживать вместе, что неотличимо от ощущения того, что части тела удерживаются вместе благодаря коже. Было также высказано предположение о том, что в случае дефектного развития этой функции удерживания могут появиться другие виды «вторичной кожи», работающие совместно с частными формами проявления материнской опеки, такими, как мышечные и голосовые методы. Были кратко проиллюстрированы последствия для личностного развития, особо были упомянуты сила эго, псевдо-независимость и тенденция к дезинтеграции.

В настоящем сообщении я хочу расширить эти наблюдения и исследователь их более глубоко. Хорошим вступлением может послужить материал, которым я пользовалась с самого начала, все та же девочка Мери, хотя материал будет описан более подробно. Она пришла ко мне на обследование, в возрасте трех с половиной лет, в связи с сильной общей задержкой развития, которая неизбежно возникла после трудных родов; матери было сделано кесарево сечение после длительных и безрезультатных попыток разродиться нормальным образом. В первую же неделю она обнаружила склонность сжимать сосок с такой силой, что его было трудно вытащить у нее изо рта, и на второй неделе у матери практически пропало молоко. После этого Мери начала есть лениво, но каждый раз с нетерпением рвалась к груди, от которой она не хотела отказываться до 11 месяцев. С самого начала она совершенно не переносила разлуку, так что мать не могла уходить их дома по вечерам, и все это значительно усугубилось, когда в возрасте четырех с половиной месяцев у нее развилась экзема. Ночью она чесалась так сильно, до крови, что ей приходилось спать с матерью, которая держала ее за руки, поскольку это был единственный способ сдержать и успокоить ее.

В начале анализа ее отставание в речи, умении пользоваться туалетом и в моторном контроле было тяжелым. Ей нужна была помощь матери, чтобы сесть на горшок, вытереть ее обычно мокрый нос, завязать шнурки; как она позже сказала мне, она «разливалась». Но первые три месяца принесли весьма обнадеживающие перемены в смысле общей оживленности, в речи и эмоциональном контакте. Родители говорили мне, что она не могла дождаться похода ко мне и называла меня Чоки Бики. Когда наступало время уходить, она не могла подняться и с усилием вставала со стула, как будто была к нему приклеена. Позже, в процессе анализа, она объясняла мне, что она разольется, если встанет. Когда она наконец добиралась до двери, она вцеплялась в дверную ручку и поворачивала ее снова и снова, наконец, открывала дверь, хлопала ею, потом с улыбкой говорила «До свидания». Мне казалось, что это поведение повторяет то нетерпение, с которым она набрасывалась на сосок и впивалась в него с такой силой, что, по словам матери и няни, вытягивала его на полтора дюйма, прежде чем отпускала.

Она часто повторяла фразы из моих интерпретаций, например, «Я думаю, этот человек похож на папу», и а была склонна предполагать, что она использовала проективное отождествление, чтобы высвободиться в отождествлении со мной. Но первый перерыв на Рождество принес резкую перемену, которая заставила меня изменить свои представления и задуматься над множеством явлений, которые она продемонстрировала. После возвращения она начала систематически, сжав зубы, разрушать игровой материал, останавливаясь только для того, чтобы подобрать кусочки и разорвать или разломать их на еще более мелкие части. Я вспомнила, как она безжалостно расчесывала и разрывала кожу, пока не появлялась кровь – она разливалась. Такое поведение изменилось, когда она показала, что мне следует подбирать те кусочки, которые она бросала в моем направлении. Постепенно разрушение сменилось игрой в мяч, во время которой она полностью контролировала мои движения. Я должна была оставаться на определенном месте, и мне разрешалось  только прижимать мяч к груди, когда она кидала его мне; тогда она забирала его у меня, возвращалась в прежнее место напротив меня и снова бросала мяч. Этот процесс повторялся то тех пор, пока мы не подошли к концу нашего занятия, когда она начала вращать консервную банку, наблюдая за ней и взволнованно всплескивая руками. Казалось, что этим всплескиванием она пыталась своим телом повторить ритм и движения консервной банки.

Тогда-то я и начала задумываться над природой отождествления, которое вызывало передразнивание моих фраз, и поняла, что я наблюдала очень сложный процесс, который во фрагментарной форме повторял историю ее развития. Я истолковала это так: банка была соском, к которому она притягивалась как бы центробежной силой и не могла оторваться, так же она притягивалась к стулу, ее рука притягивалась к дверной ручке, так же ей нужно было, чтобы ее держала материнская рука, ее постоянное присутствие. Разлука означала отрывание и разрывание на части преследующей рукой, такой, которая разрушала игровой материал, а до того расцарапывала ее лицо до крови. Отчаянное стремление уцепиться, чтобы выжить, усиливалось при угрозе мучительной разлуки, которая позволяла ее жизни, как жидкому веществу, утекать. Поэтому представлялось вероятным, что отождествление и происходящее вследствие этого подражание моим фразам объяснялись ее притяжением к моей поверхности, и я начала воспринимать его не как проективное отождествление, а скорее как адгезивное.

Несколько позже, во время лечения Сони, девочки шести с половиной лет, я узнала больше о том, как трудно разрывать отношения адгезивного типа. Этот ребенок, младший из трех в семье, родился после длительных схваток и вскармливался грудью в течение четырех месяцев. В возрасте 15 месяцев у нее были конвульсии во время фебрильной ветрянки, а в возрасте 20 месяцев рак сетчатки потребовал удаления глаза, так что теперь у нее один глаз стеклянный. Возможность возникновения эпилептической тенденции была реализована в возрасте 4 лет и контролировалась с помощью фенобарбитона. К моменту направления на консультацию она обнаруживала нарушение общего развития. Родители сообщали, что она неоднократно убегала из дома, не имела чувства опасности, и у нее была воображаемая сестра-близнец Рози. В школе она постоянно бегала то к директору, то к сторожу, то к одному определенному мальчику. Ее признали необучаемой. Сонина мать страдала депрессией, и временами ее приходилось госпитализировать. По-видимому, отношение ее отца к ней было адгезивного типа, что следует из наблюдений терапевта. Во время ожидания приема ей непременно нужно было сидеть, тесно прижавшись к отцу, а когда она уходила с терапевтом, отец долго провожал ее взглядом и махал рукой. Он возражал против лечения и настаивал на предоставлении ему возможности определять его продолжительность. Терапевту пришлось договариваться о повторении лечения каждые полгода. По-видимому, стремление Сони убегать к двум мужчинам, играющим в школе роль защитников, предопределялась ее потребностью тянуться к отцовским фигурам, а случайно выбранный школьник, возможно, воспринимался ею как сестра-близнец Рози – такой же, как она. Позже, в процессе проведения анализа, когда она начала беспокоиться из-за того, что у нее только один глаз, она выразила настойчивое желание переехать жить к дяде, у которого, как и у нее, был один глаз.

Перед перерывом в наших занятиях на выходные Соня начала создавать очень интересные ритуалы разлуки. Она рисовала сначала две соединенные вытянутые петли, а затем длинный ряд таких петель. Она говорила о своей сестре-близнеце, которая будет с ней все выходные. Когда она вернулась в понедельник, она двигалась по узору из петель. Правой рукой она держалась за дверную ручку, левой – за стену. Она шла по мебели, находившейся в комнате, не касаясь пола, и петлями двигалась к стене. Когда она достигла самой высокой точки, она отскребла побелку с потолка, показала на пыль, покрывшую пол, и сказала: «Это чтобы закрыть пропасть». Петляние к стене в понедельник было ритуалом воссоединения.

По-видимому, стена казалась Соне бетонным аналогом материнского тела, за которое она могла держаться. Раковина с водой была также использована в ритуале расставании, и ее можно рассматривать как воплощение материнских коленей и соска. Последним ее движением в конце каждого сеанса было приближение к раковине. Она ложилась на раковину, припадала ртом к крану и наполняла рот водой.  Она удерживала воду во рту до тех пор, пока не появлялась ее мать, направлявшаяся к комнате ожидания, и тогда проглатывала ее, не сводя глаз с матери. Количество глотков, которые она делала, было пропорционально длительности разлуки перед выходными и праздниками. Она также переворачивалась колесом, что у нее получалось очень ловко, и совершала ритуальное скакание, которым обычно завершала сеанс. Я полагаю, что это были попытки мышечного гиперкинетического самосдерживания – формирования второй кожи – когда она стояла перед пропастью.

Перед первым праздником этот ритуал был дополнен начертанием буквы J, означавшей «евреи». Она сказала, что у еврейских детей двойные праздники. Она не остановилась в конце буквы J, а провела линию дальше, но, назвав ее тупиком, она, казалось, была очень встревожена. Она продолжила вести линию параллельно букве снова и снова по кругу. Я сделала вывод, что существование пропасти – смертельного падения – представлялось Соне угрозой, а петляние было выражением сдвоенности, сходной с тем, как она пыталась прилепиться к любому доступному человеку. Аналогичным образом, она отметила, что еврейские дети не такие, как все, так же, как и она, «из-за стеклянного глаза». У нее тоже были двойные праздники, отдых от школы и от сеансов анализа.

Я начала осмысливать адгезивное отождествление как защиту от тупика, но только тогда, когда я начала осмысливать адгезивное отождествление и тупик вместе, в отношении к пространственным измерениям, я поняла, чем они отличались от других страхов преследования.
Взрослая пациентка миссис Б помогла мне понять это более ясно, поскольку она испытывала чрезвычайные трудности со слухом и мышлением. Она регулярно обливалась слезами на сеансах по четвергам. Однажды, в четверг, она сказала мне, что самое плохое, что может случиться с человеком, это когда ему говорят, что у него неизлечимая болезнь. Пятница была ее неизлечимой болезнью, и слушание по четвергам принесло бы ей эту информацию и необходимость думать об этом. Ее мир был двухмерным, так называемая «плоская земля», для которой тупик означал падение в космос. Другая пациентка, миссис С, обнаруживала сходное отношение к неизвестному. Оставаться без ответа было для нее все равно, что погружаться в зыбучий песок. Однажды, в четверг, она рассказала сон: в кабинете вместе с нами находились пять барашков, и четвертый барашек сказал, со слезами, пятому, что в пятницу ему придется умереть. Но если он будет слушать, как доктор читает книгу, он выживет. Смысл заключался в том, что в пятницу она сможет пережить пропасть в своих знаниях — перерыв на выходные, если перекроет эту пропасть информацией, извлеченной в процессе очень внимательного слушания и наблюдения. Например, установив связь между тем, что в моей комнате стояли ирисы, и тем, что она услышала, как коллега, у которой в саду росли ирисы, хвалила мою работу, она рассудила, что я проводила выходные с этим человеком. Прореха в ее знаниях была залатана. Теперь она не провалится в зыбучий песок бездонного тупика.

Наблюдая таких пациентов, как миссис Б и миссис С, я начала понимать, что адгезивное отношение скользило по поверхности объекта и было двухмерным, тогда как всякая разлука и нарушение связи (например, в знании объекта) были неизвестным третьим измерением, падением в космос. Интересно было услышать от миссис А, что ее отец, когда она была маленькая, с большим трудом укладывал ее спать, поскольку, хотя чтение перед сном вызывало у нее сонливость, в тот момент, когда его рука касалась дверной ручки, ее глаза снова открывались. Как похоже на Мери, которая вцеплялась в сосок, и на Соню, которая держала во рту воду. Когда я поняла, что ощущение тупика имеет аспект падения в космос, я снова обратилась к результатам наблюдений за взаимодействием матери и младенца. В них я смогла более подробно различить признаки зарождения этих трудностей, что позволило заменить расплывчатые формулировки, относимые, скажем, к материнской депрессии, более четким пониманием происходящего.

Теперь я приведу пример из опыта наблюдения за младенцами. На самом деле, термин «наблюдение за младенцами» неточен, поскольку наблюдатель наблюдает за семьей, в которой родился младенец. Материал, собранный за многие годы, показывает, что основополагающей проблемой для каждого члена семьи является изменение отождествления, переживаемое каждым в разной степени. Мать ощущает, что она утратила себя как полноценного взрослого человека, располагающего своим временем и занятиями. Вместо этого, она со всех сторон испытывает давление чрезвычайно сильных обязанностей: обязанности быть идеальной матерью, у которой не осталось ничего своего, даже сна. Эти чувства уходят корнями в ее собственные инфантильные обиды по поводу недостатков ее собственной матери.

Старший ребенок, который привык ощущать себя маминым любимцем, чувствует себя обделенным; он уже не знает, кто он такой, и нередко регрессирует к младенческому уровню, становится растерянным и борется за выживание. Все это усиливает материнское чувство вины. Некоторые матери прекращают грудное вскармливание младенца, поскольку не могут перенести страданий старшего ребенка. Отец в этот момент может оказать большую помощь, если он способен взять на себя некоторые материнские функции, но он часто также чувствует себя потерянным и обделенным.

В большинстве случаев наблюдатель может оказаться полезным, сохраняя свою роль сочувственного слушателя, поскольку все, чего хочет мать, это снять тяжесть с души. Дать ей совет означает наложить на нее новые обязанности. Наблюдатель в семье новорожденного младенца испытывает воздействие сильных чувств и нередко также вовлекается в отождествление, особенно со страданиями младенца, так что начинает критически относиться к матери. Например, я отметила две поразительные ситуации, в которых наблюдатель испытывает особенно сильное огорчение. Одна связана с тем моментом, когда мать отрывает младенца от соска, чтобы дать ему отрыгнуть, и делает это очень часто; вторая возникает, когда мать купает малыша. Она сама, кажется, боится, что малыш выскользнет у нее из рук.

У меня была возможность обсудить это с профессором педиатрии, который мне сказал, что купание на самом деле не является необходимой процедурой в столь раннем возрасте, мать могла бы просто подмывать малыша. Однако, что касается отрыгивания, то тут речь идет об адаптации организма после рождения, поскольку, как он объяснил, в утробе матери нет гравитации. Новорожденный младенец похож на астронавта, который вылетел в открытый космос без скафандра.

Вот пример из наблюдения за трехнедельным малышом, сделанное интуитивным наблюдателем. Цитирую:
Прежде чем ребенок отрыгнул, его лицо, тело и руки, казалось, открывались и закрывались, его тело сжималось в комок и разжималось, его лицо сморщилось и расправилось. Затем мать положила его на колени, так что его ноги были направлены ей в живот. В положении лежа его руки и ноги взметнулись вверх, как у астронавта в зоне невесомости. Мать ласково заговорили с ним и опустила обе его руки ему на живот. Затем она положила его на подстилку для пеленания и сказала, что он обычно не любит, когда его перепеленывают.
Отождествляя себя с младенцем, наблюдатель интуитивно чувствует, что преобладающим страхом младенца является страх развалиться на части или превратиться в жидкость. Это видно в дрожи младенца, когда мать вынимает сосок у него изо рта, а также, когда его распеленывают.

А вот пример из опыта наблюдения за младенцами. Это первый ребенок молодой пары. Когда наблюдатель пришел договориться о времени посещений, еще до рождения ребенка, мать была всецело занята мыслью о покупке нового платья. Ей непременно нужно было приобрести его к Рождеству, иначе ей стыдно  будет показаться на людях. Это был первый признак ее страха отождествления: стыдно показаться на людях. Затем она сказала, что малышу скоро надо будет сидеть, а она видела подходящий стул и хочет купить его для малыша. Также она боялась прихода родителей: вдруг ребенок родится уродливым или мертвым. Она будет в этом виновата. Она сомневалась, что ее муж будет присутствовать при родах, поскольку он считал всю эту процедуру грязной, а он не любит грязных детей. На самом деле, отец чувствовал, что его не подпускают к ребенку, и особенно расстраивался в выходные. Матери казалось, что ребенок ее преследует, и так же казалось отцу, поскольку «ребенок не оставлял их в покое»; когда он начинал плакать перед обедом, отец говорил: «Ну нет, я не хочу больше обедать один».

Пример со стулом для малыша указывает на ощущение матери, что она не способна подставить малышу колени, на которых он мог бы сидеть. Стремление матери приобрести стул было предвестником одной весьма неприятной черты. Оказалось, что она не может держать ребенка сколько-нибудь продолжительное время, и когда она кормила его из бутылочки, она отворачивала его от себя. При первом же посещении наблюдателя, когда ребенку было 17 дней, она немедленно передала ребенка наблюдателю, попросив понянчить ребенка, то есть послужить стулом. Подробное наблюдение за этим ребенком было чрезвычайно интересным, хотя и огорчительным, поскольку он постоянно поворачивал голову справа налево и слева направо, двигал руками, но нижняя часть его тела оставалась неподвижной. В какой-то момент малышу удалось поднять одну руку, потом другая подтянулась, чтобы поддержать первую, и затем обе руки поднялись так, что пальцы касались лица и держались за него. Движения головы прекратились. Он сам себя держал. Когда мать взяла его, потому что он казался сонным и она надеялась, что наконец-то сможет уложить его, он вцепился ей в волосы, и его лицо приблизилось к ее шее. Мать была тронута и пробормотала: «Ты меня обнимаешь».

Это безусловно показывает, насколько сильна была потребность ребенка в том, чтобы его держали, а также потребность матери в том, чтобы ее «обнимали – опекал». Эти интегрированные движения младенца в стремлении коснуться своего лица представляются мне замечательным организационным подвигом, служащим задаче выживания. Мать часто оставляла его – так она сообщила наблюдателю – лежать одного часа по три, и он только тихонько хныкал, но когда он начинал плакать громче, она подходила к нему и просто дотрагивалась до него, тогда он засыпал еще на час. Этому ребенку приходилось из одного прикосновения матери извлекать как можно больше, чтобы он мог снова заснуть. Во время купания, когда мать раздевала его, он начинал дрожать и трястись. Наверное, можно было бы предположить, что ему просто холодно оттого, что он раздет, но это маловероятно, поскольку, стоило матери прикоснуться к нему куском мокрой ваты, как он переставал дрожать. Я бы предположила, что это прикосновение приобретает особую силу воздействия благодаря его значимости в качестве адгезии, в качестве восстановления чувства, соотносимого с матерью.

Этот малыш, как и все другие, которых мы наблюдали, цеплялся, когда его не держала мать, другими способами. Он концентрировался на продолжительном сенсорном стимуле, например, свете лампы или звуке работающей стиральной машины. Удерживая этот стимул, будь то глазами или ушами, как это происходит при касании, все органы превращались во впитывающую губку, подобно рту, держащемуся за сосок. На этой ранней стадии не просматривается какой-либо дифференциации отдельных функций; они все служат как впитывающая губка для адгезии. Потребность в цеплянии в равной мере относится и к матери. Одна мать, оберегая покой мужа ночью, когда ребенок плакал, выходила с ним в другую комнату. Она рассказывала, каким утешением было для нее видеть свет с Почтовой башни и слышать уханье совы. Она тоже в своем расстройстве цеплялась глазами и ушами за что-то чувственное, отличное от присутствующего фона, на чем она могла бы сконцентрироваться. Эта мать тоже потеряла свой скафандр.

Но вернемся к ребенку: в возрасте трех с половиной месяцев развитие этого малыша во многих отношениях представлялось неудовлетворительным, что указывало на то, что двухмерные отношения расширялись только за счет прибавления новых черт, но не за счет комплексности. Например, он изобрел игру, во время которой поворачивал голову по очереди то к матери, то к наблюдателю, стараясь удержать их внимание, и даже, с их поощрения, смог имитировать издаваемые ими звуки. Однако, было замечено, что он не мог подносить предметы ко рту или хватать их руками. Например, когда мать укладывала его спать, она имела привычку укладывать рядом с ним мягкого игрушечного зайца. Он довольно ловко манипулировал зайцем, используя тыльные части рук. Но он никогда не хватал его.

Позвольте мне привести пример другого рода, который также связан с петлями и хождением колесом, отмеченными у Сони. У матери малыша Б, казалось, были теплые и чуткие взаимоотношения с ребенком, и было замечено, что он обычно делает петлеобразные движения руками в направлении груди, когда воссоединяется с матерью во время кормления. Его кормили из бутылочки, и поскольку мать была правшой, у малыша всегда оставалась свободной только левая рука. Однажды, когда он сидел, мать положила слева от него какие-то игрушки. Он начал махать обеими руками, все больше впадая в неистовство. Эта закономерность отмечалась снова и снова, когда игрушки клались от него слева, но когда их размещали справа, он делал петляющее движение левой рукой и хватал их. Было совершенно ясно, что этот навык был связан с петлеобразующими движениями в направлении материнской груди во время кормления из бутылки.

Этот пример показывает, насколько важным является ориентация в направлении материнского тела для развития способности малыша хватать и исследовать предметы, а именно, что эта способность основана на первичной связи с хватательным, цепляющем адгезивном контакте с матерью. У малыша Б эта связь была направлена направо и левой рукой, но когда предметы находились слева, его охватывало состояние дезорганизации и паники. У малыша А, наоборот, по-видимому отсутствовала эта хватательная ориентация. Взрослые пациенты, приходящие на обследование, могут обнаруживать аналогичные трудности в схватывании идей. Миссис С однажды удивила меня и самое себя, когда она подобрала свое собственное слово, чтобы описать свое восприятие себя вместо того, чтобы просто повторить мои слова. Она сказала о себе: «Я сороконожка, только в моей стране это называется тысяченожка». Больше всего ее удивило то, что это новое слово пришло «изнутри нее». Признав себя сороконожкой, то есть человеком, для которого единственный способ адаптации состоял в держании множеством рук, она сделала шаг в направлении превращения в человека, у которого есть то внутреннее, что позволяет находить идеи.

Однажды, в понедельник, она рассказала такой сон: во сне она пошла в дом к одной женщине и нашла ее там с двумя детьми. Они вместе пошли в церковь, и ее собственные двое детей тоже были там. Затем эта женщина велела ей взять всех четырех детей и уйти. Сон приснился ей на выходные, но что означали четверо детей, я оставила для дальнейшего выяснения. Число четыре повторялось и в других снах. Некоторое время спустя, когда я интерпретировала некоторый материал как «присосавшийся, как пиявка», она сказала мне, что в детстве, когда она видела, что отец входит в дом, она бежала и напрыгивала на него, обхватывая обеими руками и ногами, и отказывалась отпустить его. Тогда мы смогли понять сон, понять, кто такие были четверо детей.
Эти наблюдения позволяют мне сделать некоторые комментарии, касающиеся технических проблем, связанных с пациентами, испытывающими трудности того типа, который я пытаюсь описать. Эти проблемы силы эго, двухмерности, адгезивного отождествления и формирования второй кожи лежат очень глубоко в бессознательном и уходят корнями в ранний довербальный период. По этим причинам и в силу катастрофических тревог по поводу тупика, падения в космос, превращения в жидкость, вытекания жизни, преследующих их, они не подлежат аналитическому исследованию через трансференцию, за исключением ситуации, когда окружающая обстановка крайне постоянна и применяемая методика крайне жесткая. Только если они чувствуют себя надежно сдерживаемыми при трансференции, полученный материал будет отражать конфликты разделения (разлуки) в такой форме, которая может быть исследована с достаточной степенью точности. При отсутствии этих условий, расщепление трансференции и демонстрация зависимости перед лицом разлуки поставят под сомнение все исследование, поскольку исключат эмоциональность. Необходимо избегать излишне поспешных формулировок в отношении хорошо известных механизмов, хотя таковые также могут обнаруживаться, отдавая предпочтение более терпеливому подходу, ожидая, что повторный опыт наложит на пациента свой отпечаток.

В результате работы с подобными пациентами и сопоставления полученных данных с наблюдениями за младенцами, я заметила еще одну характеристику двухмерности и цепляющегося адгезивного способа связи: тенденцию прилепляться глазами и ушами, а не только кожа к коже, что способствовало некоторой пассивности, отношению к жизни с позиции не участника, а наблюдателя. Это наблюдение можно добавить к описанию типов формирования второй кожи. Опыт, полученный при дальнейшем наблюдении Сони, очень ярко высветил неудовлетворительное по своей сути качество попыток самосдерживания через формирование второй кожи. Во время пасхальных каникул мать Сони пережила депрессивный срыв, потребовавший госпитализации, и Соня в течение некоторого времени могла приходить на сеансы лечения лишь три раза в неделю. Как только мать сама смогла привести Соню к психотерапевту, Соня, в конце сеанса, крепко ухватила терапевта за большой палец и повела его к матери, чтобы спросить у нее, держась за его руку, сможет ли мать привести ее на следующий день, как она это делала прежде. Это действие, когда она держала терапевта за палец и смогла задать вопрос, казалось значительным шагом вперед по сравнению с тем временем, когда она набирала в рот воду и должна была переходить от терапевта к матери без провала в пропасть. И действительно, ее потребность описывать петли и ходить колесом к тому моменту исчезла и заменилась сооружением тоннеля от кушетки к крану с водой. Делая глоток, она объясняла, что теперь она крохотная малышка, которая могла бы залезть внутрь, и больше не глупая утка, которая думала, что может летать просто потому, что хлопала крыльями. Адгезивное отождествление через хождение колесом уступила место интроекции и проективному отождествлению с промежуточным объектом.

 

Обсуждение и обобщение

Интерес к инфантильному фону тех процессов, которые мы обычно изучаем в процессе анализа, таких, как проекция и интроекция, защитные операции и т.п., проявляли и другие исследователи. Филлис Гринэйкр высказала интересные идеи о том, что она называет «ранние онтогенетически возникающие защиты организма и их трансформация в психические механизмы защиты зрелого эго». Евгенио Гаддини уделял особое внимание примитивной имитации или мимикрии при формировании процессов отождествления. В моей собственной работе я попыталась проследить процессы наиболее примитивного удерживания инфантильного эго тела в ходе их образования при совместном взаимодействии матери и ребенка в кругу семьи, чтобы продемонстрировать этапы, необходимые для действия проекции, интроекции и расщепления и идеализации.

Дефекты этого раннего сдерживания личности могут быть разрушительными и очевидными или тонкими и скрытыми, в зависимости от экономических соображений. Но я бы высказала предположение, что там, где подобное нарушение существует, каждый новый шаг в развитии становится все более трудным, и его последствия оказываются все более непредсказуемыми. Катастрофическая тревога по поводу падения в космос, тупика сопровождает всякую потребность в изменении и порождает глубокий консерватизм и потребность в однообразии, стабильности и поддержке извне. Она может быть замаскированной там, где формирование второй кожи является заметной чертой характера, но неожиданный срыв под воздействием стресса выявляет ущербную личность, сколь хорошо адаптированной она ни казалась бы. Как показывает мой опыт, при анализе подобных пациентов необходимо применять медленный, жестко сдерживаемый процесс, с подробной проработкой каждого шага вперед, происходящего в их развитии.

Статья. Жерар Швек «Ребенок как ипохондрический орган его матери»

Предисловие

Мы все чаще стали встречаться со сложными  соматическими проявлениями в очень раннем возрасте.
В случае, который я хочу изложить ниже, нарушение пищевого поведения выраженной  тяжести  началось, похоже, с самых первых дней после рождения.
Психоаналитическая психотерапия началась с триадой (девочка и ее родители), когда ребенку было 11 месяцев, и длилась до возраста 3 лет и 3 месяцев. И я попытаюсь изложить ниже свое понимание этой патологии.

 

Глава I Первая консультация

Первая консультация Н. вместе с ее родителями состоялась в то время, когда она была госпитализирована в педиатрическое отделение.

Я увидел красивую, маленькую, бодрую и улыбающуюся девочку. И лишь желудочный зонд,  выходящий из ее правого носового прохода, говорил о том, что передо мной действительно тяжело больная пациентка; было странно, что у этой девочки именно такой веселый и непринужденный вид,  не соответствующий  её состоянию средней тяжести,  ее вид не вязался с состоянием младенца, который решил предать себя  голодной смерти.

Глава II Анорексия и ее лечение до психотерапии

Н. родилась с нормальным ростом и весом (3 кг), но в момент нашего знакомства ее вес был меньше нормы в 3,5 раза, а рост отставал в 3 раза.

Со слов матери, она с самого начала отказывалась сосать грудь, и к бутылочке она также не проявляла никакого интереса, с трудом проглатывая совсем небольшие глоточки молока. Она теряла стремительно вес и поэтому была госпитализирована уже на пятый день своей жизни.

Мать говорит о том, насколько она уязвлена ситуацией, усугубленной повторением того, что было уже ею пережито со своим старшим сыном, который также был госпитализирован в очень раннем возрасте и тоже из-за анорексии, правда, его снижение веса тогда врачи связали с непереносимостью белка коровьего молока.

Эти предшествующие события сыграли значительную роль в принятии решения о такой ранней госпитализации маленькой Н.

В больнице Н. подверглась многочисленным исследованиям, в частности, она прошла фиброгастроскопию на 7-й день от рождения и дуоденальную биопсию на 28-й день. На 15-й день был установлен желудочный зонд, который выскочил, что привело к многочисленным осложнениям, а также к диарее и к рвоте, которые сначала врачи связывали с вирусной инфекцией, а потом с реакцией на слишком обильное кормление.

На 23-й день, в связи с ухудшением состояния Н., было принято решение о ее кормлении через центральный венозный катетер. Н. начинает набирать вес, но как только, через 2 месяца, перфузия останавливается, вес начинает снижаться, поскольку Н. отказывается от бутылочки.
Кормление через зонд возобновляется. Новая неудача. Приходится опять перейти к перфузии. В три месяца из-за постоянной рвоты всякое кормление через рот прекращается, нутриция происходит исключительно только за счёт внутривенных вливаний.
Впервые Н. была выписана в возрасте 5-ти месяцев. Катетер был удален, но ее кормление продолжается через желудочный зонд. Ее вес составлял 5 кг 100 гр. Для педиатров ее диагноз остается неизвестным.

Ее вновь госпитализируют через 3 месяца, ненадолго, из-за кожного высыпания, у которого оказалось благоприятное течение, но уже спустя восемь дней, как только было немного уменьшено кормление через зонд, в пользу кормления ложечкой, ее госпитализировали в третий раз, в состоянии тяжелой анорексии, с выраженной потерей веса. Ей было ровно 6 месяцев. Она вновь выписывается через 8 дней, продолжается ее наблюдение, Н находится на домашней госпитализации под наблюдением мамы.

Вернувшись домой, Н. продолжает свое анорексическое поведение и отказывается посещать ясли. Мать растеряна и подавлена. В 7 месяцев, постепенно снижая кормление через зонд, вводится дробное оральное кормление, что приводит к незначительному увеличению роста и веса. Никаких знаков предполагаемой аллергии к коровьему молоку обнаружено не было. Аппетит снизился, когда кормление через зонд было приостановлено; у Н. развилась выраженная анорексия оппозиции. Вес падает на 1 кг между 8 и 9 месяцами, ее госпитализируют вновь в 4-й раз.

Помимо медицинских назначений, педиатры рассчитывали также и на эффекты сепарации с матерью, которая постоянно пыталась ввести Н. какую-нибудь еду. Медицинский персонал отмечает, что Н. не играет, не интересуется вещами, которые находятся вокруг нее, и обнаруживают симптомы выраженной депрессии младенца. Она отказывается от любой еды, которую следует принимать через рот и кричит сразу, как только увидит еду, кто бы ее не предлагал, мать, или другой человек.
Похоже, что госпитализация привела в ухудшению состояния и усугублению анорексии. Ее опять начинают кормить через желудочный зонд.

 

Глава III Другие элементы первичного интервью

Рассказ всей этой впечатляющей истории занял большую часть первичного интервью, во время которого я узнал также, что в настоящее время Н. отказывается от всякой пищи, и что все, что она ест  на данное  время, это   несколько крошек, которые она сама отщипывает от хлеба; она   также пьет немного воды.

На сеансах в моем кабинете взаимодействие  Н. со своими родителями было хорошего качества. Когда мать начинала плакать, Н. тут же пыталась ее утешить,  для этого она шла к ней на руки.

Она не выказывала никакой тревоги, связанной со мной, и я играю с ней, протягивая игрушки, которые она бросает на пол для того, чтобы я их поднимал. Она получает от этого явное удовольствие. Также она поступает и с пустышкой, которую родители тут же всовывают ей в рот; в связи с этим ее мать рассказывает об одном периоде, когда, как она полагала, ей следовало вкладывать пустышку в рот всякой раз, когда Н. ее выплевывала.

Мать Н. происходит из семьи в которой она (мать Н.) является последней в длинной цепи девочек, рожденных у пары,  которая (пара) была одержима идеей родить хотя бы одного мальчика. Мальчик родился через год после рождения мамы Н. Прежде, чем родить своих детей,  мать Н. пережила, как минимум, 11 выкидышей.

Она потеряла отца, когда она была подростком, он умер, а ее мать умерла 3 года назад от рака, после того, как мать Н. долго ухаживала за своей матерью и сопровождала ее в ее долгой агонии. Прогрессирующее снижение интереса ее матери к еде   очень сильно отразилось на маме Н, как и развивающаяся кахексия у женщины, которая до болезни обладала повышенным весом. Она сожалеет, что Н., которую она назвала именем своей мамы не обладает той же «силой», что и ее бабушка, при этом мать Н. использует такое выражение,  в котором сила и вес эквивалентны.

В противоположность отцу, который считает, что все было бы гораздо лучше, если бы Н выписали домой, мать опасается, как бы Н. не выписали из больницы преждевременно.

 

Глава IV Начало терапии и ее кадр

Психотерапия началась с кадром/сеттингом 1 раз в неделю с Н. и ее двумя родителями. Она продлилась 18 месяцев, из которых 9 месяцев Н. провела в больнице.

Каждый сеанс начинался с рассказов  матери Н, а именно с  озвучивания веса Н. и его вариаций на протяжении недели; иногда, она учитывала даже колебания в 5 граммов. Отец делал все для того, чтобы Н. не прекращала свою игру и делал он это преследуя явную цель, чтобы я  слушал его жену, а его оставлял  в покое.

На каждом сеансе я специально оставлял некоторое время для того, чтобы играть с Н., во время игры с Н. я многое вербализовывал и  проводил с ней диалоги, как только появившаяся у нее речь стала позволять это. Я вовлекал в игру и родителей, к примеру, я им предлагал куклу или плюшевую игрушку для того, чтобы они ими маневрировали и говорили с их помощью.

 

Глава V Основные линии терапии

С 11 до 14 месяцев Н. все еще госпитализирована. Н. отпускали из больницы для того, чтобы она могла приходить ко мне  на  сеансы, затем, каждую ночь после сеанса она проводила у себя дома. В начале этой терапии я был сильно удивлён тем контрастом, который я обнаруживал всякий раз между ребёнком, которого я видел в своем кабинете,  играющего с удовольствием, и рассказами родителей о ней, в которых ее описывали как несчастную девочку, находящуюся в больнице из-за смертельной опасности. На двенадцатом сеансе, поскольку мать вытащила её зонд, Н стала отщипывать от багета, который принесли с собой её родители, маленькие кусочки, и, мало помалу,  съела его четвертую часть. Так она  продолжала делать на протяжении месяца.

В больнице ее продолжали кормить через зонд, у нее не прекращается выраженная депрессия, однако, в моем кабинете не обнаруживается ни малейших проявлений оной. Ее описывают как апатичную, атоничную, мало стремящуюся к отношениям, много спящей.

Дома, она, наоборот, очень жива и бодра, но очень мало спит, засыпая только в результате истощения. Она отказывается от  кормления ложкой и худеет каждый раз, когда остаётся ночевать дома.

Во время первых сеансов Н. без конца бросает игрушки, ожидая чтобы кто-то их подобрал; ее отец вводит различные игровые варианты, которые Н. принимает охотно, типа «ку-ку» или «пряток». Мать, напротив, вообще не играет с Н. и показывает свою полную неспособность к тому, чтобы приспособиться к игре с ней, в частности, в «прятки». Она скорее, да еще и требовательно, предлагает своей дочери обнять куклу, которую она ей протягивает.

Н. плохо переносит эту мамину настойчивость и относится к  кукле так же, как если бы мать ей предлагала ложку с едой. Всякий раз Н. пугается, начинает постанывать и отворачиваться. Все  происходит так, как если бы она имела дело с незнакомым человеком.

На каждом сеансе,  мать Н. говорит, с излишней детализацией, о ее неудачных попытках заставить Н. есть, о том, как с этой целью  она даже пыталась много раз менять блюда или пробовала  всунуть ложку ей в рот неожиданно.

Мать Н. также докладывает об огромном количестве заболеваний. Ангины,  ринофарингиты, гриппы, усталость различного  происхождения, в частности, как полагает мать Н., из-за гастроэнтерита; заболевания следуют одно за другим. Со слов матери, заболевания всегда сопровождаются потерей веса, либо потому, что они снижают у Н. аппетит, либо потому, что они сопровождаются рвотой или диареей, и всякий раз, когда Н. спала не в больнице, а дома, мать находилась настороже, не отрывая глаз от стрелки весов. Я не склонен считать, что все перечисленные заболевания оказали хоть какое-то серьёзное влияние на Н. Однако очевидно то, что как только стул Н. становился хоть немного более жидким, чем обычно, никто не спал, мать находилась в панике, тут же спешила отвезти ее в больницу, преследуемая идеей о том, что потеря веса и анорексия, которые наблюдались у Н. в 5 месяцев могут возобновиться.

Мать также, каждый раз, при малейшем осложнении парентерального  кормления Н., или через зонд,  сильно тревожилась.В частности ее беспокоило то, что Н. постоянно вырывала очередной зонд.

Сеансы были переполнены нескончаемыми жалобами мамы на тему потери веса и здоровья Н. Бессонница Н. прекратилась сразу после  одного сеанса, на котором мать очень много о ней говорила, а Н. впервые уснула у неё на руках в моем кабинете.

На сеансах она продолжала грызть хлеб, а ее пальчики отщипывали крошки с удивительной для ее возраста ловкостью. Так продолжалось несколько недель. Такое поведение Н. было расценено мной как попытка и желание накормить себя саму активно, самостоятельно, и нежелание быть накормленной другими (а она бы претерпевала это пассивно) с помощью ложки; такое поведение Н., ее преждевременная автономия, были связаны с ее желанием обойтись без материнского объекта, который переживался ею как источник возбуждения.

Несмотря на ту еду, что она съедала сама и на кормление через зонд, Н. не росла и не прибавляла в весе. Предполагаемая аллергия к
молочному белку может быть и смогла бы объяснить эту проблему пищеварения, но попытки доказать и найти таковую аллергию не удались.

Другая попытка объяснить состояние Н. заключалась в наличии задержки роста и веса психогенного происхождения, которые не сводились лишь к последствиям анорексии, а предполагали наличие независимых от анорексии гормональных нарушений.

Каждый раз перед приближающейся выпиской состояние Н. ухудшалось, как и ее анорексическое поведение. Тогда педиатрическая служба ввела тактику постепенного уменьшения ее кормления через зонд и увеличения орального кормления, а также увеличения длительности отпускных дней, также она (служба) попыталась найти источники помощи снаружи.

Однако, анорексия усиливалась при каждой новой попытки внесения каких-либо изменений.

Фобическое измерение анорексии становилось очевидным. Ложка и еда всеми способами избегались Н. как очень анксиогенные, как  и всякое поведение мамы, сопряжённое с настойчивостью с ее стороны.

Пока Н. находится в больнице кормление через зонд оказывается очень эффективным, однако во время отпуска Н. каждый раз  теряет в весе, несмотря на то, что мать свякий раз продолжает пичкать ее едой.

При каждом новом выходе из больницы мать предъявляла все больше и больше требований к персоналу: чтобы у Н. изъяли желудочный зонд для кормления, чтобы она научилась ходить, чтобы она научилась говорить, мать Н. требовала гарантий, что Н. не останется инвалидом. Каждый раз, когда матери предлагают госпитализацию на дому или чтобы Н. начала ходить в ясли хотя бы по нескольку часов в неделю, мать категорически отказывается.

Удлинение отпусков Н. бойкотируются матерью в одной и той же манере. Мать возвращает Н. в больницу раньше, чем было оговорено, сразу, как только Н. теряет несколько граммов, или когда ей кажется, что Н. чувствует себя плохо, демонстрируя тем самым живую фобию
перед агрессивными импульсами.

Затем мать требует от медперсонала, чтобы  насильственное кормление Н. было прекращено. Она полагает, что без зонда ничто не помешает ей вернуться к насильственному кормлению Н., напоминая вскользь, что это она настояла на том, чтобы прекратили кормление Н. через зонд в 5 мес.

В этот период, на сеансах Н. систематически требует у меня игрушку или сачок, который, как ей кажется, находится в стороне. Как только я даю ей то, что она у меня просит, Н. тут же требует другую игрушку из тех, которые, как она считает, находятся в стороне. Когда я связал эту ее игру со страхом возвращения в больницу, ее родители смогли вспомнить и другие ситуации, в которых Н. боялась быть брошенной.

Тем не менее, в конце каждого сеанса, родители не прекращали предаваться жестокой игре, когда они притворялись, что бросают Н. в моем кабинете. «До свидания Н., мы тебя оставляем здесь», говорили они Н., видя, как она мучается. Н. паниковала и плакала. Несмотря на то,  что Н. каждый раз сильно страдает, когда возвращается после отпуска снова в больницу, они не прекращают эту игру, а только усиливают ее.

Родителей развлекает не только то, что Н верит, что ее бросят. Как только у Н появляется фобия животного, родители развлекаются, обнаруживая эту фобию. Или, к примеру, отец Н говорит: « Иди к своей маме», притворяясь, что передаёт ее на руки маме, но сам забирает ее в последний момент и это заставляет Н сильно плакать; так играют родители, возбуждая объекты, находящиеся перед  ними, прежде чем они исчезают.

Пик садизма игры в брошенность достигается в моем кабинете на сеансе, предшествующем  возвращению Н домой.

 

Глава VI От выписки до новой госпитализации

В 14 месяцев Н. была выписана, но после выписки ее анорексия развернулась еще ярче. Мать не справилась с тем, что Н. начала ходить в ясли. Она жалуется на то, что Н. не ест, не ходит, что из-за зубов и из-за ангины она потеряла аппетит, что она заболела «гастроэнтеритом», из-за которого она не набирает вес. На поверхности отсутствие аппетита сопровождается тревожно-фобическим отказом от какой-либо пищи, которую следует принимать через рот. Мать занята только мыслями о кормлении и ни о чём другом подумать не может. Она говорит мне, что сможет успокоиться лишь когда Н. наберет еще 1 кг и она находит любой повод для того, чтобы попытаться всунуть ей ложку какой-нибудь еды.

На наших сеансах, Н. играет, помогая мне кормить ребенка, даже когда я играю в ребенка, который отказывается от еды. Игра  сходит на нет как только я предлагаю матери подключиться, потому, что она становится крайне настойчивой, когда пытается накормить игрушечного ребенка, используя для этого соску. Напуганная, Н. отворачивает голову и начинает хныкать, возвращаясь к своему анорексическому поведению.

Уже через месяц, сильно похудевшая, Н. вновь госпитализирована в очень тяжелом состоянии. Мать утверждает, что она потеряла вес из-за различных болезней. Диагноз педиатров — энтеропатия, вызванная выраженной непереносимостью белка коровьего молока. Собственно отказ от еды не принимается никем во внимание, все заняты поиском других болезней и причин, которые, на мой взгляд, вообще не имели особого значения.

Н. была госпитализирована вновь накануне запланированного отъезда на каникулы, и я полагаю, что дата её поступления в  больницу была не случайной. Мать даже представить себе не могла как она проводит каникулы вместе с Н., далеко от больницы,  которой она приписывала капитальную защитную роль.

 

Глава VII Тяжелейшее обострение анорексии в 15 месяцев

Родители уехали в отпуск без Н., но периодически приезжали ее навещать. Состояние Н. продолжало ухудшаться, и медперсонал находился в ожидании фатального исхода. Анорексия стала тотальной, кормление через зонд не удавалось (Н. его вырывала), размах потери веса вынудил врачей в четвертый раз прибегнуть к кормлению Н. через центральный венозный катетер.

Н. перенесла эту госпитализацию очень тяжело, у нее развилась тяжелая депрессия и септицемия.

На первом сеансе со мной, последовавший за этой госпитализацией, Н. боится меня, как угрожающего незнакомца. Немного позже, она начала играть со мной, но как только в игре появляется сцена матери, кормящей ребенка бутылочкой, тревога возвращается снова; создаётся впечатление, что тревога сместилась с лица незнакомца на еду, предлагаемой матерью. Катетер вновь сместился, поэтому его пришлось вытащить и перейти опять к кормлению через желудочный зонд. В больнице Н. подавлена, но дома у нее наблюдается иное состояние, она активна, отказывается спать, у нее бессонница и она отказывается от любой еды.

Н. продолжает пребывать в критическом состоянии с 15 месяцев до 17, когда, наконец, появляется незначительное улучшение состояния.

Глава VIII Некоторые фрагменты психотерапии Н.

Это улучшение состояния Н. совпало с некоторой мобилизацией ее матери, о которой я здесь могу упомянуть лишь вскользь. Мне удалось донести маме Н., что преходящая тревога Н., связанная с моим лицом, которое стало для неё на время  лицом незнакомца, как и тревога, которая появлялась у неё перед тем, как покинуть мой кабинет, были связаны со страхом быть брошенной.

Мать воспользовалась этим для того, чтобы поведать мне о ее собственной тревоге, связанной с началом учебного года, с тем, что  ее старший сын должен будет покинуть дом и пойти в школу. Она сама смогла начать ходить в школу лишь с 6-ти лет (во Франции дети начинают ходить в «материнскую» школу с 3-х лет), и ее мать пережила это как полный разрыв, как вырывание с корнем. В последующем они никогда не прекращали жить вместе, даже после замужества матери Н.

Одновременно с рассказом мамы, Н. удалось найти в игре новые способы для совладания с угрозой быть брошенной; особенно она преуспела в том, чтобы превращать пассивность в активность; теперь уже не её бросали, а она была той, которая бросает; это помогло ей подготовиться и оснаститься для того, чтобы пережить состояние, которое могло у неё появиться в случае дезинвестиции. Мне удалось донести это маме Н.

Ассоциативные нити речи мамы Н. связаны с историями брошенности. Эти нити привели к тому, что всплыла тема семейной тайны; это был секрет, касающийся ребенка, которого бросили. В конце концов, вся эта история закончилась тем, что мать брошенного ребенка умерла. Поражает то, насколько эта потеря отрицалась в семье. Единственное переживание, о котором смогла заговорить мать Н., было связано с ее сожалением о том, что её дочь не обладала той же силой, что и ее мать.

Постепенно проясняется то всемогущество, которым наделялась инкорпорированная пища. Эта женщина, бабушка Н., добровольно приобрела лишний вес для того, чтобы заново влюбить в себя своего мужа, который собирался уйти к более полной женщине.Мать Н. вспоминает о том, что в детстве она прибегала к шантажу, угрожая отказаться от еды, но никогда не претворяла свои угрозы в жизнь.

Тем временем истощение Н. и ее отставание в росте были впечатляющими: вес отклонялся от нормы в 4 раза, рост — в 3,5.  Н. становится все более и более фобической. Она начала ходить лишь в 22 месяца, но опережала других детей по навыкам чистоплотности.

Бисексуальные идентификации, скорее преждевременные, стали проявляться у нее в виде интереса то к макияжу, то к револьверам. Мать в связи с этим заявляет, что не делает никаких различий между своими детьми, настолько, что покупает им одинаковые игрушки. Она не делает никаких различий между своим старшим сыном и младшей дочерью, так же, как и ее мать,которая не видела никакой разницы между нею и ее братом. Однако, это отрицание долго не продержалось; мать Н. поведала о той глубочайшей ране, которая появилась у неё из-за того, что ее мать всегда предпочитала ей брата, который, к тому же, был еще и долгожданным. Это проливает свет на происхождение страха Н. о том, что возвращение ее дочери домой могло бы вызвать недовольство у ее сына; этот ее страх становится понятнее: мать Н. пытается, таким образом, защитить своего сына от ненависти, которую она наверняка испытывала к собственному брату. Она вводит между ним и собой Н., ожидая, что Н. сыграет роль щита противовозбуждения.

Однако таких плодотворных моментов в терапии мало, мать Н. говорит в основном лишь о весе своей дочери. Н. отпускают  периодически из больницы домой на несколько дней. Каждый раз перед ее возвращением в больницу мать сильно тревожится, жалуясь, к примеру, на то, что у дочки был слишком обильный стул и что это может ухудшить показатели, ведь при возвращении в больницу ее должны будут взвешивать.

В своих играх Н. все время (постоянно) показывает свое желание есть дома самостоятельно, как она говорит «полностью одна». Ее мать переводит мне сказанное ею так: «ей до смерти хочется независимости».

Н. получает огромное удовольствие, играя со мной в кормление младенца бутылочкой. Когда я начинаю играть роль матери,  отказывающейся кормить своего ребенка, это приводит ее в такое замешательство, что она на какое-то время замирает, но вскоре  она уже не желает играть никакие другие роли, кроме роли матери, заставляющей голодать своего ребенка.

При выписке из больницы, в возрасте 22-х месяцев, эта игра прекращается, более того, Н. всячески избегает любого конфликта,  связанного с кормлением. Она остаётся еще очень анорексичной, поэтому внутривенный катетер, на всякий случай, всё еще оставляют. Ее фобия врачей продолжает нарастать.

Страх, что она может быть дезинвестирована, усиливается, как и та настойчивость, с которой Н. требует, чтобы ей дали какую-нибудь игрушку из тех, что сложены и находятся в стороне. Я нахожу и показываю связь между этой идентификацией и игрой родителей (родители часто затевали садистическую игру, пугая дочку тем, что её бросят, говоря ей: «Нина, тебя оставят здесь!») для того, чтобы показать родителям, что они т. о. пытаются защититься от восприятия и переживания сепарационной тревоги. Я показал родителям садистический и смертоносный аспекты такой их игры, после чего они эту игру прекратили.

Анорексия прекратилась тогда, когда фобии начали становиться всё более и более выраженными. Нина отказывалась ложиться спать, и она начала свою диверсионную работу, требуя, чтобы ей давали еду. Самого факта того, что Н. начала есть, было недостаточно для того, чтобы успокоить ее мать, поэтому она продолжала пичкать Н. едой, доводя ее тем самым до рвоты. Мать Н. говорит, что чувствует себя виноватой из-за этого; однако, она заявляет о более непереносимых вещах, таких, как, например, потеря Ниной нескольких граммов, поскольку это для ее матери становилось настоящей катастрофой.

Нина продолжает есть; устанавливается период позитивного трансфера, как со стороны матери, так и Н. Мать Н. начала говорить  мне, что дорога ко мне становится для нее легкой и напоминает больше приятную прогулку, что я становлюсь для нее отцовской  поддерживающей фигурой, которому, разумеется, нравятся «полные» и который, без сомнения, предпочел бы, чтобы Н. поскорее  располнела.

В 24 месяца Н. удаляют катетер, что сильно тревожит ее мать. Скорее всего, она вновь начала кормить Н. насильно, но только она уже ничего мне об этом не говорит.

Следует новое обострение, но не столь выраженное, как предыдущее. Н. отказывается от еды, мать связывает это с ОРВИ. Однажды Н. упала во время сеанса, но быстро успокоилась с помощью пустышки, затем заснула на руках своей матери. Я обращаю внимание ее матери на то, что ее дочь отказывается от пюре, но не от нежности. Она мне отвечает, что нежностью сытым не будешь.

Придя на следующий сеанс, мать Н. говорит мне, что размышляла над моими словами и прекратила насильственное кормление дочери. Я заметил, что всякий раз, когда падала пустышка, мать тут же ее поднимала и всовывала Н. в рот, несмотря на то, что Н. этого не просила. Это была компульсия, которая, похоже, появилась взамен постоянного насильственного кормления.Позже удается узнать, что мать Н. прибегала к насилию не только для кормления дочери.

Она была такой же настойчивой во время транзиторного периода, когда Н. страдала из-за кошмаров и бессонницы. Несмотря на то, что все врачи, к которым она обращалась, отказывались от назначения снотворных, она не смогла обойтись без них. В этом случае всё происходило так, как если бы речь шла только о выживании. Здравый смысл не имел никакого значения. Как если бы стояла задача выжить любой ценой.

По-моему мнению, этот навязчиво повторяющийся автоматизм свидетельствовал о пережитом травматическом состоянии. Возможно, нам удастся обнаружить его проявления и в других жизненных ситуациях.

Мать Н. говорит о своей борьбе и о затраченных силах для того, чтобы родить ребенка, что она все это делала с таким же напором, с которым она позже приступила к кормлению Н. Какое-то время, она говорила только об этом, она была полностью затоплена рассказами о своих 11 выкидышах. Ее отношение к медперсоналу, ее требовательность во время медосмотров напоминала ее настойчивость и ее отношение к своим анорексичным детям.

Ее раны, несмотря на поддержку со стороны матери, становились все более и более выраженными и усугублялись по той причине, что ее сестрам удавалось рожать без конца.

Когда я сказал ей, что она ожидала, что больница сыграет ту противовозбуждающую роль, которую раньше играла ее мать, у нее  всплывает несколько воспоминаний, связанных с тем, как ее мать играла для нее роль врача.

Позже я приблизил ее тяжелейшие переживания, испытанные ею всякий раз после очередного выкидыша со всеми  разочаровывающими ситуациями ожидания, серийно повторяющиеся, с тем местом, которое она занимала в родительской семье, а именно последней дочери у родителей, которые каждый раз надеялись, что у них родиться, наконец, сын.

Еще позже обнаружилось, что для матери Н. малейшее снижение аппетита могло являться первым признаком кахексии. Она воюет  с гибелью Н., пичкая ее едой, но, похоже, что с каждым глотком она также продолжает борьбу за спасение жизни ее собственной матери. Это проясняется позже, когда в ее речи звучат опасения, что ее могут обвинить в гибели матери.

И, как будто противопоставляясь всем этим элементам, затем на передний план выходит более оператуарное функционирование,  все мысли мамы Н. заняты количеством. Так, мать Н., оглушенная успехом, тем, что Н. охотно начала поглощать калории, пытается  заменить макароны, которые Н. съедает без проблем, картофельным пюре, так как количество калорий в нем выше. Она посвящает свое время тому, чтобы составлять краткосрочные планы, к примеру, чтобы к определенному числу Н. весила 9,350 кг, а на следующий день – 9,400.

Со слов матери, которая часто вызывает «Скорую» и сопровождает Н., когда ее на ней увозят, Н. продолжает отказываться от еды.  Она также говорит, что Н. часто соматизирует, что ее попытка ввести в рацион дочери коровье молоко не удалась, но та радость, с которой Н. приходит на сеансы, и, то удовольствие, которое она от них получает, от совместной игры со мной, заставляют меня усомниться в ее катастрофических словах.

Она использует все средства для того, чтобы заставить Н. есть. И поскольку Н. плохо ест когда она боится, мать рассказывает ей во время еды страшные истории с волками, или звонит подруге, которая должна была сходить к колдунье, чтобы узнать подробности. Как правило, каждый прием пищи заканчивался тем, что мать кормила Н. насильно.

Н. нашла выход из этого положения, он состоял том, что она сама себе рассказывала те истории, которые напугали ее раньше, что вынуждало ее мать сидеть в напряжении с ложкой наготове, потому что она считала, что человек не может есть, если он в это время говорит.

Я это связал с тем, что происходило в моем кабинете, когда на сеансах Н. демонстрировала ту же потребность совладания с ситуацией, когда она повторяла активно то, что уже было пережито ею пассивно. В своей интервенции я показал эту связь, что  привело к тому, что давление со стороны матери во время еды ослабло. Она, наконец, стала позволять Н. есть самостоятельно,
маленькими порциями.

Н., которой сейчас 3 г, с тех пор продолжает есть так, как она хочет, а именно мало и то, что ей нравится. Она растет, набирает вес и догоняет своих сверстников, лишь незначительно отставая от них. Мать, тем не менее, говорит, что видит ее все время очень худой.

Нина получает все больше и больше удовольствия, играя в куклы, идентифицируясь при этом с матерью, которая занимается своими детьми и которая кормит их. Повторная попытка ввести в рацион коровье молоко увенчалась успехом, мать связывает это с уменьшением собственных страхов и тревог.

Нина продолжает делать прогрессы, с той лишь особенностью, что ей всегда хочется, чтобы все было по ейному. Ее развитие совпало с двумя важными изменениями, которые произошли у ее матери.

Мать Н. начинает сравнивать свою дочь с собой, а не со своей матерью, как это было раньше; она сильно разочарована тем, что  дочь больше не похожа на нее.

По этому поводу я думаю, что терапия, всколыхнув воспоминания и приоткрыв ту роль, которую ее мать смогла сыграть в их общей  неспособности к сепарации, привели к дезидеализации последней и убрала помехи в работе по гореванию.

Второе изменение состоит в том, что если мать продолжает вызывать «Скорую» и ходить по врачам, сдавать анализы, то только для себя самой. Теперь уже она без конца проверяется и сдает анализы, преследуемая страхом заболеть раком. Постоянное беспокойство о теле Н. превратилось в беспокойство по поводу собственного тела, появилась выраженная ипохондрическая тревога. Такой оказалась цена за ослабление давления, которое она оказывала на Н. в связи с ее питанием.

 

Глава IX Комментарии. Анорексия и ментализация

Анорексия появилась в жизни Н. так рано, что ее можно было бы квалифицировать как неонатальную. Однако эта анорексия  начинает видоизменяться и принимать различные формы. По моему мнению, Н. родилась с хорошим аппетитом, но вскоре у нее  появляется анорексия, которая вначале проявляется отсутствием аппетита; этот симптом является лишь частью клинической  картины очень ранней депрессии, которая в таком возрасте выражается заторможенностью мышления и является скорее  преформой эссенциальной депрессии, чем классической объектной депрессии.

В дальнейшем анорексия начинает проявляться в виде отказа и оппозиции и становится все более явно тревожно-фобической; этот  вираж особенно выражен в возрасте 5-ти месяцев, что можно объяснить аватарами дифференциации между Я и объектом. Обычно, появление тревоги незнакомца приводит к контр-инвестированию, необходимому для поддержания вытесненного  фантазма, масштабного, уже триангулярного, об исчезновении мамы, в тот момент, когда создается отсепарированный объект и Я, способное принять и осмыслить потерю. Этот процесс заканчивается тем, что устанавливаются различия между своим и чужим, различия, которые являются структурирующими для ребенка.

Сам факт того, что у младенца с анорексией тревога не связана с «не-мамой», но останавливается, в какой-то мере, на пути своего развития, на еде, свидетельствует о том, что это движение организатора (тревога чужого) претерпело неудачу. Сама мать, via ее еда, остается анксиогенной и переживается как деструктивная. Младенцу не удается отделить от нее проекции своих первичных деструктивных манифестаций и процесс расщепления, описанный Мелани Кляйн между плохим и хорошим, не происходит.

Я полагаю, что отказ младенца от еды здесь является попыткой ребенка экспульсировать вовне собственное влечение к смерти, а  также попыткой подавить инвестиции, вложенные в слишком тревожную мать, и делает он это будучи в отношениях с парциальным  объектом, едой.

Девиантное поведение занимает место психической активности вкупе с вытеснением, которые выведены из строя коротким замыканием. Такое поведение противостоит как инкорпорациии еды, предлагаемой матерью, так и интроекции любых репрезентаций, касающихся матери. Вот каким образом анорексическое поведение противостоит мышлению, ментализации.
Медицинская аппаратура, с помощью которой осуществляется кормление, стремящаяся к повторению питания плода через пуповину, подавляет основной инстинкт, являющийся важнейшим проявлением инстинкта самосохранения – голод. В связи с этим возникает вопрос о том, что же находится там, где должен быть у Н. опыт удовлетворения потребности, в то время как именно этот предварительный  опыт обязательно необходим для того, чтобы появилось галлюцинаторное исполнение желания, а в дальнейшем из галлюцинации смогла сформироваться репрезентация. Поскольку попытка получить подобное удовлетворение была пертурбирована, вместо поиска такого  опыта ведется поиск разрядки.

Ансамбль мать-аппаратура мешает работе по построению репрезентаций и как я полагаю, фантазмы, которые были описаны клянианцами как орально-садистические, просто не могут появится, клянианские фантазмы интроекции объекта и его реинтроекции из-за подобных обстоятельств не появляются.
Всё психическое развитие Н. отмечено отказом от пассивности как позиции влечений. Полагаю, что это очень важный момент: получать пассивно кормление со стороны активного материнского объекта, или аппаратурой, замещающей ее являлось для нее дополнительной травмой, вызванной природой материнской дезинвестиции и эта постоянная травма становится преследующей. Дезинвестиция активного материнского объекта становится для Н. императивом, приводящим ее, в частности, к преждевременному развитию автономного поведения, которое становится уже явно заметным в 11 месяцев, когда я ее впервые увидел.

Соматические процессы, оказывающие влияние на плохую ассимиляцию пищи были связаны либо с аллергией на белок коровьего молока, либо с нарушениями гормона роста. И аллергия, и гормональные нарушения, в соответствии с психосоматической теорией Пьера Марти, вызваны тем, что способности к ментализации были затоплены из-за ранней депрессии.

 

Глава X Участие матери

Я мало упоминал об отце Н.  На первый план выступила его роль мучителя, в играх в конце сеансов, и, как следствие, его  бессознательный садизм. Он старался не особо принимать участие в терапии, но последняя скорее всего была бы невозможной без его участия. Мать показала себя как неспособная адаптироваться к играм, являющимися прообразами игры с катушкой. Мать находится больше в отношениях с воображаемым ребенком, от которого она так и не отказалась, чем со своей  реальной маленькой девочкой. Идеальный ребенок, по ее мнению, это полный ребенок и все сообщения, адресованные Н., в каком бы они ни были регистре, содержат один и тот же посыл: «Кушай!». Ее пораженный нарциссизм зашифрован в виде отсутствующих кг  у своей дочери.
Борьба с потерей веса у своего ребенка была спутана у нее с борьбой с кахексией у ее собственной матери. Для того, чтобы обеспечивать и поддерживать отрицание смерти матери, она прилагает усилия для мегаломанической фабрикации фетиша заменителя. «Ешь, чтобы она не умерла!». Платой могла стать смерть Нины в качестве субъекта.

Однако, поскольку вся энергия, все усилия матери Н направлены на прием хотя бы еще одной ложки, то я не думаю, что задействованный механизм можно свести к маниакальной защите от меланхолического процесса.

Я нахожу наиболее важным, в этом материнском предписании то, что – это вовсе не тот регистр, где находится смысл или  значение, а экономическая необходимость. Мать является настоящей «рабыней количества». Её психизм заполнен одной единственной идеей: «ежедневно больше», и так без конца и без того, чтобы это когда-нибудь ее удовлетворяло. Повторение для неё является лишь способом, к которому она прибегает для того, чтобы ее  мышление застывало. Она говорит только лишь о цифрах, имеющих отношение к весу, о потерянных или набранных граммах, о количестве проглоченных ложек с едой, о количестве выделенных дочерью фекалий; психическое функционирование мамы Н., квази оператуарное, целиком захвачено кратковременными целями.

Телесный конверт, корпулентность, должны служить противовозбуждению, а поскольку последнее дефицитарно, именно больница выбирается матерью Н. тем местом, которое будет находиться на месте оного. Как если бы больница должна была стать столпом, поддерживающим дефицитарность системы противозбуждения и замещать неспособную справляться с протвовозбуждающей функцией мать.

Сомнение мамы Н. в том, что она не справляется с материнской ролью, было поддержано ее одиннадцатью выкидышами. Да и как можно было ей добиться того, чтобы хотя бы один ее ребенок сохранился и не умер, когда так много ее проектов беременности и рождения детей закончились выкидышами или мертворождёнными детьми?

У матери Н. обнаруживается травматичное состояние, вызванное многочисленными выкидышами, последствия которых в начале были минимизированы, но по-настоящему проявились во всей своей патогенетичности лишь к концу терапии.

Н. с таким слабым аппетитом, с такой незначительной «силой», наводила ее мать на переживания, эквивалентные неизбежной угрозе двенадцатого выкидыша. Ее необходимо было спасти и мать Н. пыталась это сделать, перекармливая ее. Вскармливая таким образом Н., ее  мать пыталась удержать в стороне (в расщеплении) ввергающее в кошмар восприятие погибающих плодов недостаточно «сильных», гибель, конденсированная с гибелью собственной матери от терминальной кахексии.

 

Глава XI Ятрогенная составляющая

Возможно, слабый аппетит Н. с самого рождения является составляющей частью ее конституции, ее изначального оснащения.
Плохой аппетит получил бы свое развитие и остановился бы на каком-то уровне. Этого не произошло в ее случае, что, похоже, связано с дополнительными ятрогенными факторами, а именно с травматическим медицинским лечением и слишком длительными  госпитализациями. Интервенции педиатров привели к некоторым проблемам, потому что они считаются только лишь с теориями, связанными с физиологическими потребностями; кроме того,  они напрямуюборются только лишь с симптомами и применяют для этого лишь физические средства, совершенно не принимая в расчёт даже малейшие психологические явления, и это не смотря на то, что они сами потребовали срочную психотерапевтическую помощь.

Постоянное внутривенное кормление привело к подавлению чувства голода, как физиологической потребности, нарушив тем самым этот базовый инстинкт самосохранения у Н.

В то же время нельзя сказать, что медицинский уход  потерпел полную неудачу, поскольку характер и многочисленность интрузий с помощью фиброгастроскопов и желудочных зондов, несомненно привели кгиперсексуализации и стали эквивалентными жестокости и  насилию, против которых маленькая Н. была вынуждена защищаться и она это делала, отказываясь глотать. Фантазматическая активность, которая могла бы развиться в связи с этими насильственными актами, возможно благоприятствовала такому исходу, при котором  психический регистр был больше задействован. Гипотеза комбинированной акции мамы и медицинского ухода наводит на дискуссию о наличии синдрома Мюнхгаузена по доверенности. Я это отмечаю с некоторой сдержанностью, потому, что понятие фактической патологии, которая является одной из характеристик мне представляется не присвоенной настолько, чтобы можно было говорить об анорексии. Случай Н. схож с этим синдромом тем, что, на мой взгляд, некоторые «просители помощи» часто добиваются госпитализации их детей, практикуя, таким образом, плохое обращение с ними.

 

Глава XII Ребенок как ипохондрический орган своей матери

Самым удивительным для меня в этой терапии было то, что я отметил, что как только мать прекратила свою тревожную сверхинвестицию тела Н., она перенесла свою тревогу на свое собственное тело.

Тело Н. воспринималось матерью как один из органов ее собственного тела, рождающее ипохондрическую тревогу, которой она уделяла эксцессивное внимание, чувствуя его (тело)  поражённым и болезненным. Она осаждала больницу, добиваясь медицинского вмешательства, способного удалить причину ее страдания, локализированную сначала в теле ее ребенка, прежде чем
переместиться в ее собственное тело.

Мы здесь находим связь между ипохондрической позицией матери, которая стремится к экскорпорациинаходящегося в ней страдания, как если бы речь шла об угрожающей интроекции, которая была проглочена и отказом дочки от поглощения и  инкорпорации какой бы то ни было пищи.

Похоже Н. захвачена материнской регрессией к такому функционированию, которое возвращает ее к единице мать-плод.

Однако, эта регрессия неизбежно ведет мать к тем пустотам, которые остались в ней после всех незавершённых беременностей.

Она воспринимала Н. лишь как неизбежно умирающего  от истощения плода, такое её восприятие Н.активизировало ее травматический невроз, связанный с причинами, которые так и остались для неё таинственными, из–за которых она не смогла выносить
столько беременностей.

Именно из-за этого травматического невроза, который развернулся в полной мере, у матери Н. и наблюдалась непробиваемая и чрезмерная компульсия к заполнению пустоты на уровне рта Н. Каждое навязчивое повторение в поведении матери, разумеется, вызывало травматическое повторение у ребенка. В свою очередь Н. рвала и экскорпорировала, в том числе и зонды и катетеры, и это являлось чем-то наподобие постоянно повторяющегося аборта, поддерживающего травматическое состояние ее матери.

У матери произошла психическая эволюция, которую  я бы резюмировал схематически следующим образом: «лучше ипохондрия, чем травматический невроз».

В данном случае, для матери попыткой справиться ипохондрическим способом со столь непереносимой для нее травмой, были все ее стремления по заполнению репрезентативной пустоты, исходящей и являющейся результатом  этой травмы;  тем самым создавались проекции на собственное тело, создавался внутренний объект.

Такой подход сопровождается отходом нарциссического либидо, он мог бы привести вообще к полной дезинвестиции объектных отношений, но инвестиция психотерапевтических отношений смогла помешать этому движению.

Изменения произошли у матери, потому что она смогла, на протяжении многих сеансов говорить аналитику, который ее слушал, и у которого она смогла пробудить аффекты, репрезентации и идентификационные движения.

Ее собственная мать отрицала психическую индивидуальность мамы Н., но мама Н. смогла стать субъектом своей истории и, тем самым, позволила своей дочери стать субъектом собственной.

 

© 2015 Перевод с французского Фусу Л. И. При цитировании ссылка на источник обязательна

Статья. Шандор Ференци. «Путаница языков взрослых и ребенка. Язык нежности и страсти».

Доклад прочитан на XII международном психоаналитическом конгрессе, Висбаден, сентябрь 1932. Опубликован на немецком языке в Z. f. Psa. (1933), 19, 5; английский перевод в Int. J. Psa. (1949), 30, 225. Первоначальный заголовок доклада -«Страсти взрослых и их влияние на сексуальное и характерологическое развитие детей».

Пытаться ограничить очень широкую тему экзогенного происхождения характерологических образований и неврозов рамками доклада на Конгрессе было бы ошибкой. Поэтому я ограничусь короткой выдержкой из того, что я могу сказать по данному вопросу. Возможно, будет правильно поделиться с Вами тем, как я пришёл к проблеме, сформулированной в названии доклада. В Обращении к Венскому Психоаналитическому Обществу по случаю семидесятипятилетия профессора Фрейда я сообщил о возврате назад в методике (и частично и в теории) терапии неврозов, к которому меня побудили кое-какие неудачные или неполные результаты моей работы с пациентами. Под этим я подразумеваю новое, более резкое выделение травмирующих факторов в патогенезе неврозов, которыми в последние годы несправедливо пренебрегали. Недостаточное исследование экзогенных факторов приводит к опасности преждевременно прибегать к часто поверхностным объяснениям в терминах «предрасположенности» и «конституции».

Впечатляющий, по-моему, феномен — почти галлюцинаторное повторение травмирующих переживаний, накапливавшихся в моей повседневной практике, вроде бы оправдывал надежду, что с помощью такой эмоциональной разрядки сознанием может быть воспринято большое количество вытесненных аффектов, и образование новых симптомов сможет прекратиться, особенно если суперструктура аффектов была достаточно ослаблена аналитической работой. Эта надежда, к сожалению, не сбывалась с достаточной полнотой, и некоторые мои пациенты вызывали у меня сильное беспокойство и смущение. Их повторения, вызывавшиеся анализом, оказались слишком приятными. Хотя и имелось явное облегчение некоторых симптомов, но, с другой стороны, эти пациенты начинали страдать от ночных приступов тревоги и даже от сильных кошмаров, а аналитический сеанс время от времени приводил к приступам истерии тревоги. Хотя мы были в состоянии добросовестно анализировать угрожающие симптомы такого приступа, что, казалось, убеждало и успокаивало пациента, но ожидаемого постоянного успеха не было: на следующее утро звучали те же жалобы на ужасную ночь, и на аналитическом сеансе происходило повторное травмирование.

В этой неудобной ситуации я пробовал утешить себя обычным способом: что у пациента слишком сильное сопротивление или вытеснение столь сильно, что эмоциональные разрядки и осознание могут произойти только по частям. Поскольку состояние пациента даже по прошествии значительного времени существенно не менялось, я должен был дать волю самокритике. Я начал прислушиваться к своим пациентам, когда во время приступов они называли меня бесчувственным, холодным, жестким и жестоким, когда упрекали меня в эгоистичности, бессердечии, тщеславии, когда они кричали мне: «Помоги! Скорее! Не дай мне беспомощно погибнуть!»

Затем я начал исследовать свое сознание: нет ли, несмотря на все мои хорошие сознательные намерения, некоторой правды в этих обвинениях. Я хочу добавить, что такие периоды гнева и ненависти были исключением — очень часто сеансы заканчивались поразительным, почти беспомощным согласием и готовностью принять мои интерпретации. Однако это было настолько недолговременным, что я стал понимать, что даже внешне соглашающиеся пациенты испытывали ненависть и гнев, и я начал побуждать их не щадить меня. Такое побуждение дало немного, ибо пациенты энергично отказывались принимать данное интерпретативное требование, хотя оно в достаточной мере подкреплялось аналитическим материалом.

Тогда я постепенно пришел к выводу, что пациенты чрезвычайно чувствительны к пожеланиям, склонностям, прихотям, симпатиям и антипатиям своего аналитика, даже если аналитик совсем не осознает такую их чувствительность. Вместо того чтобы противоречить аналитику или обвинять его в ошибках и слепоте, пациенты идентифицируются с ним. Только в редкие моменты истероидного волнения, т.е. почти в бессознательном состоянии, они могут набраться достаточного мужества и возражать; обычно же они не позволяют себе критиковать нас — такая критика даже не приходит им в голову, пока мы не дадим им особого разрешения или явно не побудим их быть такими смелыми. Это означает, что мы должны из их ассоциаций выявлять не только болезненные события прошлого, но также — и гораздо чаще, чем до сих пор предполагалось,- их вытесненную или подавленную критику в наш адрес.

При этом, однако, мы сталкиваемся со значительным сопротивлением не только у наших пациентов, но и в нас самих. Прежде всего мы сами должны быть достаточно хорошо — до самого «твердого дна» — проанализированы. Мы должны были научиться распознавать все наши неприятные внешние и внутренние черты характера, чтобы быть по-настоящему готовыми к любым формам скрытой ненависти и презрения, которые могут так ловко маскироваться в ассоциациях пациентов.

Это ведет к приобретающему все большую важность специальному вопросу об анализе аналитика. Не надо забывать, что глубокий анализ невроза требует многих лет, в то время как средний,  тренинговый анализ длится лишь несколько месяцев, самое большее год-полтора. Это может вести к тупиковой ситуации, а именно к тому, что наши пациенты постепенно становятся более проанализированными, чем мы сами, из-за чего они хотя и могут иметь признаки такого превосходства, но не способны выразить это словами; они действительно впадают в крайнюю покорность, очевидно, из-за неспособности или опасения вызвать у нас неудовольствие своей критикой.

Большая часть вытесненной критики, переживаемой нашими пациентами, направлена на то, что можно назвать профессиональным лицемерием. Мы вежливо приветствуем пациента, когда он входит к нам в кабинет, просим его ассоциировать, искренне обещаем внимательно слушать и проявлять полную заинтересованность в его благополучии и в необходимой для этого работе. В действительности же бывает, однако, что мы с трудом можем терпеть некоторые внешние или внутренние особенности пациента, чувствуем профессиональную или личностную неудовлетворенность проведенным сеансом. При этом я не вижу иного выхода, как попытаться полностью осознать источник нашего собственного неудовольствия и обсудить его с пациентом, подавая это не только как вероятность, но и как факт.

Интересно, что такой отказ от «профессионального лицемерия» — лицемерия, до настоящего времени считавшегося неизбежным,- вместо причинения пациенту боли приводил к заметному улучшению его состояния. Травмирующе-истеричные приступы даже если и повторялись, становились гораздо умереннее, трагические события прошлого могли быть воспроизведены в мыслях, не приводя к потере психического равновесия; при этом фактический уровень индивидуальности пациента оказывался значительно выше.

Итак, в чем же причина происходящего? Что-то ранее оставалось не проговоренным в отношениях между врачом и пациентом, что-то неискреннее, а откровенное обсуждение этого освобождало, так сказать, бессловесного пациента. Признание аналитиком своей ошибки вызывало у пациента доверие. Иногда могло показаться, что до некоторой степени выгодно совершать грубые ошибки, чтобы впоследствии признать их перед пациентом. Этот совет, однако, явно излишний; мы и так достаточно часто совершаем грубые ошибки, и один очень интеллектуальный пациент оправданно возмущался, говоря: «Было бы намного лучше, если бы Вы были в состоянии совсем избегать грубых ошибок. Ваше тщеславие, доктор, хочет найти выгоду даже в ваших ошибках».

Выявление и решение этой чисто технической проблемы показало наличие некоторого ранее скрытого или малозаметного материала. Аналитическая ситуация — т.е. сдержанное спокойствие, профессиональное лицемерие и скрываемая за этим, но никогда не высказываемая неприязнь к пациенту, которую он чувствовал, однако, всем своим существом,- по сути не отличалась от той детской ситуации, которая привела к болезни. Когда в дополнение к напряжению, вызванному этой аналитической ситуацией, мы наложили на пациента дополнительное бремя воспроизведения первоначальной травмы, то тем самым мы создали действительно невыносимую ситуацию. Неудивительно, что результаты наших усилий были не лучше, чем результаты первоначальной травмы. Высвобождение у пациента переживаний, связанных с его критическим отношением к аналитику, наша готовность признавать собственные ошибки и честная попытка избегать их в будущем — все это направлено на создание у пациента уверенности в аналитике.Именно такая уверенность ведет к противопоставлению настоящего и невыносимого травматического прошлого, противопоставлению, абсолютно необходимому для пациента, чтобы он смог пережить прошлое не как галлюцинаторное воспроизведение, а как объективное воспоминание.

Подавленная критика, переживаемая моими пациентами, например, обнаружение со сверхъестественной проницательностью агрессивных черт в моей «активной терапии», а в принуждении к расслаблению — профессионального лицемерия, научила меня распознавать и контролировать крайности в обоих направлениях. Я не менее благодарен тем пациентам, которые научили меня, что мы, аналитики,  склонны жестко держаться неких теоретических конструкций и оставлять незамеченным то, что может повредить нашему самодовольству и авторитету. В любом случае я узнал причину моей неспособности влиять на истерические приступы, и такое открытие, в конечном итоге, открыло путь к успешному завершению лечения. Это случилось со мной, как с той мудрой женщиной, чью подругу не могла разбудить от нарколептического сна никакая встряска или крик и которой вдруг пришла идея сказать «Баю-бай, детка». После этого пациентка стала делать все, что ее просили.

Мы очень много говорим в анализе о регрессиях в инфантильность, только сами по-настоящему не понимаем, до какой степени правы; мы много говорим о расщеплении индивидуальности, но, кажется, недостаточно оцениваем глубину этих расщеплений. Если мы поддерживаем наше невозмутимое, воспитательное отношение даже vis-a-vis с опистотоническим пациентом, то окончательно рвем ниточку, связывавшую его с нами. Пациент, ушедший в транс,- действительно ребенок, который больше не реагирует на интеллектуальные объяснения, а только, может быть, на материнскую приветливость, без которой он чувствует себя одиноким и обделенным в своей самой большой потребности, — а значит, находится в той же невыносимой ситуации, которая привела однажды к расщеплению его психики и в конечном итоге к болезни. Поэтому неудивительно, что пациент не может не повторять снова образование симптома так же, как делал это в начале своей болезни.

Я могу напомнить Вам, что пациенты реагируют не на театральные фразы, а лишь на реальную искреннюю симпатию. Я не знаю, распознают ли они правду по интонации или тембру нашего голоса, по используемым нами словам или другим способом. В любом случае они демонстрируют замечательное, почти провидческое знание мыслей и эмоций аналитика. Обмануть пациента в этом отношении представляется едва ли возможным, и такие попытки ведут только к плохим последствиям.

Теперь позвольте сообщить те новые идеи, к которым помогло прийти такое более участливое отношение к пациентам.

Прежде всего, я получил новое подкрепляющее доказательство моей гипотезы, что травма, особенно сексуальная, в качестве патогенного фактора не может расцениваться слишком высоко. Дети даже в весьма уважаемых, искренне пуританских семьях становятся жертвой реального насилия или изнасилования намного чаще, чем можно было осмелиться предположить. Это — или родитель, из-за собственной фрустрации пытающийся найти замещающее удовлетворение таким патологическим способом, или — злоупотребляющие неведением и невинностью ребенка люди, которых считают заслуживающими доверия, например, родственники (дяди, тети, бабушки и дедушки), гувернантки или слуги. Непосредственное объяснение, что это лишь сексуальные фантазии ребенка, своего рода истерическая ложь, к сожалению, опровергается числом подобных признаний — например, рассказами о нападениях на детей пациентов, находящихся в анализе. Именно поэтому я не удивился, когда недавно склонный к филантропии преподаватель в отчаянии рассказал, что за короткое время узнал, что в пяти семействах из высшего общества гувернантки жили регулярной сексуальной жизнью с мальчиками от девяти до одиннадцати лет.

Типичный способ, которым может происходить кровосмесительное соблазнение, таков: взрослый и ребенок любят друг друга, ребенок лелеет игривую фантазию принятия роли матери по отношению к взрослому. Такая игра может принимать эротические формы, но остается, тем не менее, на уровне нежности. Однако у патологических взрослых это не так, особенно если их равновесие и самообладание нарушено какими либо несчастиями или приёмом интоксицирующих лекарств. Они ошибочно принимают игру детей за желание сексуально зрелого человека или даже позволяют увлечь себя — независимо от последствий. Реальное изнасилование девочек, едва выросших из младенческого возраста, аналогичные сексуальные действия взрослых женщин с мальчиками, а также принуждение к гомосексуальным действиям происходит чаще, чем до сего времени считалось.

Трудно представить поведение и эмоции детей после такого насилия. Можно было бы ожидать в качестве первого импульса противодействие, ненависть, отвращение и энергичный отказ: «Нет, нет, я не хочу этого, это слишком сильно для меня, это больно, оставьте меня в покое». Это или что-то подобное были бы немедленной реакцией, если бы она не была парализована сильнейшим страхом. Такие дети ощущают себя физически и нравственно беспомощными, их личность недостаточно окрепла, чтобы он были в состоянии возражать даже в мыслях, ибо превосходящая сила и авторитет взрослого делает их немыми и может лишить разума. Однако тот же самый страх, если достигает определенного максимума, заставляет их слепо подчиняться желанию агрессора, предугадывать все его желания и удовлетворять их; они идентифицируются с агрессором, полностью забывая о себе. Через идентификацию или, можно сказать, интроекцию агрессора тот устраняется как часть внешней реальности и становится внутрипсихическим вместо внешнепсихического. Внутрипсихический — в сноподобном состоянии, каким является травматический транс,- подвергается затем первичному процессу, т.е. в соответствии с принципом удовольствия может быть изменен или замещен при помощи позитивных или негативных галлюцинаций. Во всяком случае, нападение перестает восприниматься как жесткая внешняя реальность, и в травматическом трансе ребенок успешно достигает сохранения предшествующей ситуации нежности.

Самое важное изменение в психике ребенка, производимое вынужденной из-за тревоги и страха идентификацией с взрослым партнером, является интроекция чувства вины взрослого, и такое чувство делает изначально безопасную игру наказуемым проступком.

Когда ребенок приходит в себя после такого нападения, то чувствует себя крайне смущенным, фактически расщепленным — одновременно и невинным, и заслуживающим порицания — и его доверие своим собственным чувствам оказывается нарушенным. Кроме того, неприятное поведение мучимого и обозленного раскаянием взрослого заставляет ребенка еще больше осознавать свою вину и еще больше стыдиться. Почти всегда преступник ведет себя так, как будто ничего не произошло, и утешает себя мыслью: «Ну, это всего лишь ребенок, он ничего не понимает и все забудет». Нередко после этого соблазнитель становится сверхнравственным или религиозным, пытаясь спасти душу ребенка проявляемой к нему строгостью.

Обычно отношения ребенка со вторым взрослым, а в случае, приведенном выше,- с матерью, недостаточно близки, чтобы найти у нее помощь, и его робкие попытки в этом направлении отвергаются ею как бессмысленные. Такой использованный ребенок превращается в механический, послушный автомат либо становится дерзким и при этом не способен объяснить причины своего неповиновения. Его сексуальная жизнь остается неразвитой либо принимает извращенные формы. Мне нет сейчас необходимости разбирать детали неврозов и психозов, которые могут за этим последовать. Для нашей теории данное предположение, однако, очень важно, а именно, что слабая и неразвитая личность реагирует на внезапное неудовольствие не защитой, а тревожной идентификацией и интроекцией угрожающего лица или агрессора. Только с помощью такой гипотезы я могу понять, почему мои пациенты так упрямо отказываются следовать моим советам реагировать на несправедливое или недоброе лечение болью, ненавистью и защитой. Одна часть их личности, возможно ядро, застряла в своем развитии на уровне, на котором она была не способна использовать аллопластический способ противодействия, а могла реагировать лишь аутопластически, по типу мимикрии. Тем самым мы приходим к предположению о такой психике, которая состоит лишь из Ид и Супер-Эго и которая поэтому не способна поддерживать собственную устойчивость перед лицом неудовольствия,- точно так же, как незрелому ребенку невыносимо оставаться в одиночестве, без материнской заботы и достаточного количества нежности. Здесь мы должны вернуться к идеям, давным-давно разработанным Фрейдом, согласно которым стадия идентификации должна предшествовать способности к объектной любви.

Я хотел бы называть это стадией пассивной объектной любви, или стадией нежности. Признаки объектной любви здесь уже заметны, но только в игривой форме, при фантазировании. Так, практически у каждого мы обнаруживаем скрытую игру по занятию места родителя своего пола, чтобы жениться на другом родителе. Но нужно подчеркнуть, что это — только фантазия; в реальности дети не хотели бы этого, и на самом деле они не могут обойтись без нежности, особенно исходящей от матери. Еслиребенку на данной стадии нежности навязывается больше любви или не такой любви, в которой он нуждается, то это может привести к патологическим последствиям точно так же, как и фрустрация или отнятие любви, о чем много говорилось в других работах. Мы ушли бы слишком далеко от нашей непосредственной темы, если бы занялись деталями неврозов или нарушений характера, могущих последовать за преждевременным навязыванием страстной и нагруженной виной любви незрелому, не имеющему вины ребенку. Последствием должна быть путаница языков, что подчеркнуто в заголовке настоящего доклада.

Родители и взрослые, как и мы, аналитики, должны учиться все время осознавать, что за покорностью и даже обожанием, как и за переносом любви со стороны наших детей, пациентов и учеников, стоит скрытое горячее желание избавиться от такой давящей любви. Если мы сможем помочь ребенку, пациенту или ученику оставить способ противодействия в виде идентификации и не допускать отягощающий перенос, то можно будет сказать, что мы достигли цели, заключающейся в выходе личности на более высокий уровень.

Я хотел бы кратко указать на то, каким образом такие наблюдения могут привести к дальнейшему расширению нашего знания. Мы длительное время утверждали, что не только навязанная любовь, но и несправедливые строгие наказания ведут к фиксации. Теперь, вероятно, разрешение этого очевидного парадокса стало возможным. Игривые нарушения правил ребенком выводятся на уровень серьезной реальности только страстными, часто доходящими до исступления карательными санкциями и ведут ребенка, чувствовавшего себя прежде блаженно невиноватым, к депрессивным состояниям.

Подробное изучение явлений, наблюдающихся в психоаналитическом трансе, учит нас, что потрясение или испуг обязательно оставляют в личности некий след расщепления. Для аналитика неудивительно, что часть человека регрессирует до состояния счастья, существовавшего до травмы – той травмы, которую этот человек пытается аннулировать. Более примечательно, что при идентификации можно наблюдать работу второго механизма, о существовании которого я, со своей стороны, знал лишь немного. Я имею в виду внезапное и удивительное, как по мановению волшебной палочки или волшебству факиров, которые на наших глазах из маленького семени будто бы выращивают растение с листьями и цветами, появление после травмы новых способностей. Кажется, что сильнейшая необходимость, а именно, смертельная тревога способна резко пробуждать и приводить в действие скрытые предрасположенности, которые, будучи некатектированными, в глубочайшей тишине ожидали своего развития.

Подвергнувшись сексуальному нападению, под давлением травматической неотложности ребенок может мгновенно развить все эмоции зрелого взрослого и все скрытые в нем потенциальные качества, обычно относящиеся к браку, материнству и отцовству. Можно — в противоположность регрессии — говорить здесь о травматической прогрессии, о преждевременной зрелости. Естественно сравнить это с преждевременным созреванием плода, надкушенного птицей или насекомым. Травма может вызвать зрелость части личности не только эмоционально, но и интеллектуально. Я хочу напомнить Вам о типичном «сновидении о мудром ребенке», описанном мною несколько лет назад, в котором только что рожденный ребенок, или младенец, начинает разговаривать, фактически поучая мудрости всю семью. Страх перед несдержанным, почти безумным взрослым преобразует ребенка, так сказать, в психиатра, а чтобы стать им и защитить себя от опасностей, исходящих от лишенных самообладания людей, он должен знать, как полностью с ними идентифицироваться. Поистине невероятно, сколь многому мы можем научиться у наших мудрых детей-невротиков.

Если в ходе развития ребенка растет количество потрясений, то соответственно растет и количество разновидностей расщепления личности, и вскоре становится крайне трудно поддерживать контакт без путаницы всех расщепленных частей личности, каждая из которых ведет себя как самостоятельная личность, не подозревающая о существовании других. В конечном счете, может дойти до состояния, которое — развивая картину фрагментации — оправданно будет назвать распылением. Нужно обладать изрядным оптимизмом, чтобы сохранить мужество при столкновении с таким состоянием, но даже и тогда я не оставляю надежду найти связывающие различные части нити.

В дополнение к страстной любви и страстному наказанию есть третий способ безнадежно привязать ребенка к взрослому. Это — терроризм страдания. Дети имеют компульсивную склонность исправлять все нарушения в семье, так сказать, нагружать свои нежные плечи чужим грузом. Это, конечно, не из чистого альтруизма, а чтобы снова наслаждаться потерянным покоем и сопутствующей ему заботой и вниманием. Мать, постоянно жалующаяся на несчастья, может, пренебрегая истинными интересами ребенка, воспитать для себя из ребенка сиделку на всю свою жизнь, т.е. реального родительского заместителя.

Я уверен, что если истинность всего этого подтвердится, то мы должны будем пересмотреть некоторые разделы теории сексуальности и генитальности. Например, извращения, возможно, являются инфантильными, только если они остаются на уровне нежности; а если они становятся страстными и нагруженными виной, то, возможно, они уже результат экзогенного воздействия, вторичного, невротического преувеличения. Кроме того, моя теория генитальности пренебрегала различением стадий нежности и страстности. Сколько садомазохизма в сексуальности нашего времени вызвано цивилизацией (т.е. проистекает только из интроецированного чувства вины) и сколько возникает самостоятельно и спонтанно как необходимая фаза развития — это нужно оставить для последующих исследований.

Я был бы рад, если бы вы взяли на себя труд исследовать в теории и на практике то, о чем я сегодня говорил, особенно если бы вы последовали моему совету, прежде чем обращать внимание на скрытый, но очень важный способ мышления и беседы со своими детьми, пациентами, учениками, пытаяь, так сказать, развязать им язык. Я уверен, что вы получите много поучительного материала.

 

Дополнение

Данный ход рассуждений указывает только описательно на нежность инфантильного эротизма и на страстность в сексуальности взрослого. Он оставляет открытым вопрос о реальной природе этого различия. Психоанализ охотно соглашается с идеей Декарта, что страсть вызвана страданием, но, возможно, он должен будет найти ответ на вопрос, что же вносит элемент страдания — и тем самым садомазохизма — в игривые удовлетворения на уровне нежности. Аргументы, приведенные выше, предполагают, что среди прочего это чувство вины, которое делает объект любви одновременно любящим и ненавидящим, т.е. имеющим амбивалентные  эмоции, тогда как инфантильная нежность лишена еще такого раскола. Именно ненависть травматическим образом удивляет и пугает любимого взрослым ребенка, и именно она превращает его из спонтанно и невинно играющего существа в виноватый автомат любви, с тревогой и самоуничижением подражающий взрослому. Чувства вины и ненависти к соблазнительному детскому партнеру превращают любовные отношения взрослых (первичная сцена) в пугающую борьбу за ребенка. Для взрослого это завершается моментом оргазма, в то время как инфантильная сексуальность — в отсутствии «борьбы полов» — остается на уровне предварительного удовольствия и находит удовольствие только в смысле «насыщения», а не в ощущении оргазмической аннигиляции. «Теория генитальности» [Thalassa, Нью-Йорк, 1938. The Psycho-Analytic Quarterly Inc], пробующая обосновать «борьбу полов» через филогенез, должна провести четкое различие между инфантильно эротическим удовлетворением и насыщенной ненавистью любовью взрослых пар.

Статья. Клод Смаджа «Горе, меланхолия и соматизация»

В своей статье от пятнадцатого года «Горе и меланхолия» Фройд проводит  сравнение между меланхолией и горем, он представляет аффект горя  как нормальный  прообраз меланхолии. Основываясь на этой идее, Фройд  анализирует работу меланхолии, сравнивая ее с работой горя, определяя расстояние между ними, уточняя их различие с метапсихологической точки зрения.

“Также совпадают и поводы к обоим заболеваниям, сводящиеся к влияниям жизненных условий в тех случаях, где удается установить эти поводы. Горе является всегда реакцией на потерю любимого человека или заменившего его отвлеченного понятия, как отечество, свобода, идеал и т. п. Под таким же влиянием у некоторых лиц вместо горя наступает меланхолия, отчего мы подозреваем их в болезненном предрасположении“.

Таким образом, горе или меланхолия появляются как два ответа – один нормальный, а другой патологический — на общую ситуацию – на ситуацию потери объекта. Как психоаналитический, так и  психосоматический опыт обнаруживают в лечении соматических пациентов третье решение патологического порядка – соматизацию в ответ на потерю объекта. Основываясь на этих клинических данных,  я хотел бы начать сравнительное исследование горя, меланхолии и соматизации. И более частным образом, меланхолии и соматизации, по мере того, как эти два состояния являются двумя патологическими решениями, первое — в психическом плане, второе – в соматическом плане. Но это последнее следует и присоединяется  к, несомненно, психопатологическому психическому состоянию.

В конце 80-х годов проводилось исследование по поводу связи между психосоматической организацией и риском возникновения рака груди. Это исследование проводилось совместно с  институтом Психосоматики Парижа под руководством Пьера Марти и отделением онкологии больницы Поля Брусе под руководством Клода Жасмин. Результаты этого исследования были анализированы Моникой Ли, эпидемиологом I ‘INSERM, которая сделала следующий вывод:

«Можно заметить, что неврозы характера с нечеткой или плохой ментализацией представляют собой состояния, связанные с риском рака груди, и что три другие характеристики дополняют эту информацию: доминирующий Я-Идеал, потеря старых объектов или непроработанные потери новых  объектов».

Это исследование подчеркивает значимость корреляции между потерей старого объекта и/или старого объекта и тяжелой соматизацией. В итоге это исследование подчеркивает регулярность связи между недостаточной или  отсутствующей работой горя и развитием тяжелой соматизации. В реальности мы не очень удивлены этой корреляцией  между непроработанной или плохо проработанной потерей объекта и возникновением соматизации, потому что мы обнаруживаем достаточно регулярно и достаточно часто следующие процессуальные фрагменты: дезорганизующее травматическое  событие, за которым следует более или менее долгое латентное, с  точки зрения симптоматики время, характеризующееся психическим безмолвием, далее возникают первые биологические знаки заболевания и все это заканчивается клиническим выражением болезни. В книге 1980 г. «Психосоматический порядок» Пьер Марти  описывает множественность событий, которые могут дезорганизовывать психическое функционирование и пишет: «Для того, чтобы выявить  этиологическую точку зрения  было бы заманчиво восстановить картину травматизмов, дезорганизующих ментальный аппарат, среди которых большое количество может быть представлено с точки зрения чистой потери объекта, непроработанного горя. Это было бы сложно сделать по причине связи, общности, которая существует между травматическим событием и структурной организацией, один не может представлять себя без другого, травматизм в таких случаях воздействует лишь на зоны с защитной недостаточностью индивидуальных регрессий». В неопубликованном тексте того же года Пьер Марти уточняет экономическое определение травматизма, учитывая психосоматическое поле:

«Превышение возможностей к адаптации соответствует в психосоматике понятию травматизма. Наступающая дезорганизация ментального и соматического аппаратов  определяет травматизм.  Общим для вышеописанных травматических ситуаций является то, что они разрывают непрерывность какого-то психоаффективного состояния индивидуума по причине потери (реальной или воображаемой) объекта, функции или аффективно инвестируемого отношения. С экономической точки зрения  видимые причины (внешние события или  новую противоположность, физиологические или внутренние патологические), травматические ситуации провоцируют либо прилив инстинктивного возбуждения (влечений на уровне ментального аппарата), либо провал  обьема возбуждения, либо смесь этих двух феноменов. Так же травматизм рискует дезорганизовать те функциональные аппараты, которых касается, дезорганизация имеет тенденцию к расширению (в направлении  противоположном развитию), поскольку она не встречает никакой системы, способной ей препятствовать. Как правило, травматизмы поражают в первую очередь ментальный аппарат, который  пытается  справиться самостоятельно с вариациями возбуждения, которое он сам вызывает. Таким способом ментальный аппарат блокирует, перекрывает и  смягчает или нет движение по дезорганизации, прежде чем они достигают соматического поля».

Эти клинические и экономические данные по поводу психосоматических наблюдений оправдывают то, что соматизация рассматривается как патологическое решение иного порядка, наподобие  меланхолии в ответ на потерю объекта.

Главные клинические характеристики состояния горя и состояния меланхолии привели Фройда  к обнаружению первого пласта  репрезентативных аналитических элементов, которые позволяют ориентироваться в метапсихологической дифференциации между этими двумя состояниями. Тот, кто находится в горе, знает в общих чертах то, что он потерял и его ценность. В этом случае  качество осознания привязано к потере объекта. Напротив, у меланхолика

«предположение о такой потере вполне правильно, но нельзя точно установить, что именно было потеряно, и тем более можно предполагать, что и сам больной не может ясно понять, что именно он потерял. Этот случай может иметь место и тогда, когда больному известна потеря, вызвавшая меланхолию, так как он знает, кого он лишился, но не знает, что в нем потерял. Таким образом, нам кажется естественным привести меланхолию в связь с потерей объекта, каким-то образом недоступной сознанию, в отличие от горя , при которой в потере нет ничего бессознательного. 

Таким образом, топическая точка зрения на потерю объекта  есть первая разделительная линия, которая отделяет горе от меланхолии. Почему у меланхолика потеря объекта бессознательна? Этот вопрос отсылает нас ассоциативно к другому психическому феномену, проживаемому в бессознательном и который остается таким же загадочным. Речь идет о моральном мазохизме или о бессознательном чувстве вины или бессознательной потребности в наказании. Фройд рассматривает этот вопрос – бессознательность морального мазохизма – в своей статье  «Экономическая проблема мазохизма» (1924 г.). Он объясняет бессознательный аспект морального мазохизма регрессией на  предыдущую либидинальную стадию, в которой  эдипальные инцестуозные объекты регрессивным образом ресексуализируются. Если этот феномен бессознательного — объяснение, которое дает Фройд по поводу бессознательного аспекта морального мазохизма — применить к потере объекта в меланхолии то, то что удерживает потерю объекта в бессознательном состоянии, является тот факт, что весь или часть потерянного объекта подвергается процессу регрессии, который удерживает его в бессознательном. Далее мы увидим, что эта гипотеза окажется правильной.

Две клинические характеристики  сближают горе и меланхолию: страдальческое настроение и снижение интереса к миру. Естественно, уровень страдания и потери интереса к миру различен  в состоянии горя и  в состоянии меланхолии. В горе так, как сохраняется знание о том, что объект потерян, его клинические характеристики более понятны, тогда как состояние меланхолии является более загадочным из-за того, что там не знают ничего о том, что потеряно.

Одна из последних, дифференциальных, характеристик горя и меланхолии открывает для Фройда  более общее и более полное  понимание  цельной картины  меланхолии:  чувство самоуважения. Если у человека в горе качество и уровень этого чувства не меняется, то у меланхолика замечается его несоразмерное уменьшение и обеднение:

«Меланхолик показывает нам еще одну особенность, которой нет при горе, — необыкновенное понижение своего самочувствия, огромное обеднение «я». При горе обеднел и опустел мир, при меланхолии — само «Я»»

Есть нечто, что сразу же  становится заметным: чувство обеднения Я у меланхолика сопровождается положительным экономическим возмещением, которое выражается  через самообвинения и самоупреки; в целом, чувство обеднения Я  присоединяется  к целому кортежу  мазохистических проявлений. Таким образом, то, что отделяет и дифференцирует горе от меланхолии — это природа  потери, объектная у горюющего и нарциссическая у меланхолика. Это и есть первое  большое метапсихологическое различие между горем и меланхолией. У Фройда это резюмируется следующим образом:

«По аналогии с горем, мы должны придти к заключению, что он утратил объект; из его слов вытекает, что его потеря касается его собственного «Я».

Состояние тяжелого соматического заболевания предваряется и сопровождается  очень типичным  психическим состоянием, в центре которого фигурирует особая депрессия частного качества – эссенциальная депрессия. Определение такого вида депрессии было  дано в 1966 г Пьером Марти: «Психосоматическая депрессия, которую я неоднократно называл  депрессией без объекта, лучше было бы назвать эссенциальной депрессией, потому что она – сама суть депрессии, имея в виду то, что она сопровождается  снижением либидинального тонуса, без какой-либо позитивной экономической противозагрузки». Эссенциальная депрессия  зиждется на двух предположениях: на  снижении уровня либидинального тонуса и  на отсутствии  положительной экономической  противозагрузки. В том же тексте Марти  вновь обращается к  первому определению, для того чтобы сделать уточнение: «депрессия очевидна, это обнаруживается в психоаналитических отношениях и  подтверждается анамнезом; она  состоит в значительном снижении уровня либидинального тонуса, как объектного, так и нарциссического». Либидинальная дезинвестиция является одновременно объектной и нарциссической. Она относится одновременно к объектам мира,  к внутренним объектам или их репрезентациям и к Я. «Эссенциальная депрессия представляется как исчезновение либидо, как нарциссического, так и объектного, и это происходит без экономической компенсации за исключением  функциональной фрагментации». Тут становится  понятно, что отсутствие положительной экономической противозагрузки эквивалентно функциональной фрагментации, то есть состоянию дезорганизации всех функций, как психических, так и соматических: «очень выражен важный элемент,  а именно стирание  основных функций во всей  иерархии ментальной динамики. Я хочу перечислить те функции, которые стираются: идентификацию, интроекцию, проекцию, смещение, сгущение, ассоциацию мыслей и далее происходит пробное стирание онирической и фантазматической жизни». Мы резюмируем определение  эссенциальной депрессии, подчеркиваем два ее главных аспекта – либидинальная дезинвестиция Я и негативная симптоматика в психической жизни. Следовательно, примечательно то, что мы чаще всего не находим в состояниях соматизации  — аффекта психической боли, как нет и явного снижения у больного интереса к миру. Эти два клинических элемента различают состояние соматизации от состояния горя и меланхолии.

В терминах этой первой части нашего сравнительного изучения клиники состояний горя, меланхолии и соматизации, мы обнаружили важный  метапсихологический элемент, который отделяет горе от состояния меланхолии, с одной стороны, а с другой – от состояния соматизации и сближает состояние меланхолии и состояние соматизации; речь идет о нарциссической дезинвестиции. После первой разделительной линии, мы обнаруживаем вторую — между состоянием меланхолии и состоянием соматизации, которые были связаны с явлением нарциссической потери. В случае меланхолии либидинальная дезинвестиция Я связана с позитивной симптоматикой либидинального порядка, тогда как  в состоянии соматизации либидинальная дезинвестиция Я связана с негативной симптоматикой порядка саморазрушения.

Потеря объекта является для Я ситуацией более-менее опасной и требует от него  психической работы, цель которой является овладение  возбуждением, спровоцированным ситуацией потери и возвращение к индивидуальному психосоматическому гомеостазу. Работа горя является совокупностью психических процессов, которые ведут к восстановлению экономического равновесия и к тому, что Я становится вновь свободным для своих объектов. Эта работа является прототипом работы  по совладанию  Я, которую Фройд сравнивает с работой меланхолии. Эссенциальная работа, с которой Я сталкивается в горе, является разъединением либидо от потерянного объекта. Эта работа  по разъединению,  работа горя, всякий раз зависит от качества психической организации горюющего, от силы и от дифференциации нарциссических  инвестиций и объектных инвестиций и более обобщено — от надежности процессов связывания влечений (эротических и саморазрушения) по ходу инвестиции внутри Я

«При нормальных условиях победу одерживает уважение к реальности, но требование ее не может быть немедленно исполнено. Оно приводится в исполнение частично, при большой трате времени и энергии, а до того утерянный объект продолжает существовать психически. Каждое из воспоминаний и ожиданий, в которых либидо было связано с объектом, приостанавливается, приобретает повышенную активную силу, и на нем совершается освобождение либидо».

Хочу тут подчеркнуть, поскольку это имеет большое значение в различении работы горя и работы меланхолии, и работы соматизации, то место, которое отводится в работе горя количеству инвестированной энергии. Описание, которое дает Фройд  нормальной работе горя не оставляет никаких сомнений  о существующих отношениях   между качеством этой работы горя и уровнем инвестиций, находящихся в Я. Спустя более-менее длительное время   работа горя приходит к психическому решению, которое Фройд определил как новое  состояние – свободное, не ингибированное и способное к новым объектным инвестициям.

«По поводу каждого отдельного воспоминания и ожидания, в котором проявляется привязанность либидо к потерянному объекту, реальность выносит свой приговор, что объект этот больше не существует,  и «Я», как бы поставленное перед вопросом — хочет ли оно разделить ту же участь, всей суммой нарциссических удовлетворений, благодаря сохранению своей жизни, вынуждено согласиться на то, чтобы разорвать свою связь с погибшим объектом».

Что касается  цели работы горя, Фройд настаивает на значении тестирования реальности и  решительной является сумма нарциссических удовольствий, переживаемых Я, когда он вновь обнаруживает себя живым  в отличие от умершего объекта. Таким образом, мы можем определить решение горя, как нарциссическое решение.

Работа меланхолии заставляет Я столкнуться с двумя  важными подводными камнями своей психической экономии: с хрупкостью своей нарциссической организации и с яростью своего садизма. По этим причинам решение, к которому приходит работа меланхолии, в ответ на объектную потерю является болезненным и продолжительным во времени. Эти два составляющих психической экономии меланхолии — нарциссическая организация и садизм — отдаляют работу меланхолии от работы горя и вписываются в теоретическую вселенную, близкую к той, которую мы  наблюдаем в работе соматизации. Фройд считал, что  работа меланхолии должна завершиться идентификацией Я с потерянным объектом.  Этот исход является результатом долгой и болезненной работы, большей частью бессознательной, но эта психическая работа  оказывается успешной  лишь в случае, когда после  потери инвестированного объекта    создается   новой внутренний объект Я,    в своих новых одеждах идентификации.

«Следствием этого было не нормальное отнятие либидо от этого объекта и перенесение его на новый, а другой процесс, для появления которого, по-видимому, необходимы многие условия. Привязанность к объекту оказалась малоустойчивой, она была уничтожена, но свободное либидо не было перенесено на другой объект, а возвращено к «я». Однако здесь оно не нашло какого-нибудь применения, а послужною только к идентификации (отождествлению) «я» с оставленным объектом. Тень объекта пала таким образом на «я», которое в этом случае рассматривается упомянутой особенной инстанцией так же, как оставленный объект».

Из этого, характерного для работы меланхолии, исхода мы можем выделить три важных идеи: первая —  то, что существует новый объект. Несомненно, это наиболее важный результат в экономическом плане. Вторая – то, что существуют садистические разрушительные действия, но важным пунктом здесь является то, что эти действия адресованы объекту. Третья идея  вытекает из двух предыдущих: мы имеем дело с работой  меланхолии в определенной психической организации, эта организация предоставляет влечениям и в частности влечениям разрушения арену, место, систему, где эти влечения могут развиваться организованно: объект. Фройд уточняет один из аспектов этой организации, которая наиболее интересна аналитикам-психосоматикам:

«В другом месте мы указали, что отождествление является предварительной ступенью выбора объекта и первый амбивалентный в своем выражении способ, которым «Я» выделяет какой-нибудь объект. «Я» хотело бы впитать в себя этот объект, соответственно в оральной или каннибальной фазе развития путем пожирания его».

В этом отрывке Фройд подчеркивает двойное измерение фиксации и регрессии в создании процессов идентификации. В своем тексте Фройд цитирует Абрахама, который первый настаивал на специфичности оральной фиксации в происхождении меланхолии. После того, как он предложил разделить примитивную фазу на два последовательных этапа, Абрахам пишет: «Второй этап, названный садистически-оральным, означает в либидинальном развитии ребенка начало конфликта амбивалентности, тогда как предшествующий период сосания может быть назван доамбивалентным. Стадия, на которой либидо меланхолика регрессирует в связи с потерей объекта,  скрывает конфликт амбивалентности в наиболее примитивной форме и как следствие эта форма оказывается самой неожиданной и самой жестокой. Либидо  угрожает объекту разрушением через  пожирание» (1924 г.).  В своей доктрине о процессах соматизации Пьер Марти отдает чрезвычайное значение системам фиксации и регрессии. Существование в психогенезе меланхолии оральных канибаллистических фиксаций является, несомненно, фактором организации психики в той мере, в которой эти фиксации позволяют меланхолику подавлять движение  дезорганизации, запущенное потерей объекта и одновременно они привлекают психическую работу для реорганизации, которая заканчивается, как мы только что увидели, идентификацией Я с потерянным объектом. Бенно Розенберг в своем эссе под названием «Работа меланхолии» (1986 г.) отметил особую значимость процесса идентификации в работе меланхолии: «То, что нам показывает работа меланхолии — это ситуацию, где идентификация остается единственно возможной переработкой. С этой точки зрения работа меланхолии является кардинальным опытом, где возможна лишь идентификация, лишь она одна способна проложить путь выхода для Я, втиснутого между невозможностью дезинвестировать объект и невозможностью продолжать его инвестировать».

После того как он сделал первое предположение о работе меланхолии, «регрессия, идущая от инвестиции объекта  к оральной фазе либидо, которая  принадлежит еще нарциссизму», Фройд с той же тщательностью устанавливает второе предположение – конфликт амбивалентности, возникший при потере объекта:

«Этот амбивалентный конфликт, иногда более реального, иногда более конституционного происхождения, всегда заслуживает внимания среди причин меланхолии. Если любовь к объекту, от которой невозможно отказаться, в то время как от самого объекта отказываются, нашла себе выход в нарциссическом отождествлении, то по отношению к этому объекту, служащему заменой, проявляется ненависть, вследствие которой этот новый объект оскорбляется, унижается и ему причиняется страдание, и благодаря этому страданию ненависть получает садистическое удовлетворение. Самоистязание меланхолика, несомненно доставляющее ему наслаждение, дает ему точно так же, как соответствующие феномены при неврозах навязчивости, удовлетворение садистических тенденций и ненависти, которые относятся к объекту и таким путем испытали обращение на самого себя.  …».

Этими предположениями Фройд показывает развитие и установление садомазохистической системы, которая становится основой работы меланхолии. Необходимо еще раз настоять на том, что садомазохистическая система  может показать свою эффективность, лишь если существует объект, который позволяет развитие этой системы в организованном  психическом кадре, в кадре, который предоставляет путь для канализации разрушительных влечений, то есть для садизма.
Чтобы резюмировать работу меланхолии, мы должны вначале сказать, что она протекает вдоль процессуального фона. Большая часть процесса и самая важная часть, как подчеркивает Фройд, является бессознательной. Она соответствует цитате:

«При меланхолии разыгрывается, таким образом, бесконечное количество отдельных сражений из-за объекта, в которых происходит борьба между ненавистью и любовью, в одних случаях, чтобы отнять
либидо от объекта, в других, чтобы удержать против натиска позиции либидо. Эти отдельные сражения мы можем поместить только в систему Бсз в область следов памяти (в противоположность активности словесных представлений».

Лишь во вторую очередь процесс становится сознательным, и как говорит Фройд

«он представляется в сознании, как конфликт между частью Я и критической инстанцией».

Я думаю, что мы можем  определить фройдовское решение о работе меланхолии как мазохистическое решение. Бенно Розенберг в упомянутом тексте таким же образом определяет работу меланхолии, дополнительно интегрируя садомазохистическое исполнение в более общий кадр нового связывания влечений между эросом и влечениями разрушения.

«Утверждая, что основной точкой, которая характеризует работу меланхолии является новое связывание влечений, мы лишь напоминаем вновь о значимости, которую мы подчеркивали, перехода  от аутосадизма к мазохизму… Таким образом, успех работы меланхолии зиждется на возможности перехода от  садизма, как разъединенного влечения у меланхолика, к мазохизму, который является процессом, эквивалентному  новому связанному влечению».

Мы находим  в этом тексте Бенно Розенберга необходимый экономико-динамический  путь перехода от разъединенного садизма к мазохизму, то есть к садомазохистической системе и этот путь зиждется, по необходимости, на существовании объекта.
В случае  работы соматизации, мы спускаемся еще ниже по ступеням способностей овладеть возбуждением, эта задача ставится  перед Я. Я использовал    выражение «работа соматизации» по аналогии с работой горя и меланхолии. Не так явственно, что это выражение достаточно хорошо использовать для  объяснения процесса    развития соматического заболевания,   так как  мы  выходим за пределы концептуальной границы между психическими процессами и процессами соматическими.  В то же время, если рассматривать, как я это делаю, процессы соматизации как следствие значимых психических событий, то я думаю, что понятие работы соматизации оправдано.  Однако  вопрос не решается полностью лишь тем фактом, что теоретически можно сопоставить понятие дезорганизации, ведущей к соматизации с  работой, которая продуцирует соматизацию. Позже я вернусь к этому кажущемуся противоречию в моем докладе.

В общих словах, экономические предшествующие условия, начиная с которых ментальное функционирование пациента начинает свою дезорганизацию вплоть до возникновения соматизации, необходимо искать в ранней истории пациента. В целом они исходят из пережитого опыта боли, которая оставила в психике прочные следы, составляющие нарциссическую рану. Нередко обнаруживают в истории большого количества пациентов травматические переживания,  похожие на те, которые описывает Ференци в тексте 1933 г, говоря о «смешении языков взрослого и ребенка», вследствие которых внутри Я устанавливается интранарциссическое расщепление, которое противопоставляет процессу регрессии некий процесс «травматической прогрессии». Мы узнаем в этой ференцевской травматической прогрессии концепцию преждевременного развития (недоношенного) Я, о котором говорил М. Фэн в 90-х годах. О других травматических опытах, которые оставляют прочные следы в психике пациента напоминает понятие «интериоризация негатива», описанное А. Грином в 2010 г.:

«Фройд, несомненно, уменьшил роль пережитого в детстве опыта  и роль шрамов, оставшихся после них  в психике,   часто на весьма длительное время после того, как эти события имели место. Эти случаи были отмечены более менее  инвалидизирующими психическими событиями. Поскольку развитие желает прочно установиться, те последствия, которые отметили организацию психики  присутствовали при том, что я предлагаю назвать интериоризацией негатива. Я хочу сказать, что психика интроецировала эти первичные защитные реакции, как способ бессознательной защиты, нарушая  организацию психики  и препятствуя ее развитию согласно обычной модели, которая руководствуется принципом удовольствия. Иначе говоря, психика ускользает от моделей поведения, которые продиктованы положительным опытом.  В результате  психика теряет свою тонкую способность к адаптации и распоряжается реакциями, продиктованными приобретенными защитными  искривлениями, свидетельствующие об интериоризации негатива, о некой форме первичной негативной идентификации».

Эти слова, заимствованные из книги А.Грина, говорят об «иллюзиях и дезиллюзиях» психоаналитической работы. Мы  легко можем  найти в истории большой части наших пациентов примеры такого жанра, и самым банальным среди них, хотя и грозным своей опасностью, является Я-Идеал. Эта негативная формация, которая является следствием давних травматических опытов, подготавливает ложе для психосоматической дезорганизации во взрослом состоянии, из-за тех экономических последствий, которые вводятся им на уровне нарциссического инвестирования Я. Эти негативные образования, поддержанные влечениями к разрешению, лишают Я целой части его энергии инвестиции,   из которой питается нарциссическое либидо.

«Потеря объекта любви, говорит нам Фройд, является отличной возможностью для того, чтобы проявилась амбивалентность любовных отношений».

Фройд подчеркивает тут дезорганизующий  характер потери объекта для экономического  равновесия психической жизни. Таким образом, мы видим, что потеря объекта любви вызывает незамедлительно состояние разъединения  влечений, и как следствие — освобождение влечений к разрушению. Однако существует и другая серия отношений,  определяющих выбор способа психической работы, которая последует за потерей объекта. Чем выше общий уровень энергии инвестиции внутри Я, тем лучше Я защищено от последствий амбивалентности и частным образом  — от садизма. Мы уже видели, что во время нормальной работы горя конфликт амбивалентности практически отсутствует. При работе меланхолии, напротив, потеря объекта является возможностью для проявления конфликта амбивалентности особой живости и приводит к жестокому обращению садизма против Я. В работе соматизации, из-за низкого уровня нарциссического либидо, потеря объекта является открытым кризисом, который внезапным образом обнаруживает саморазрушение без того, чтобы  оно могло быть остановлено достаточно твердыми защитами эротического порядка.

В работе «Психосоматический порядок» (1980) Пьер Марти утверждает, что эссенциальная депрессия  на соматическом плане основывается  на

«существовании большого количества  негативных симптомов, появляющиеся из-за  исчезновения  и отсутствия ментальной функциональности  и из-за  отсутствия позитивной симптоматики».

Таким образом, негатив проходит  сквозь всю психическую организацию, которая предшествует периоду соматизации. Уже к 1966 году, в  первой презентации эссенциальной депрессии, Пьер Марти утверждает  неделимую связь  между эссенциальной депрессией и инстинктом смерти:

«подводя итоги, эссенциальная депрессия представлена как исчезновение  либидо, как объектного, так и нарциссического и все это происходит без образования  другого экономического эквивалента, кроме  функционального фрагментирования. Я думаю, что эти 2 термина: исчезновение либидо – с одной стороны и функциональное фрагментирование – с другой, по сути являются  определением инстинкта смерти, к которому мы  приходим.  Полагаю, что  эссенциальная депрессия также является  одним из клинических  проявлений присутствия инстинкта смерти».

То, что Марти описывает как негативную симптоматику является, по сути, полным стиранием всякого  психического выражения. Ведь то, что предполагает психическое выражение, есть работа по  связыванию и единению эротических влечений. Поэтому, то, что я называю  работой соматизации, исходит из бессознательной  активности влечений саморазрушения в условиях  управления возбуждениями на уровне Я.  Для Марти негативность процессов  дезорганизации понимается как то, что инстинкт смерти становится хозяином этого места. Именно это измерение,  относящееся к влечениям,  отделяет  радикальным образом природу эссенциальной депрессии от  других депрессий. Я считаю, что  во всех других  формах депрессии, на протяжении какого-то времени, проявляется присутствие инстинкта смерти, будь то вследствие объектной потери, будь то из-за посттравматической неспособности запускать функции объектализации или нарциссизации.

«Я думаю также, что  в большинстве случаев депрессии настоящее либидинальное  связывание   происходит из объектного или нарциссического восстановления, параллельного или регрессивного, по отношению к исходному до-травматическому состоянию. Я называю либидинальным  связыванием то, что становится осязаемым в различных невротических или психотических или сублимационных выражениях, речь идет об объектной интрузии посредством тревоги, объектной интроекции посредством чувства вины;  речь идет о возобновлении настоящих отношений, объектных или нарциссических, сопровождающихся садомазохизмом или же речь идет о сублимационных движениях».

После того, как мы определили работу горя как нарциссическое решение, работу меланхолии как мазохистическое решение, мы можем определить работу соматизации соматическим решением  в ответ на потерю объекта.
Подводя итог этой сравнительной работы между горем, меланхолией и соматизацией, хотелось бы рассмотреть все три типа решений – нарциссическая, мазохистическая и соматическая с точки зрения боли. Мы уже упоминали в качестве гипотезы, что каждое из этих решений является разным способом исцеления психической боли, что является функцией психосоматической организации пациента. Первое примечание, которое мы делаем с этой точки зрения является признание болезненного аффекта, который аккомпанирует работу горя и работу меланхолии, но болезненный аффект отсутствует в работе соматизации. С экономической точки зрения существует нечто, что отделяет, следовательно, работу горя и работу меланхолии от работы соматизации. Вопрос о психической боли являлся загадкой для Фрейда. Он напоминает об этом неоднократно в тексте от 1915 г., но решение придет лишь в 1926 г. и его объяснение мы находим в статье «Торможение, симптом и страх»:

«Интенсивная, все возрастающая вследствие своей неудовлетворенности тоска по отсутствующему (утерянному) объекту создает те же экономические условия, что и боль в пораженном месте тела и создает возможность не замечать периферическую обусловленность физической боли! Переход от телесной боли к душевной соответствует превращению (narzistische Objectbesetzung) нарциссической инвестиции  в инвестицию в объект. Репрезентация объекта, интенсивно инвестированная под влиянием потребности, играет роль места тела, на котором сконцентрировалось сильное раздражение. Длительность  процесса инвестирования и невозможность его ингибирования создают такое же состояние психической беспомощности».

Фройд считает, что психическая боль по аналогии с телесной болью следует за сверхинвестицией репрезентации потерянного объекта. То, что необходимо тут подчеркнуть, касается способности Я в ситуации потери объекта, начать работу по либидинальному сверхинвестированию. Сравнивая горе и меланхолию, мы можем понимать, что отсутствие аффекта боли в работе соматизации идет вслед за недостаточным либидинальным инвестированием, которое могло бы обеспечить сверхинвестирование потерянного объекта. Похоже, что это утверждается в следующем отрывке того же текста:

«Если возникающее в таком случае ощущение неудовольствия  носит специфический и не поддающийся более точному описанию характер боли, вместо того, чтобы проявиться в форме реакции тревоги, то проще всего сделать за это ответственным момент, обычно при объяснении мало принимавшийся во внимание. Я имею в виду высокий уровень отношений инвестирования и связывания энергии (Resetzungs und Bindungsverhдltnisse), при котором происходят эти процессы, приводящие к переживанию неудовольстия».

Этот последний отрывок фройдовского текста дает нам ключ не только к тому, как развивается работа соматизации, но также к различию между этой работой и работой меланхолии. Он открывает принципиальный отличительный характер развития этих двух процессов, также уровень на котором развиваются процессы инвестирования и связывания. Этот уровень  касается количества энергии инвестиции внутри Я. Именно этот фактор ответственен за аффект боли, поскольку уровень энергии инвестиции достаточно высок для обеспечения необходимого сверхинвестирования потерянного обьекта. Но также именно этот фактор ответственен за отсутствие аффекта боли, поскольку уровень инвестиции недостаточен. Мы тут вспомним, что Пьер Марти постоянно настаивает на факторе исчезновения либидо при состояниях психической дезорганизации.
Второе примечание ведет нас к попытке сближения работы меланхолии и работы соматизации. И для одной и для другой в начале развития существует либидинальная дезинвестиция Я.  О работе меланхолии  Фройд говорит следующим образом:

«Меланхолический комплекс переживается как открытая рана, которая притягивает к себе со всех сторон энергию для инвестирования (которую мы можем в случаях невроза переноса называть «контринвестицией») и опустошает Я до тотального обеднения».

В случае работа соматизации мы вновь вспоминаем о характере исчезновения как нарциссического, так и объектного либидо в течение процессов дезорганизации, о чем писал Пьер Марти.  Таким образом, вслед за потерей объекта эти два процесса – меланхолия и соматизация – устанавливаются с точки зрения жизни влечений вследствие интранарциссической регрессии. Я недавно описал этот способ регрессии внутри Я, движение, которое протекает от лидибинального полюса к полюсу самосохранения. Эта регрессия являет собой реакцию спасения (скорой помощи), производимой Я вслед за потерей объекта любви. Однако, в то же время, эта регрессия открывает путь к более глубокой дезорганизации, поддержанной саморазрушением. Начиная с этого общего движения интранарциссической регрессии, работа меланхолии и работа соматизации будут иметь разные судьбы. Успех меланхолии, как мы уже ранее видели, основан на способности формировать новый внутренний объект, вследствие идентификации Я с потерянным объектом. Эта идентификация зиждется на системе фиксации — регрессии, которая формируется на второй канибаллистической фазе оральной стадии организации либидо. Именно эта либидинальная регрессия позволяет работе меланхолии реорганизацию в форме садомазохизма, о которой мы говорили детально выше. Со своей стороны психическая дезорганизация, которая ведет к соматизации, не смогла встретить точки или площадки остановки, которые позволяют, как в случае меланхолии, осуществить реорганизацию, основанную на эротических составляющих.

Сейчас мы должны вернуться к выражению «работа соматизации». Мы уже видели, что  согласно описанию Пьера Марти процесс соматизации отмечен на протяжении всего его развития печатью негатива поддержанного влечениями саморазрушения и смерти. Можно ли называть этот исключительно негативный процесс психической работой? Итак, если мы перейдет на точку зрения боли, думаю, что мы можем найти убедительное объяснение, согласно которому Я пытается избежать боль от потери объекта посредством стирания аппарата, который переживает боль. Это последнее решение, поскольку  никакое другое либидинальное средство не позволяет развиться другим способам защиты против боли. Это решение, которое похоже на психическую аутоампутацию. Таким образом, Я может активно использовать, (учитывая определенность ситуации),  уклонение от боли, процесс дезобъектализации поддержанный влечениями к разрушению и к смерти, как последнее средство для выживания. С этой точки зрения, мне кажется, правильным говорить о работе соматизации. Речь идет о другом уровне, на котором Я  будет становиться объектом для того, чтобы  уверенней остановить  движение психической дезорганизации: тело принимает на себя дезорганизованный психизм  и предлагает себя, как новую возможность реобъектализации, как наследство психического объекта.

В конце нашего исследования приведем несколько замечаний о месте вины в каждом из трех психических решений,   которые появляются вследствие потери объекта. Необходимо вначале напомнить, что мы много говорили о чувстве вины без того, чтобы его называть, при описании конфликта амбивалентности, садизма, влечений к разрушению, которые отмечают работу меланхолии и работу соматизации. В этом качественное отличие между горем, меланхолией, в которых чувство вины выражается позитивной симптоматикой, более или менее выраженным шумом и процессом соматизации, при котором чувство вины немое. Однако главное различие – это  сравнение между работой меланхолии и работой соматизации. Мы уже видели, что в первом случае успехом является формирование садомазохистического решения. Тут чувство вины полностью поглощено моральным мазохизмом Я. В работе соматизации, напротив, из-за генерализованного стирания всех психических явлений садомазохизм не находит себе психического выражения. Влечение к смерти переходит за границы организованного сверх-Я и превращается в свободное саморазрушение. В работе соматизации сама соматизация является наследником сверх-Я. Мы видели достаточно много пациентов, которые понимают свою соматическую болезнь таким образом, как будто бы она продиктована то опекающим, то преследующим сверх-Я. Таким образом, то, что потеряно на физическом уровне может, частично, найти что-то живое на соматическом уровне.

 

Рождение психосоматики

В 1976 г Мишель Фэн приветствовал  выход в свет первого тома  издания  «Индивидуальные движения жизни и смерти» Пьера Марти, назвав это событие  «завоеванием психоанализа». Спустя почти тридцать лет  наблюдений и психосоматических трудов, Пьер Марти, с помощью  инструментов и концепций психоанализа, пришел к формулировке  общего видения  индивидуальной  психосоматической  экономии и интегрированной с ней психической экономии. Таким образом, книга Марти  выступает как образец подлинной преемственности психоанализа. «Без Фройда наша  задача была бы невозможна». Эти слова автора, вписанные в начале его книги, могли бы стать    эпиграфом самой книги, но  оригинальная марка Марти  и его психосоматическое  видение  является плодом брака между  фройдовским психоанализом  и эволюционистскими  принципами. «Наша позиция, глубоко вписанная в психоанализ, сохраняет в то же время  марку  эволюционного принципа  и двух его важных  последствий:

— Гипотезу комплексности, вторичной комбинациям, протекающим на  протяжении времени  в простом, элементарном динамизме,

— признание контр-эволюционного хода дезорганизаций».

Я вернусь через несколько мгновений к этим  важным элементам теории Пьера Марти и, в частности, к смыслу, который он придавал ментальному функционированию в комплексе психосоматической экономии индивидуума. Но сначала необходимо, перед  дискуссией об отношении между  психосоматикой и психоанализом, коснуться  исторической проблемы дуализма психе – сома. Нужно сказать, что идея Пьера Марти была новаторской, к ней быстро примкнули   его известные коллеги и друзья из парижского психоаналитического общества, новизна состояла в  том, что акцент концепции сместился  с дуализма – психика-сома. Этот дуализм был определяющим в  американской психосоматической медицине, главным представителем которой был Франц Александер.
С появления в 18в.  биологии как науки о всем живом  и современной медицины, основанной на анатомо-клинической концепции, взгляд клиницистов на психосоматические явления всегда был дуалистичным. Большая часть попыток  соединить  телесные симптомы с симптомами душевными состояли в том, чтобы загонять психическое в церебральное и сводить  знаки психической активности (аффекты, воображение, мышление) к продуктам мозговой активности. Регулярным явлением  было столкновение  реакций духовного порядка на материалистические концепции современной медицины с  фундаментальными взглядами.

Психосоматическое явление достаточно сложное для человеческого  понимания, поскольку речь идет о необходимости  трансформировать в мышлении наблюдателя  двойственность гетерогенных  феноменов, происходящих у пациента   и относящихся к разных областям функционирования (психическое и физическое функционирование) в единую концепцию. Такая операция мышления требует от наблюдателя учитывания высоких  уровней комплексности, чем и характеризуется психосоматический феномен. Игнорирование такого требования ведет к пониманию  исследуемого предмета упрощенно, и учитывая  суть психосоматического явления, понимать его в рамках двойственной концепции. Согласно такому двойственному подходу,  перед психосоматиком ставится задача  найти  то  гипотетическое связующее звено, которое объединяет во времени и в пространстве  феномены психического порядка с феноменами соматического порядка. Именно в этом  уязвимы все дуалистические  концепции, потому что отсутствующее звено может быть  лишь соматической природы, поскольку оно ведет к нарушениям в теле. Следовательно, возникает обязательно вопрос о скачке от  психического к соматическому. Именно для того, чтобы ответить на все эти многочисленные  вопросы,  касающиеся  клинико-теоретического, как и эпистемологического плана, Пьер Марти  написал текст огромного значения, в котором  психосоматическое явление рассматривается с другой точки зрения и с помощью другого концептуального подхода.

В 1952 г Марти написал: «Нарциссические сложности наблюдателя  перед  психосоматическими проблемами». Даже сегодня оценка этого текста как революционного не выглядит чрезмерной. Этот текст полностью  трансформирует концепцию психосоматического явления. Марти начал с констатации того факта, что большинство психосоматиков  понимают психосоматические явления своих пациентов  согласно дуальному подходу. Считая, что этот дуальный подход не соответствует истине и комплексности  психосоматического явления, Марти полагает, что такое редуцированное  понимание связано с внутренними трудностями наблюдателей и эти трудности — нарциссического характера. По мнению Марти, и он ссылается на  тезисы Лакана по поводу стадии зеркала, реальность может быть принята наблюдателем лишь в том случае, если она одновременно наблюдаема, схематично концептуализирована и защищена от любого разрушительного влияния. Иначе говоря, для того, чтобы  объект смог войти в поле  возможного для наблюдателя, он должен соблюдать все вышеперечисленные условия. Но, считает Марти, психосоматический объект не  соответствует ни одному из этих условий. Не соответствует из-за высокого уровня сложности и абстрактности. Он не соответствует этим условиям  не своим пространственным положением, а своим местом и своим смыслом  внутри  сети функциональных отношений. Определение, данное Марти этому функционированию, хорошо отображает  его эпистемиологическое понимание психосоматического объекта. «В любой  живой материи  то, что искусственно выделяется под условным названием «функции», не соответствует полностью воспринимаемой реальности. Функция – а все живое по праву может выражаться в терминах «функции» — не существует целиком сама по себе, но обнаруживается в динамическом  отношений с движениями других функций. Функция обнаруживает свое существование через свои отношения с теми  функциональными организациями,  которые ее окружают, также и с теми, из которых она образуется. «Функция»  означает, следовательно,  искусственным образом созданный разрез в функциональной группе и одновременно в межфункциональных  отношениях». Это определение функции   как объекта психосоматического поля, взятое из первого тома «Индивидуальные движения жизни и смерти», отвечает на более чем 25-летнее существование  очень находчивого  определения комплексного объекта, данного в 1952 г.:

«Именно в точный момент стирания  объекта, слияния форм и уровней, в движении, которое соединяет психологическое с социальным через психическое, находится психосоматическое».

Тут ясно виден глубинно новаторский характер точки зрения Марти на психосоматический факт. Этот переворот в определении психосоматического явления, который исходит из радикальных перемен в способе мышления и существования наблюдателя – привел Марти  к другому определению – носителю всей комплексности психосоматического явления:

«психосоматика не находится в месте соединения, она – исследование развития, центрированного на  долгом «моменте», пределы которого неопределимы. Мы не можем думать, что этот «момент» имеет какую-то магическую ценность. Его отсутствие границ, его неопределенность не должны стать препятствием для его изучения. Необходимо уметь ждать во всем что нам кажется неопределенным для того, чтобы лучше расположиться и принять то что нам кажется неточным для того, чтобы больше сблизить точность( четкость) реальности»

Уницифисткая  точка зрения на психосоматические явления может быть поддержана лишь  при ее связи — полным, нередуцированным способом — с моделью влечений, принятого в психоанализе. По мнению Фройда влечения в своем развитии и  во времени проходят сквозь  территории психосоматики. Для него разделительная линия  проходит не в месте разделения  телесных и психических выражений, а между антагонистическими влечениями ,соответственно  уровню их соединения или разъединения. Отталкиваясь от этого концептуального фундамента, психоаналитическая психосоматика покоится на  двух директивных идеях:

-непрерывность сомато-психических и психосоматических влечений

  • энергетическая непрерывность между психическим и соматическим миром

 

1. Непрерывность влечений

Пьер Марти создал свою модель  индивидуального психосоматического структурирования,  отталкиваясь от постулата  о последовательности  и о постепенной иерархизации функций, доходящей до точки развития коей является психическое функционирование. Для Марти эта структуризация  покоится на индивидуальных движениях жизни, т.е. на сексуальных влечениях. Движения в обратную развитию сторону, генерирующие  ментальные нарушения, позже – соматические, представляют для Марти одиночные или длительные неудачи  конструктивной динамики влечений к жизни. Таким образом, сила влечений инверсируется и становится движением  смерти или влечением к смерти. По ходу этого введения я не буду углубляться в описание внутренних аспектов теории Марти. Для Фройда непрерывное движение влечений между соматическим и психическим обеспечена метапсихологически организованной системой, с одновременно топическими, экономическими и динамическими качествами.

Согласно  первой топике именно бессознательное  обеспечивает непрерывность  психосоматических влечений. 5 июня 1917 Фройд отвечает на письмо Гродекка, критикуя безграничную протяженность, которое последний  приписывает Оно в его отношениях с соматическими функциями. В связи с этим и впервые Фройд указывает на новое качество бессознательного, о котором до сих пор он не говорит  и в частности излагает это  в тексте по метапсихологии.

«Позвольте мне показать, что концепция бессознательного не нуждается в расширении для того, чтобы покрывать ваш опыт, который касается  органических заболеваний. В моем эссе о бессознательном, на который Вы ссылаетесь, можно найти незначительное, на первый взгляд примечание «мы отличаем в другом контексте другую значимую прерогативу бессознательного. Хочу вам показать что скрывается в этом примечании: утверждение что бессознательное действие оказывает на соматические процессы  интенсивное пластическое воздействие, недостижимое ни в каких условиях для сознательных действий.»

Несомненно, что для Фройда бсз представляет собой организатор, обеспечивающий  психосоматическую непрерывность и именно в нем находится  концептуальное место, где происходит скачок от психического к соматическому. Однако, одновременно также не вызывает сомнений в том, что Фройд          был осторожен в отношении этого фундаментального свойства бсз. Возможно, что его осторожность связана с  методологическим правилом, предложенным им коллегам, вести психоаналитические исследования, не выходя за пределы психики и никогда не перемещать их на неясные территории соматического. Хотя, несколько дальше, в своем  ответе Гроддеку, Фройд показывает свою убежденность  в том, что бсз является  оператором и  связью между психическим и соматическим  и одновременно оставляет  открытым  всю сферу возможного понимания  психосоматических феноменов:

«мне кажется также необоснованно везде и всюду одухотворять природу, как и радикальным образом лишать ее души…..Бсз является, несомненно, истинным посредником между  соматическим и психическим, может быть он является таким искомым…… Но  после того, как мы это признали, нужно ли нам отказаться от видения других вещей?»

Для второй топики именно Оно обеспечивает непрерывность влечений в двух сферах — соматической и психической. Если первая теория влечений, которая противопоставляет Я влечениям, утверждает без оговорок соматическое происхождение частичных сексуальных  влечений и если, впрочем, она постулирует, что каждый  орган является местом  конфликта между  влечениями двух категорий, вторая теория влечений  расширит более радикальным образом  и глубже в интимности живой субстанции конфликт между  влечениями к жизни и влечениями к  разрушению.  Можно

«перенести выработанную психоанализом теорию либидо на взаимоотношения клеток друг к другу и представить себе, что именно жизненные или сексуальные влечения в каждой клетке берут другие клетки в качестве своих объектов и их влечения к смерти, вернее, вызываемые этими влечениями процессы частично нейтрализуются и, таким образом, сохраняют им жизнь, в то время как другие клетки в свою очередь действуют так же по отношению к первым, а третьи жертвуют собой для выполнения этой либидинозной функции»

  • «По ту сторону принципа удовольствия» 1920г. Для Фройда нарциссическое либидо Я или Оно

«являются производными вкладов либидо, посредством которых  клетки сомы примыкают друг к другу».

В результате, все операции психического функционирования на уровне Я и Оно содержат, в своих вторичных и  … формах следы  соматических  уровней, через которые проходят влечения. В этом пункте мы находим вновь фундаментальное понятие основателей ИПСО, а именно понятие соматической инфраструктуры Оно, которое находится  у истоков углубления репрезентаций.

 

2. Энергетическая общность

Понятие об энергетической общности появилось  достаточно рано  во время первых психосоматических наблюдений. Вокруг Марти  первые авторы постулировали существование  энергии общей для  психического и соматического выражения. Но эта энергия общая лишь в ее основе, в том что она происходит из энергии влечений, то  что наблюдают  психосоматики – это качественные превращения этой энергии влечений, которое ведет  к всякого рода  клиническим проявлениям и психики и соматики. Именно эти процессы трансформации  в направлении развития, как и в направлении регрессии, определяют психосоматическую экономику.
Авторы психосоматического исследования  предложили экономическую гипотезу, которая представляет для клиницистов кадр прочтения психосоматических процессов. Эта гипотеза выражена в форме принципа: принцип энергетической эквивалентности. Речь идет о том, чтобы показать, что в любом психосоматическом  явлении  энергия влечений, подпитывающая это явление, всегда сохраняется, но имеет много вариантов проявления. Однако в этом процессе трансформации энергии есть смысл, а именно смысл  либидинозной дисквалификации, по мере того как она отдаляется от психического выражения.

«Мы пришли к формулировке принципа энергетической эквивалентности, которая обнаруживается достаточно полно как на диагностическом уровне, так и на прогностическом и терапевтическом уровнях. Основываясь на нашем психосоматическом опыте, мы думаем что существует несомненная энергетическая эквивалентность между активностью отношений с неким внешним объектом ; активностью отношений с репрезентантом внешнего объекта; ментальной активностью, будь то фантазматической, будь то интеллектуальной и нарушенной соматической активностью. В этой цепи аналогий необходимо отметить, что качество интеграции энергии прогрессивно деградирует – без предубеждения  по поводу ее качества — агрессивной или  либидинальной- одновременно с вырождением и стиранием понятия объекта  в пользу диспропорциональной функциональной активности. Таким образом, можно увидеть как мышечное или висцеральное нарушение заменяет отношение со значимым человеком из окружения».

Этот принцип экономической эквивалентности расширяет поле слушаемого психосоматическим аналитиком по ту сторону пределов выражения психического. То, что тут необходимо – слушать процессы по трансформации, как в смысле развития, так и в смысле регрессии, на всей протяженности  психосоматического поля. Этот принцип энергетической эквивалентности  является своеобразным эхо принципа  инерции, давно постулированного Фройдом (1895) как принцип, находящийся в основе психической деятельности и даже далее, в основе нервной деятельности. Принцип константности, который присутствует во всех трансформациях процессов жизни, связан так же, как мы знаем, с динамикой двух видов влечений, влечением к смерти и влечением к жизни. Эти принципы представляют собой  вариант более общего закона, закона термодинамики и его  первый принцип гласит что

«В любой изолированной системе запас энергии остаётся постоянным.», т.е. она не производится и не разрушается;  она сохраняется постоянно и  везде но  превращается в различные по качеству формы.

Фройд  проводил в свое время ряд психоаналитических наблюдений, которые имеют большое значение для психосоматики. Эти наблюдения являются, так же, иллюстрациями принципа  общей для сомы и психики энергии. Однако, теоретической моделью, позволяющей понять психосоматический динамизм, можно признать теорию либидо  и ее собственная экономика.
Первое наблюдение касается актуального невроза. В статье 1895 г о неврозе страха Фройд описывает  гипотетический механизм, ведущий  к неврозу страха и учитывает одновременно выражение нехватки на психическом этаже и симптоматические проявления  в соматическом состоянии:

«к неврозу страха ведут все те факторы, которые мешают психике прорабатывать соматическое сексуальное возбуждение. Невроз страха проявляется когда соматическое сексуальное возбуждение отходит от психического  и расходуется субкортикальным образом, в абсолютно неадекватных реакциях»

Мы видим что то, что отсутствует в психической проработке , т.е.  формирование репрезентантов, должно быть установлено в отношениях с тем, что присутствует в соматическом функционировании через существование функциональных симптомов. Фройд указывает на то, что эта корреляция исходит из  превратностей либидинального динамизма.
В 1920 г в статье  «По ту сторону..» Фройд делает замечание по поводу травматического невроза. Он показывает каким образом травматический невроз теряет психическую  симптоматику с того момента как симптомы связываются с телесными ранами. Эта загадка …

«одновременное большое ранение уменьшает посредством большой травмы шансы на возникновение травматического невроза, теперь будет более понятен, особенно если вспомнить о двух обстоятельствах, подчеркнутых психоаналитическим исследованием: во-первых, что механические потрясения должно рассматривать как один из источников сексуального возбуждения, и, во-вторых, что болезненное и лихорадочное состояние сильно влияет во время своего течения на распределение либидо. Таким образом, механическая сила травмы освобождает то количество сексуального возбуждения, которое действует травматически вследствие недостаточной готовности в виде страха, одновременное же ранение тела при помощи нарциссического сосредоточения либидо в пострадавшем органе связывает излишек возбуждения.
Известно также, что недостаточно оценено для теории либидо то, что такие тяжелые нарушения в распределении либидо, как меланхолия, могут быть на время ликвидированы посредством какой-либо привходящей органической болезни и что даже состояние вполне развитой Dementia ргаесох при названных условиях может быть временно задержано и даже возвращено к прежним, менее болезненным состояниям»

В 1924 г в статье «Экономические проблемы мазохизма» Фройд с удивлением обнаруживает, что много тяжелых неврозов сопровождается стиранием психической симптоматики при травматических событиях, среди которых есть и возникновение тяжелого заболевания; его объяснение основано на  экономии мазохизма и на многообразии форм его  выражения:

«наперекор всякой теории и ожиданию невроз, сопротивляющийся любым терапевтическим усилиям, может вдруг исчезнуть, если страдающее им лицо оказывается в плачевном положении несчастливого брака, теряет все свое состояние или приобретает опасное органическое заболевание. В таких случаях одна форма страдания сменила на посту другую, и мы видим, что единственно важным было лишь суметь сохранить известную меру страдания»

В 1932 г в тексте новой лекции о « Тревоге и жизни влечений», Фройд  делает примечание, психосоматическое значение которой  лишь подтвердилось со временем и с наблюдениями психосоматиков:  разъединение смешения влечений  и разделение эротических  влечений и влечений к смерти может привести к  серьезным нарушениям соматических функций. Саморазрушение, освобожденное из разделения влечений, является, как указывал Фройд агентом, через который соматические  функции могут дезорганизоваться.

Создание новой школы психосоматического мышления, инициированное интуицией Пьера Марти в конце 40гг, в конечном счете установилось  и развилось на основании фундаментального психоаналитического наблюдения пациентов с соматическими нарушениями. Новая школа сошлась на общем взгляде основателей Парижской Школы Психосоматики о нехватки в функционировании бессознательного. Не было легко распознать эту недостаточность, потому что  в первых предположениях психосоматических специалистов  считалось, что существует скрытый смысл в ней и что ее нельзя узнать психоаналитическим наблюдением. Была необходима работа по принятию этой нехватки в качестве новой психической реальности и, кроме того, что она неразрывно связана с психосоматическим явлением. Если мы вернемся к цитируемым наблюдениям Фройда, мы можем упорядочить эти психосоматические наблюдения в зависимости от  той формы, которую принимает эта нехватка в  психическом функционировании; актуальный невроз является для  Фройда иллюстрацией дефицитарного психического функционирования, который  несет в себе крайне небольшую или вовсе отсутствующую ассоциативную способность и представляет собой противопоказание к психоанализу. Наблюдения по поводу травматического невроза в сочетании с телесной травмой или  невротическое состояние, сочетаемое с  травмой, в частности, соматического характера, обнаруживает  более  динамичную нехватку, потому что идет речь  о нехватке, следующей за  стиранием психической экспрессивности. Что касается  соматических нарушений, появляющихся вследствие  разъединения влечений, то они раскрывают  всю широту  психической деконструкции  вследствие  разделения влечений.

В самом деле, концепция нехватки, которая находилась в начале всех теоретических взглядов в психосоматике, должна сегодня пониматься  в свете другой важной психоаналитической концепции – концепции негатива. Я считаю, что  психосоматика является царской дорогой  для психоаналитического понимания негатива и негативности.

 

© 2013 Перевод с французского Фусу Л. И. 

Статья. Альфред Адлер. О мужской установке у женщин-невротиков (1920)

Властолюбие начинается со страха оказаться во власти других людей и стремится к тому, чтобы заблаговременно захватить власть над другими в свою пользу.

Когда утонченная роскошь поднимается очень высоко, женщина бывает нравственной только по недоразумению и не делает тайны из того, что она больше хотела бы быть мужчиной: тогда она могла бы дать больше простора и свободы своим наклонностям; но ни один мужчина не пожелает быть женщиной.

Кант. Антропология

Опыт индивидуальной психологии свидетельствует: ни один человек не может спокойно переносить чувство реальной или мнимой неполноценности. Во всех случаях, когда мы можем констатировать наличие чувства неполноценности, мы обнаруживаем также чувство протеста, и наоборот. Более того, сама воля, поскольку она предшествует поступкам (в противном случае это будет лишь видимость воли), всегда движется в направлении снизу вверх; правда, иногда это становится ясным только при рассмотрении контекста.

В ряде работ о механизме невроза я описал общее состояние, которое следует рассматривать как основную движущую силу невротического заболевания, — мужской протест против женских или кажущихся женскими побуждений и ощущений. Исходным пунктом невротической диспозиции является патогенная детская ситуация, в которой формирование этого состояния происходит наиболее просто: с одной стороны, сомнение в своей будущей половой роли, с другой стороны, усилившаяся тенденция играть мужскую (главенствующую, активную, героическую) роль, используя имеющиеся средства.

Помимо неуверенности в себе, которой повсеместно можно объяснить это отступление в поступках, желаниях и грезах невротика от своих “женских” линий и усиление “мужских”, фаза обретения пола у ребенка сопровождается большим напряжением, и в этом нет ничего удивительного. Многие пациенты сообщают, что вплоть до старшего детского возраста у них на этот счет были большие сомнения. Другие же в течение всей своей жизни имеют настолько выраженные черты чрезмерного мужского протеста, что из-за них терпит крушение любая их попытка включиться в социальную сферу, будь то в работе, в семье, в любви или браке. Все определенно высказываются, что всегда стремились к тому, чтобы быть настоящим мужниной, и это желание проявлялось у них самыми разными способами, однако у невротиков-женщин эта черта выражена еще более отчетливо. Опираясь на собственные данные, я считаю совершенно обоснованным следующее утверждение: то, что в этих замечаниях наших невротиков попадает в поле их сознания и практически лишено энергии благодаря тому, что значительно большая энергия остается неосознанной, вызывает у них невротические симптомы, поступки и грезы.

Далее я хочу предложить несколько выдержек из проведенных мною анализов, которые позволят нам словно со сторожевой башни взглянуть на мужскую установку у женщин-невротиков.

1. Стремление возместить недостаток мужественности умом, хитростью и отвагой

Двадцатичетырехлетняя пациентка, страдающая головными болями, бессонницей и чрезвычайно бурными приступами ярости, направленной главным образом против матери, рассказывает о следующем переживании. Однажды вечером, когда она возвращалась домой, ее внимание привлекла такая сцена: неизвестный мужчина обрушился с бранью на проститутку, которая попыталась с ним заговорить. Другие мужчины старались его успокоить. Тут пациентка почувствовала непреодолимое желание вмешаться и разъяснить разгневанному мужчине нелепость его поведения. Анализ выявил: она хотела вести себя как мужчина, возвыситься над ущемлявшей ее женской ролью, вести себя как равная ему, но лучше разбирающаяся в ситуации.

Она была студенткой и в этот же день присутствовала на экзамене. Экзаменатор, образованный, остроумный, но вместе с тем испытавший на себе влияние мужского протеста мужчина, вдоволь посмеялся над студентками-выпускницами, нередко даже называл их “гусынями”. Наша пациентка в ярости вскочила с места, покинула экзаменационный зал и остаток дня провела в мыслях о том, как бы ей проучить господина профессора во время экзамена. Ночь прошла без сна. Ей удалось заснуть только под утро. И тогда ей приснился такой сон:

“Я была с головы до пят закутана в вуаль. Тут появился пожилой мужчина и сказал, что это бесполезно, ведь через вуаль все равно видно”.

Пожилой мужчина имел сходство с известным немецким патологом и являлся, как указывала пациентка, постоянной ее сновидений. Кроме того, ей пришло на ум несколько человек, и прежде всего тот строгий, но острый на язык экзаменатор. В качестве общего, что всех их объединяло, она выделила необычайный ум.

Выражение “ведь через вуаль все равно видно” проистекает из лечения.

“С головы до пят закутана в вуаль”. Ей приходят мысли о внешней противоположности, о Венере Милосской. За день до этого она говорила о ней и восхваляла ее как произведение искусства. Другие мысли были связаны с позой Венеры Медичи и недостающими руками Венеры Милосской, что можно было легко предвидеть.

Дальнейший ход мыслей вызвал сомнения в словах пожилого мужчины. Разве нельзя с помощью множества вуалей, как, например, у танцовщиц, скрыть свою наготу? Мне не нужно пояснять, что стремление видевшей сон пациентки было направлено на то, чтобы скрыть свой пол. Жест руки Венеры Медичи, отсутствие рук у Венеры Милосской весьма отчетливо выражают уже давно проявившееся желание моей пациентки: я женщина и хочу быть мужчиной.

Оба дневных переживания, бессонница, желание вести себя в уличной сцене как мужчина, проучить строгого профессора и обмануть меня, укрывшись вуалью, представляют собой часть континуума, содержание которого и образует невроз этой девушки. В сновидении едва заметно проявляется сомнение, удастся ли ей такое превращение. Если свести это сомнение к патогенной детской ситуации, то оно должно соответствовать изначальной неуверенности в себе, сомнению в своей будущей половой роли. С такой фазы начинает развиваться невротический характер, складывающийся из черт, которые представляются мужскими, и защитных тенденций. Последние направлены против угрозы оказаться в женской позиции, очутиться внизу, что можно наблюдать со всеми вытекающими последствиями (такими, как, например, фригидность) главным образом у честолюбивых девушек.

2. Воспитание невротизированной матерью. Боязнь родов как причина неправильного воспитания

У тридцативосьмилетней женщины, обратившейся ко мне по поводу частых приступов страха, приступообразно возникающих сердцебиений, болезненного сжатия в груди и “болей слепой кишки”, было выявлено странное отношение к своему единственному ребенку, десятилетней девочке. Она контролировала каждый ее шаг, была всегда недовольна ее успехами и постоянно придиралась к несколько замкнутому, но в целом дружелюбно настроенному ребенку. Ни дня не проходило без волнений, зачастую незначительные разногласия между матерью и ребенком заканчивались побоями или же в судьи призывался отец. Постепенно у девочки возникла бессознательная установка к неподчинению, и она устраивала обструкцию, как всегда в таких случаях бывает, во время еды, когда одевалась, ложилась спать, умывалась и учила уроки (1).

Первые приступы появились в девятнадцать лет, вскоре после того, как пациентка тайно обручилась со своим нынешним супругом. Помолвка растянулась на восемь лет, вызвала большое недовольство со стороны родителей и принесла с собой множество фрустрирующих волнений. Вскоре после свадьбы приступы прекратились, но появились вновь после рождения ребенка. В это время супруг и перешел к прерванным половым актам. После того как врач указал на мнимую вредность этого способа и объяснил им приступы его жены, он обратился к помощи других предохранительных средств. Результат оказался ошеломляющим, приступы на некоторое время исчезли. Неожиданно, причем вопреки трехлетней разнообразной терапии, они появились снова, хотя сексуальный режим изменен не был. Что касается сексуального удовлетворения, то оно имело место регулярно.

Если бы существовал актуальный невроз в форме невроза страха, то это было бы (три года назад) его отражением. Однако в процессе анализа были выявлены его психическое содержание и истерическая структура. Отчетливо проявились черты характера, свойственные мужскому протесту: упрямство, повышенная чувствительность, жажда власти, честолюбие. И в то же время благодаря фикции чрезвычайно сильных либидинозных желаний оставалось актуальным чувство неполноценности. Эти либидинозные желания существовали с восьмилетнего возраста, постоянно подкрепляли боязнь не устоять и родить ребенка и наполняли пациентку страхом перед женской ролью. Когда она познакомилась со своим мужем и долгое время оставалась его невестой, она создала из этого страха, бессознательно (галлюцинаторно) его аранжируя, надежную защиту, для того чтобы сделать невозможной незаконную половую близость. К этой защите добавились еще боли в груди и в животе. В своих бессознательных фантазиях она представлялась себе самой в образе пылкой и вместе с тем слабовольной девушки, существа недостойного, слепо следующего за своим сексуальным инстинктом, и против этой фикции похотливой женской сущности она постоянно защищалась с помощью страха и невроза. Вместо морали, как у других девушек, у нее был страх и истерические боли.

Эта борьба с женскими линиями поведения разыгрывалась в бессознательном, но уже в раннем детстве она отразилась и в сознании — в осознанном желании быть мужчиной. Всякий раз, как только ситуация становилась более напряженной (либо из-за того, что прерванный половой акт казался ей сомнительным и появлялась угроза беременности, либо из-за того, что неблагополучное финансовое положение, особенно в последние три года, вынуждало еще больше считаться с такой угрозой), она реагировала приступами на свою женскую роль и, соответственно, на собственного мужа. По ночам возникали приступы, нарушавшие его безмятежный сон: они должны были показать ему, сколь неприятно было бы просыпаться ночью от детского крика. Пациентка получила возможность в любой момент уклоняться от притязаний мужа или благодаря приступу удушья напоминать о грозящей перспективе появления туберкулеза после беременности. Кроме того, она могла теперь избегать общества и привязать своего мужа к дому, насколько ей это было нужно, и ей во многом удалось подчинить себе жестковатого по характеру супруга. Ее отказ от второго ребенка в сознании опирался на боязнь в следующий раз родить ребенка-имбецилла. Самым же главным результатом этого анализа я считаю то, что удалось показать, как метод воспитания этой женщины, исполненный придирок и мучений, служил осуществлению ее бессознательной тенденции. Благодаря вечной спешке, постоянному беспокойству и занятости она доказала, что даже один ребенок доставляет ей слишком много хлопот. У окружавших ее людей сложилось, пожалуй, верное представление, если ей постоянно говорили: “Слава богу, что у тебя только один ребенок”. Она следила за каждым шагом дочери, непрерывно ее поправляла, бросалась из одной крайности в другую, тщательно следила за тем, чтобы девочка не оказалась в компании с другими детьми, и при этом обосновывала такое отношение, проистекающее из бессознательной установки, следующей логической репрезентацией: девочка не должна стать такой, как ее мать, она не должна слишком рано повзрослеть в половом отношении.

Другие матери, имеющие такую же установку, часто ведут себя иначе, однако в их поведении наблюдается такая же тенденция: ни днем ни ночью они не отходят от ребенка. Они постоянно его балуют, все время им заняты и нередко из-за ненужных мероприятий нарушают его ночной покой. Они непрерывно следят за тем, как он принимает пищу, за его функцией испражнения, измеряют рост, вес и температуру. Если ребенок заболевает, все становится с ног на голову. “Разум становится глупостью, благодеяние — мучением”. До тех пор, пока ребенок не начнет постепенно ощущать свою силу и не обуздает мать, пока он не почувствует во всех самых незначительных занятиях в детской намерение подчинить себя, которому он будет упрямо противиться.

Сновидения этой пациентки регулярно представляли собой выдержки из этого ансамбля психических побуждений, в них можно было отчетливо распознать невротическую динамику -психический гермафродитизм с последующим мужским протестом. В них довольно часто присутствовала символика “низа и верха”. Одно из таких сновидений было следующим: “Я убегаю от двух леопардов и взбираюсь на ящик. В ужасе я просыпаюсь”. Толкование сновидения выявило ход мыслей, касавшихся второго ребенка, от которого она бежит наверх, в мужскую роль. Этому обстоятельству тождественен ее главный невротический симптом — страх рожать детей, который служит ей наиболее важной защитой от женского предназначения. Вместе с тем в движении вверх, проявившемся в сновидении, очевидно стремление возвыситься над обоими членами своей семьи, которые, по мнению пациентки, таят для нее угрозу.

1 — Фридюнг привел интересную статистику судьбы “единственного ребенка”, которую он объясняет прежде всего психическими причинами: избалованностью, боязливостью и т, д. Наш случай, равно как и подобные ему, может как поддержать этот перечень, так и расширить его. Он раскрывает, пожалуй, наиболее важные причины беспокойного воспитания, сопровождающегося вечными придирками, — мать боится еще одних родов. Чрезмерная опека днем и ночью должна была послужить доказательством того, “что даже одного ребенка вынести невозможно”. Кроме того, и у матери, и у дочери из-за разного рода органической неполноценности была подготовлена почва для невротического развития. И та и другая в раннем детстве были очень слабыми. Месячные у матери появились только в 18 лет, роды оказались чрезвычайно сложными из-за слабости родовых схваток и последующей атонии (неполноценность гениталий). Вскоре после родов у нее возник затяжной катар верхних дыхательных путей (респираторная неполноценность). Брат страдал от полипов в гортани, отец умер от воспаления легких. Дочь заболела скарлатинным нефритом, сопровождающимся уремией (почечная неполноценность), а затем хореей (мозговая неполноценность), у нее была выявлена также задержка умственного развития. Домашний врач тоже отговаривал рожать второй раз.

Таким образом, неврозы пациенток демонстрируют нам то напряжение, которое сотрясает нашу культуру: отвращение женщины к женскому, детский страх перед предстоящими родами.

3. Попытка “перевернуть вверх дном” как мужской протест

То, что это “желание все перевернуть” относится к стремлению пациентки вести себя по-мужски, я хочу показать на примере анализа одного сновидения. Но прежде я хочу обратиться к вопросу, который теоретически разрабатывался мною во введении к этой книге. В нашем понимании психики как органа защиты сон представляет собой состояние или функцию мозга, когда коррекционные возможности психической организации частично прекращают свою работу. В соответствии с этим “глубина сна” означает степень приостановки этой работы. Биологическое значение данного состояния заключается в том, чтобы благодаря таким паузам уберечь наиболее молодые и хрупкие по своей организации специфические функции мозга, к которым, на наш взгляд, и относятся коррекционные. Коррекция же происходит в результате напряжения и сосредоточенной работы органов чувств, к которым мы должны причислить и двигательный аппарат. Поскольку во сне этот воспринимающий аппарат, обеспечивающий внутреннюю защиту нашего бытия, частично выключен, приспособление к внешнему миру в самом широком смысле оказывается невозможным, а из-за этого невозможной оказывается и нормальная способность коррекции.

И тогда разрастается фикция, содержание которой, как можно доказать, представляет собой примитивную образную защиту от чувства неполноценности. С помощью этой фикции реагируют на актуальное чувство неполноценности, как если бы существовала угроза снова оказаться внизу. А так как это боязливое предчувствие зачастую понимается как женское, еще не уснувшая психика в своей чрезмерной тенденции к защите реагирует стремлением к превосходству, мужским протестом. И тогда из всего этого на языке детской души возникают изображения абстрактного, расщепленного, сгущенного, искаженного символического, сексуального вида, построение которых в воображении с самого начала было связано с усилившейся защитной тенденцией. Символическое, т. е. фиктивное и по своему динамическому содержанию разъясняющее изложение сновидения и, соответственно, его констелляций (сексуальных образов, извращенных мыслей, садизма и мазохизма, инцестуозных констелляций), которые до сих пор воспринимаются Фрейдом и его школой как реально значимые исключительно в сексуальном смысле, по мнению Блейлера, является лишь кажущимся, даже когда он говорит о символическом значении сексуальных процессов.

С этой точки зрения различие в анализе сновидений между мною и Фрейдом состоит в том, что Фрейд рассматривает умышленно преувеличенную фикцию пациента как реально действующее переживание, игнорирует ее цель и побуждает пациента к отказу от “ставшей осознанной фантазии”. Я же стараюсь заглянуть поглубже: разоблачить фикцию пациента как тенденциозную выдумку, проследить за ней вплоть до ее истоков — чувства неполноценности и мужского протеста. Коррекционные способности пациента, связанные его аффективной установкой, могут быть освобождены лишь с развитием чувства общности и использованы для создания гармонии между побуждениями к мужскому протесту и действительностью. Ведь сущность невроза и психоза как раз и состоит в связывании коррекционных сил. Это состояние, в котором фикция пациента в виде мужского протеста проявляется более отчетливо. Выбор же невроза обусловлен формированием этой фикции в детском возрасте, и человек пытается добиться признания у своего окружения, как бы следуя по линии наименьшего сопротивления.

Таким образом, “перевернутое” поведение некоторых невротиков должно быть связано с такой изначальной фикцией, явной целью которой является стремление с помощью мужского протеста перевернуть отношения, воспринимаемые как неполноценные. В таком случае стремление все перевернуть несомненно будет влиять на вид невроза. Для нашей пациентки было характерно то, что она повсюду пыталась перевернуть мораль, закон, порядки и т. д. Исходным пунктом ее протестующего поведения была ложная недооценка своей женской роли, которая, как ей казалось, чревата большими опасностями. Чтобы их избежать, она старалась отыскать причину своего женского характера, надеясь заново обратиться в мужчину, и в своих попытках добиться ясности она остановилась на двух событиях. Пациентка появилась на свет задом наперед, в чем ее упрекнула уже в самом раннем возрасте се мать, когда девочка попыталась устроить бунт. Кроме того, она родилась после своего брата. Таким образом, ей хотелось теперь перевернуть все: и то, как она родилась, и то, когда она родилась. Пациентка старалась всегда поступать наоборот. Мне она поначалу пыталась продемонстрировать свое превосходство, поучать меня и прерывала беседу. Однажды она уселась на мое место. Следующий сон относится к более позднему этапу лечения:

“Я смотрю, как люди катаются на карусели. Затем я тоже на нее взбираюсь. Она начинает быстро кружиться, и я лечу на человека, который сидит передо мною, вместе с ним — на другого и так далее. Я оказалась на самом верху. Тут управляющий каруселью говорит: “Теперь мы будем кружиться задом наперед!” И вдруг мы снова оказались на своих местах”.

Мысли уже хорошо обученной пациентки показывают следующее: “Карусель, по-видимому, означает “жизнь”. Возможно, я когда-то слышала, как кто-то в шутку сказал, что жизнь — это карусель. То, что я налетела на человека, — это известное из предыдущих толкований представление, что я мужчина, что я наверху, и это связано с половым актом. Между прочим, в Вене говорят “Я на кого-то налетела”, то есть я бы хотела им обладать. Пространственное распространение этой сцены можно разложить во временное: я налетаю на многих. Управляющий — это, должно быть, вы, ведь вы часто мне говорите, что я делаю наоборот, хочу, чтобы было наоборот. Если бы я поступала по-вашему, то тогда я была бы на своем месте, была бы женщиной”.

Таким образом, толкование этого сновидения достигло поставленной мною цели, поэтому загодя понятно, что пациентка отвечает мужским протестом на ощущение своей женской роли. Для нее это означает перевернуть, обернуть в противоположность свое природное предназначение. О том, насколько силен этот протест, можно судить по часто повторяющимся попыткам “налететь” на другого, что можно считать характерным для психологии типов Дон Жуана и Мессалины, при эротомании и мании. В типе Мессалины неутолимое стремление к завоеваниям является остатком тенденции к превращению в существо мужского пола; у Дон Жуана такое повторение нужно понимать как усилившийся протест, т. е. как компенсацию чувства неполноценности. Еще одним выражением этого сильного стремления к “перевороту” является инверсия мыслей в сновидении. Помыслы говорят о “подъеме” к мужественности, дословный текст — о возвращении на свое место, к женской сущности. Фрейд в своем “Толковании сновидений” указал на то, что некоторые сновидения следует читать наоборот, не сумев объяснить эту странность. Наша точка зрения позволяет утверждать, что тенденция, содержащаяся в фикции сновидения, способна вывернуть наизнанку и внешнюю структуру сна. Аффект данного сновидения явно направлен против меня.

Из истории болезни пациентки следует добавить, что по утрам, как и в этот раз, после сновидения о карусели, она часто жаловалась на головные боли, которые объясняла необычным положением, в котором нередко оказывалась при пробуждении. То ее голова свешивалась впереди за краем кровати, то она лежала задом наперед в кровати головой в ногах. Оба эти положения можно объяснить как попытки “перевернуть себя”. Кроме того, они являются причиной сновидения, в котором все люди стояли на голове. Обращает на себя внимание еще одна деталь из истории болезни пациентки, которая воспринималась как болезненная главным образом ее родителями: неистовство танца, часто увлекавшее ее и заставлявшее кружиться в бешеном вихре. Толкование выявило фантазии, вызванные одной общей тенденцией, в которых мужчина домогался ее любви и добивался успеха. Здесь снова возвращается мотив “поворота”, однако смягченный прямой осанкой, благодаря которой удается избежать того, чего пациентка больше всего боялась, — превосходства мужчины. В танце, по ее оценке, царит равенство, ее эмоциональное впечатление было таково: “Тут я тоже могу изображать из себя мужчину”.

Пациентка долгое время страдала недержанием мочи и кала, и этот недуг, в котором еще в детстве уверила ее мать, сделал невозможным ее замужество.

Где же тут было актуальное чувство неполноценности, на которое пациентка ответила тенденцией к инверсии? За день до сновидения она упрекнула подругу в том, что та навестила одного молодого человека в его квартире. В ответ подруга заметила: уж не совершила ли сама наша пациентка такую же глупость? Затем пациентка вспомнила, что несколько лет тому назад, когда она еще не лечилась у меня, она втайне от матери обратилась ко мне с личной просьбой. В наших отношениях не могло быть и речи даже о малейших импульсах, направленных против меня. Тем не менее ее сопротивление при лечении тоже ухватилось за фикцию, что будто бы она, подобно подруге, “налетела на мужчину”. Пациентка стала придерживаться этой фикции еще сильнее, когда ей удалось сконструировать из этого категорический императив — ни в коем случае не навещать мужчин. Кроме того, она могла использовать это настроение против меня, поскольку ей казалось, что существует угроза, что я одержу верх, обрету над ней влияние. Сновидение представляет собой упрямое “нет” и с нейропсихологической точки зрения имеет такое же значение, как и недержание мочи и стула. Ведь все это означает: “Я не могу допустить, чтобы мужчина меня убедил, я хочу быть наверху, я хочу быть мужчиной!”.

Во время лечения, когда уже наступил существенный прогресс в ее состоянии, однажды она увидела, как ее кузен, который жил вместе с ними, домогался горничной. Это настолько ее ужаснуло, что она весь день провела в рыданиях. В мой кабинет она тоже пришла в слезах и, возмущаясь, завершила свой рассказ словами: “Теперь я выйду замуж за первого встречного, лишь бы уйти из этого дома!”.

Учитывая предысторию девушки, которая всегда желала быть мужчиной, легко было заподозрить, что эта мысль получит продолжение в виде реакции, и я ожидал, что наступит перемена к худшему. Психическая конституция пациентки должна была привести к тому, что мысль выйти замуж за первого встречного должна была вызвать в ней сильное сомнение в столь рискованном поступке. И в самом деле уже на следующий день мне удалось увидеть эту реакцию. Она была упрямее, чем всегда, явилась точно в назначенное время, но, словно защищаясь, настойчиво повторяла, что пришла вовремя. Затем она рассказала о следующем сновидении:

“Мне снилось, будто ряд кандидатов в женихи выстроились в очередь. В конце очереди стояли вы. Я прошла мимо всех остальных и выбрала в мужья вас. Мой кузен очень удивился этому и спросил, почему я выбираю мужа, недостатки которого мне уже известны. Я ответила: “Именно поэтому!” Затем я сказала вам, что хотела бы взобраться на одного из мужчин, имеющего острую макушку. Вы ответили: лучше мне это оставить”.

“Ряд кандидатов в женихи”. Вчера она сказала, что хочет выйти замуж за первого встречного. Во сне, где она выбирает последнего, все наоборот. Тогда ей приходит на ум тезис из педагогики Герберта: если в сознании друг за другом следует ряд представлений, то последующее всегда уничтожает предыдущее. При сопоставлении этой мысли с соответствующей “схемой” сновидения “ряд кандидатов в женихи” вытекает, что она не желает ни одного, как мы и предполагали. Далее толкование сновидения выявляет следующее: или одного, которого я прекрасно знаю. Должно быть, это был я. При этом продолжается дискредитация: поскольку она знает мои недостатки. Кузен должен удивиться так же, как она (наоборот) была удивлена его поступком. Мужчина с острой макушкой — это один из ее прежних поклонников, из-за которого над ней нередко подтрунивали. Он включен в сновидение, чтобы с его помощью продемонстрировать, как ей хочется превосходить мужчину, как ей хочется встать ему на голову, чтобы быть наверху. Это “желание быть наверху”, одно из самых выразительных проявлений мужского протеста, представляет собой лишь еще одно выражение “инверсии”, кооперируется в этом сновидении с “инверсией” и последовательно повторяется в дискредитации моей персоны, “чьи недостатки она уже знает”. Я действительно сказал, что “ей лучше это оставить”, имея в виду, чтобы она отказалась от чрезмерно распаленного мужского протеста. Она же ограничилась бесхитростной дискредитацией меня самого.

Таким образом, ее отношение к мужчине еще больше обострилось вследствие того опыта, который она приобрела благодаря своему кузену. Но в этот раз в своем чрезмерном проявлении мужского протеста она ограничивается тем, что запирает дверь своей спальни, как будто кузен собирался напасть также и на нее, и тем самым защищается. Это не такая форма защиты, как прежде, когда, чтобы защититься от брака и одновременно привязать к себе мать, она пачкала свою постель мочой и калом.

Возвращение к детским ситуациям связано с наличием абстракции. Невротики — это люди, которые вместо того, чтобы в признании фактов искать новые пути, подобно художникам и гениям, тенденциозно собирают воспоминания своего детства, желая возвыситься и защититься от угроз в настоящем и будущем. Такое же большое значение имеет то, что их действующая по аналогии детская апперцепция корректируется не в направлении общности, а в направлении сильнейшей личной самозащиты. Отсюда возникает впечатление об их инфантильности, которую, однако, нельзя понимать как психическую задержку. Она представляет собой параболу того, как пациент пытается найти свое место в мире.

Весьма часто встречается тенденция к “инверсии”, выраженной в форме суеверия и направленной на то, чтобы вести себя так, как будто ждешь не страстно желаемого удовлетворения, а его противоположности. Складывается впечатление, будто эти пациенты хотят подразнить Бога или судьбу, словно они очень не уверены в себе, а их действия направлены на то, чтобы с помощью уловок уподобиться более сильному и недоброжелательному существу. С этой чертой характера часто бывает связана и другая — желание создать плохое впечатление о собственном положении, чтобы не пробудить зависть и ненависть других людей. В этнопсихологии сюда же относится страх перед “дурным глазом” и “жертва” (которую приносят для того, чтобы не вызвать неудовольствия более могущественного существа). Вспомните о “кольце Поликрата”.

 

4. Стремление к инверсии как попытка защиты

Пациентка Б. В., двадцати четырех лет, является самым младшим ребенком в семье больного табесом и с пяти лет страдает навязчивыми явлениями. Еще год назад она испытывала заметные затруднения в речи. Она запиналась, тщетно подыскивала слова и при этом постоянно испытывала чувство, будто во время разговора за ней наблюдают. Поэтому, пока ей так жилось, она избегала любого общества, выглядела очень подавленной и не могла получать удовольствия от занятий, к которым стремилась, чтобы получить дальнейшее образование. Ее мать, нервная, вечно недовольная и жадная женщина, пыталась отвлечь ее от мрачных мыслей и избавить от затруднений в речи, обращаясь с дочерью строго, а иногда и прибегая к лечению у специалиста по нервным болезням. Но поскольку это не принесло успеха, она отправила дочь к родственникам в Вену, и по возвращении домой затруднения в речи дочери исчезли полностью. Как только девушка обменивалась с кем-либо парой слов, ей постоянно казалось, что собеседнику неприятны и тягостны и ее общество, и ее персона. Эти навязчивые представления, занимавшие пациентку и дома, и когда она была одна, всякий раз вновь повергали ее в мрачное настроение, так что она, как и прежде, избегала любого общества (2). Навязчивые мысли имели для нее такое же значение, как и прежний дефект речи, — они давали ей возможность уклониться от общества. Я часто прибегаю к испытанному методу — использую первые сообщения пациентки для того, чтобы составить примерное представление о том, чего она добивается с помощью своего недуга. Эту картину надо формировать по образу фикции — по образу “как если бы”, в твердой уверенности, что последующий анализ добавит к ней дополнительные штрихи. При этом необходимо в соответствии с собственным опытом ответить на вопрос, какую картину мог бы или должен был бы обнаружить заболевший человек в своем нормальном состоянии. Таким образом появляется необходимая отправная точка для сравнения и возможность оценить отклонение от нормы и социальный вред болезни. При этом постоянно обнаруживается, что именно та картина, которую можно было ожидать в норме, в силу каких-то причин пугает пациента и он старается ее избежать.

В нашем случае нетрудно было догадаться: то, от чего девушка стремится защититься, — это нормальное отношение к мужчине. Было бы большим заблуждением предполагать, что благодаря такой констатации загадка уже разрешена, хотя на основании моих предыдущих психологических работ можно заранее предвидеть главный мотив этого уклонения — страх перед мужчиной, боязнь потерпеть поражение. Надежда же на излечение основывается на раскрытии особого рода неправильного развития, которое должно быть аннулировано путем педагогического вмешательства. Такое педагогическое вмешательство начинается с отношения пациента к врачу, которое непременно должно отражать все фазы социальной установки больного. Это тоже должно предполагаться заранее, поскольку в противном случае список проявлений пациента будет неполным и легко можно пропустить важные установки больного по отношению к врачу.

Уже первые сообщения подтверждают и дополняют эти предположения. Пациентка утверждает, что всегда была здоровым, жизнелюбивым ребенком и во всем превосходила своих товарищей. Из пестрого обилия своих воспоминаний она выделяет следующее.

Когда ей было восемь лет, ее старшая сестра вышла замуж. Муж сестры очень беспокоился о своей репутации и внешних приличиях и выговаривал пациентке за то, что она общалась с бедными и плохо воспитанными детьми. Да и вообще к ней многие придирались. Она вспоминает об одном школьном учителе, который несправедливо с ней обходился, из-за него она часто бывала сильно обиженной.

Когда пациентке было восемнадцать лет, в ее окружении появился молодой студент, за которым увивались все ее подруги. Только ей одной была неприятна его самоуверенность, и между ними нередко возникали бурные стычки. Ее отношение к нему резко ухудшилось из-за того, что студент всячески ее обижал и ущемлял, и поэтому она все больше и больше избегала бывать в обществе. Однажды он передал через девушку, испытывавшую к ней неприязнь, что он ее раскусил: она всего лишь играет роль, а на самом деле совсем другая. Это столь поверхностное и несущественное замечание повергло мою пациентку в состояние чрезвычайной неуверенности в себе (3). Девушка постоянно размышляла над его словами и из-за этого была крайне рассеянной в общении с другими людьми. Когда она вступала в беседу, в ее мыслях неизменно возникал студент со своим замечанием, и это мешало ей вести себя непринужденно в любом обществе. Пациентка нервничала, взвешивала каждое свое слово и поэтому часто запиналась во время разговора. Таким образом оказалось, что для ее лучше всего находиться в одиночестве, что для нее означало замкнуться в обществе своей сварливой матери, в котором, однако, она тоже не нашла покоя. Девушка часто лечилась у врачей, и лечение всякий раз завершалось безрезультатно. Очень важно иметь в виду точку зрения ее матери, которая невзирая ни на что постоянно заявляла, что у ее дочери все это “воображение”, и если бы она только захотела, то давно могла бы стать совсем другой. Материнская критика всегда вызывала у дочери раздражение, и в ответ на это она говорила, что мать не понимает, что с ней происходит. Так прошли четыре года, пока наконец не возникло решение отправить девушку, все реже появлявшуюся в обществе, одну к родственникам в Вену. Она провела там несколько недель и внешне здоровая, т. е. без признаков заикания, вернулась обратно. Но теперь она стала еще более замкнутой и молчаливой.

Вскоре после ее возвращения (а именно после бурной сцены со студентом, пытавшимся вновь унизить ее перед подругой) у нее опять появились навязчивые мысли.

Пациентка рассказала и о других своих воспоминаниях. Однажды тот же студент, чтобы отомстить одной девушке, устроил против нее заговор и добился того, что никто из молодых людей не приглашал ее во время танцев, из-за чего та в слезах покинула зал. Еще об одной девушке он высказался, что если бы он захотел, то она ради него стояла бы на голове. На мой вопрос, вызывает ли у нее студент антипатию, она без всякого давления ответила: да.

На следующем занятии она сообщила мне о сновидении, которое я хочу привести здесь вместе с его толкованием, чтобы показать взаимосвязь этих впечатлений.

“Я шла по улице впереди одного рабочего, который вел маленькую белокурую девочку”. Тут пациентка, колеблясь, сказала, что не знает, каким образом пришла к подобным чувственным мыслям: “Отец непозволительным образом поднял на девочку руку. Я закричала ему: “Оставьте ребенка в покое!”.

После дружеских уговоров она решается на следующее признание. Когда год назад, находясь в Вене, она была в театре, то во время спектакля увидела перед собой мужчину, совершавшего развратные действия со своей маленькой дочкой. Но этот человек не был рабочим. Примерно в это же время на прогулке ее кузен попытался залезть ей под юбку. Она дала ему отпор и закричала: “Оставьте меня в покое!”.

Маленькая белокурая девочка — это она сама в детстве. Задолго до этого она прочитала в газете об одном рабочем, изнасиловавшем своего ребенка. Исходным пунктом этого сновидения были мысли о болезни и смерти ее отца. Взбудораженная вопросом, заданным во время лечения, она спросила об этом свою мать и услышала, что отец умер от сухотки спинного мозга. На мой вопрос, известны ли ей причины этого заболевания, она ответила, что слышала будто болезнь возникает от “чрезмерной жизни”. Я сообщил ей, что это неверно, хотя до последнего времени повсюду так считалось. Затем она поведала об отце, что тот прожил жизнь в праздности и, к бесконечной досаде матери, целыми днями просиживал в трактире или в кофейной. Когда он умер, пациентке было шесть лет. Три года назад ее первая сестра покончила с собой из-за того, что ее бросил жених.

В ответ на мой вопрос, почему во сне она идет впереди рабочего, ей пришло в голову, что “наверное, потому, что все эти события лежат позади нее”. Кто такой “рабочий”, пациентка объяснить не смогла, она знает лишь, что он был длинный, худой и плохо одетый. Верный своему предвзятому мнению, я напомнил ей о том, что она хочет быть впереди, выше мужчин, что муж сестры предостерегал ее от общения с плохо одетыми детьми, по-видимому, детьми рабочих, и, таким образом, это предостережение находит свое продолжение в сновидении, но уже с иной целью — а именно с тем, чтобы уберечь ее от общения с мужчинами. В ответ пациентка молчит. На вопрос, был ли отец таким же длинным и худым, как и рабочий в сновидении (напрашивающийся в связи с разговором об отце, а также из-за явно проявляющейся проблемы инцеста), следует утвердительный ответ.

Уже само по себе, но особенно наглядно в контексте психической ситуации пациентки, толкование сновидения обнаруживает явное предостережение относительно мужчин и вместе с тем подтверждает нашу рабочую гипотезу о том, что заболевание девушки должно служить тому, чтобы защитить ее от мужчин. Соответственно, и сон и болезнь представляются проявлением предосторожности, чем и обусловливается психогенный характер заболевания. На этом ядре невроза, равно как и сновидения, которое, на мой взгляд, является знаком предвосхищения с целью обеспечить себе личное превосходство и выгоды, я хочу остановиться более подробно, используя данный материал. Нормальное человеческое мышление, а также его предпсихические (бессознательные) акты испытывают на себе давление защитной тенденции. Подобным же образом изображает психику Штейнтхаль — как органическую созидательную энергию, в высокой степени подчиняющуюся требованиям целесообразности. Авенариус и другие авторы тоже указывают на эмпирическую целесообразность человеческого мышления. Из последних работ отметим Файхингера (Философия “как если бы”, 1913), со взглядами которого я познакомился значительно позже того, как мною были проанализированы и описаны защитные тенденции и аранжировки. Кстати, им собран богатый материал, заимствованный также и у других авторов, отстаивающих аналогичные точки зрения. Клапаред же неоднократно пытался истолковать невротические симптомы как атавизм; его попытку, которую, как и попытку Ломброзо и учение фрейдовской школы, следует отмести как неудачную, поскольку в направлении наименьшего сопротивления всегда могут заново оживать возможности всех прошедших времен, независимо от ранее существовавших защитных образований. Понятие целесообразности включает в себя, однако, телеологию. Тем не менее оно ничего еще не говорит о способе и внутренней природе приспособления.

В соответствии с моим пониманием этой “целесообразности” совершенно очевидно, что господствующая тенденция психики определена существованием предосторожности, возвышающейся в качестве компенсаторной надстройки над органически обусловленным ощущением неуверенности в себе. Более мучительное ощущение неуверенности в себе и неполноценности у детей с неполноценными органами или с более выраженной относительной неполноценностью по отношению в своему окружению приводит к более тяжелым последствиям, к усилению защитных тенденций, крайняя степень которых влечет за собой в лучшем случае невротическую диспозицию, а то и психоз или самоубийство. Как мы помним, сестра нашей пациентки на стадии усилившегося чувства неполноценности, когда с пренебрежением была отвергнута ее любовь, совершила самоубийство. В психическом отношении это выражение ярости и мести, которое я считаю основополагающим для понимания суицидальной констелляции. В необычайную, заполняющую всю жизнь динамику в качестве усиливающей линии привнесен мужской протест, “как если бы” быть мужчиной означало быть уверенным в себе, полноценным.

Здесь пациентка рассказывает о борьбе, которую она вела с мастурбацией. Однако основной мотив этой борьбы заключался в том, что она опасалась стать из-за этого чувственной и пасть жертвой первого попавшегося мужчины. Таким образом, мы вновь приближаемся к нашему изначальному предположению, состоящему в том, что пациентка страдает боязнью мужчин и, чтобы надежно защититься, преувеличивает собственную чувственность, которая, несомненно, ни на йоту не отличается от нормальной, но в данном аранжированном состоянии не может быть верно оценена. Можно с уверенностью сказать, что пациента переоценивает свою чувственность, но мы будем остерегаться считать ее такой на самом деле. Она поступает как подкупленный судья, ее суждение о своей чувственности служит конечной цели защитить себя.

Уже начальные стадии этого анализа показывают, что пациентка ради своей собственной безопасности дискредитирует мужчину. “Все мужчины плохие — хотят подавить, осквернить, поработить женщину!”

На этом основывается предположение, что пациентка могла предпринимать множество типичных и нетипичных попыток, в целом направленных на то, чтобы при любых обстоятельствах казаться выше других, ликвидировать мнимые и реально существующие в нашем обществе привилегии мужчины, иначе говоря, благодаря соответствующим чертам характера, а иногда попыткам устроить путч лишить мужчину его преимуществ. В ее манерах поведения будут использоваться все средства социальной борьбы за эмансипацию женщины, только они будут искаженными, превращенными в нечто бессмысленное, детское и бесполезное. Эта индивидуальная борьба, так сказать, частное предприятие против мужских привилегий, будучи аналогом, предшественником и нередко спутницей огромной, бушующей социальной борьбы за равноправие женщины показывает, что она проистекает из чувства неполноценности, из желания быть равной мужчине и стремится добиться компенсации (см. Деннигес “Мемуары”).

Более или менее выраженные, будут встречаться следующие черты характера: упрямство, особенно по отношению к мужчине (в нашем случае по отношению к студенту), страх одиночества, робость, нередко замаскированная заносчивостью, антипатия к посещению какого-либо общества, явное или скрытое нежелание вступать в брак, презрение к мужчинам, но наряду с этим и стремление понравиться им, чтобы покорить, нерешительность и т. д. Невротические симптомы нашей пациентки занимают место черт характера. Ее заикание при разговоре возникло вместо робости; избегание общества и навязчивые мысли о том, что против нее замышляют недоброе, приводят ее к той же самой цели и проистекают из ощущения своей собственной враждебности к людям, из недостаточного чувства общности, а постоянное недоверие должно довершить построение самозащиты. Часто это приводит к несуразностям и нелепостям, к желаниям, чтобы все было по-другому, к необычайно сильному духу противоречия, что затрудняет контакты с пациентом. Врач, словно настоящий воспитатель, должен заниматься всеми этими чертами характера, и не потому, что пациент “переносит”, а потому что эти черты, если смотреть с социальных позиций, выражают все силы и стремления пациента, потому что антисоциальная установка пациента является причиной того, что он, круто обращаясь со всеми остальными, вынужден занять агрессивную позицию по отношению к ним.

Наряду с этим иногда встречаются мужские по форме попытки путча или выпады против мужчины, которые довольно часто приходится “расследовать” врачу. Их можно “перевести” следующим образом: “Нет, я не хочу подчиняться, я не хочу быть женщиной. Они не добьются у меня успеха. Они должны оказаться неправыми!” Или же появляются попытки поменяться ролями, распоряжаться во время лечения, поставить себя (буквально или фигурально) на место врача, возвыситься над ним. Так, пациентка, о которой говорилось выше, явилась однажды ко мне с сообщением, что за время лечения она стала еще более возбужденной. В другой раз она рассказала, что накануне впервые сходила на курсы стенографии и была ужасно взволнована. “Как никогда раньше!” После того, как я указал ей на то, что она настроена против меня, пациентка перестала сопротивляться. Не потому, что само сопротивление перестало существовать, а потому, что у нее сложилось впечатление, что я не воспринимаю всерьез подобные нападки и не собираюсь ее принижать.

При таких симптомах нетрудно было предугадать, что в этом настроении у пациентки возникнет установка, которая вызовет желание все перевернуть. “Как если бы” благодаря этому можно было избавиться от внешних проявлений женской сущности. Пациентке, о которой шла речь вначале, в таком расположении духа снилось, что все девочки стояли на голове. Толкование сновидения выявило желание быть мужчиной и уметь стоять на голове, как это часто делают мальчики, но по правилам поведения не положено делать девочкам. Это различие закрепляется “в качестве примера” и действует почти как символ. Весьма часто это приводит к отказу посещать врача и к просьбам о том, чтобы врач, наоборот, навещал пациента в его квартире. Но чаще всего тенденция к перевороту встречается в сновидениях в виде замены мужчины женщиной, причем одновременно проявляется тенденция к дискредитации, обозначенная в целях еще большей предосторожности с помощью символа гермафродитизма или мыслей о кастрации, которые, как показано мною, Фрейдом и другими авторами, встречаются чрезвычайно часто. Согласно Фрейду и его сторонникам, несомненно, менее важная сторона этих мыслей заключается в нервном потрясении, вызванном угрозой кастрации. Мною установлено, что в фантазии о кастрации выражают возможность превращения из мужчины в женщину и свидетельствуют о сомнении в своей половой роли. Сон нашей пациентки настолько хорошо иллюстрирует подобный ход мыслей, что может считаться учебным примером.

“Я была на приеме у отоларинголога. Из-за операции врача не было дома. Ассистентка удалила мне кость”.

При анализе этого сновидения, которое пациентке представляется совершенно безобидным, мы выясняем, что несколько лет назад она лечилась по поводу наростов в носовой полости. Врач был ей необычайно симпатичен. Этого ей оказалось достаточно для того, чтобы пуститься наутек. Связь этого воспоминания с предыдущим днем свидетельствует о явном отношении к моей персоне. В обход сложившемуся предубеждению пациентки против мужчин мне тоже удалось вызвать ее симпатии, и поэтому в сновидении дала о себе знать защитная тенденция, чтобы предостеречь пациентку относительно будущего. Ее “большая чувственность”, “животная похоть мужчины” — все это угрозы, от которых она заранее хочет защититься в сновидении. В действительности ассистентка не была врачом и никогда не оперировала. Во сне на должность врача назначается женщина. В контексте, однако, речь идет о превращении мужчины в женщину и о дальнейшем его обесценении до ассистентки. Это направляет наши мысли на проблему превращения. Отрезанная кость означает мужской половой орган. Поскольку пациентка сообщает это о себе сама, то можно предполагать, что, будучи ребенком, она верила в возможность превращения в женщину в результате кастрации — предположение, которое пациенткой отвергается. Многочисленные примеры научили меня тому, что эта теория полов и ее аналоги могут оставаться в предпсихическом состоянии, т. е. что имелись все условия для ее возникновения, но они не привели к осознанному суждению либо к вербализации (Уотсон). Во многих других случаях удается найти доказательство подобной осознанной фикции. Тот факт, что такие осознанные фикции встречаются часто, а также то обстоятельство, что пациенты, имеющие предпосылки к развитию этой фикции, ведут себя так, словно эта фантазия осознана и имеет под собой основания, позволяет сделать важный вывод, который должен звучать следующим образом: действенным в психике является не осознание, а чувство особой неполноценности и неуверенности в себе, изначально намечающее в предпсихике линии, которые затем могут оформиться в сознательное суждение, в фантазию, как только это становится необходимым (4). Если же чувство неполноценности основывается на ощущениях, которые расцениваются как женские, то в ведущей фикции, в тенденции невротика мы можем усмотреть компенсацию в форме мужского протеста.

Приведенное выше сновидение достаточно понятно, чтобы увидеть, что пациентка сожалеет о своей женской сущности (потере кости), не протестуя против того, что мужчина ее превосходит. Ее мужской протест придерживается личного идеала равенства: врач тоже должен превратиться в женщину. Тот, кто не придирается к словам, не увидит в этом желании разницы с ее потребностью быть мужчиной. Ведь устранение чувства неполноценности и является целью, к которой она стремится! А она достигает этого как благодаря возвышению своей персоны, так и в результате дискредитации более высоко оцениваемого мужчины.

Пока нам еще непонятно следующее место в сновидении: “Из-за операции врача не было дома”. На этот счет пациентка может сообщить только то, что о подобных визитах отоларинголога она никогда не слышала. В соответствии с направленностью сновидения это можно интерпретировать как устранение мужчины и его замену врачом-женщиной (по принципу: “Чтобы всем мужчинам пусто было!”).

Вряд ли можно было ошибиться еще в одном предположении. Приведенный выше ход мыслей с большой очевидностью указывает на возможность аранжировки гомосексуальности. Схема сновидения, а также психическая ситуация пациентки отчетливо демонстрируют ее склонность делать из мужчины женщину. В дальнейшем управление по этим линиям отступления перед мужчиной берут на себя воспоминания и впечатления мастурбационного характера из детских эротических игр с девочками.

В заключение хочу заметить, что у пациентки имеются воспоминания о том, как ее приезд был недоброжелательно воспринят старшей сестрой и матерью. В частности, старшая сестра обходилась с ней чрезвычайно сурово и между ними всегда были плохие отношения. Учитывая охарактеризованные выше линии отступления перед мужчиной, результатом этого должно быть то, что пациентка будет сопротивляться попыткам подчинить себя со стороны женщин. И в самом деле в течение всей жизни она стремилась превзойти девочек и женщин своего круга, а также сверх меры защищалась от попыток матери повлиять на нее. Относительно первичной, врожденной гомосексуальности в понимании ряда авторов нет никаких данных, равно как и во всех остальных случаях. Наоборот, отчетливо видно, как переживания и стремления пациентки навязывают ей эту “как бы” гомосексуальную позицию и, кроме того, вплоть до деталей ее детерминируют, не позволяя ей проявиться решительным образом.

Поэтому поведение пациентки будет восприниматься в некоторых направлениях как “искаженное”, отчасти даже как “извращенное”, ведь, руководствуясь фикцией равенства с мужчиной, она старается все или многое перевернуть, изменить, рассматривать искаженно. Но это стремление, которое при определенных обстоятельствах может появляться в виде бреда (5), является большей частью неосознанным и может быть вылечено только в том случае, если пациентке будет предоставлена возможность его понять, углубить свою интроспекцию. Эта возможность зависит от педагогического такта врача.

Пациентка случайно дает понять другим способом, что мы на верном пути. Ей приходит в голову мысль, что у нее была не такая уж полная антипатия к любовным отношениям. Главное только, чтобы было исключено все сексуальное. В этой формулировке тоже прорывается мужской протест.

В качестве дополнения пациентка, испытывая большие колебания, рассказывает, что симпатичный ей врач не раз ее целовал, чему она оказывала лишь слабое сопротивление. После того, как он насильно попытался заполучить ее поцелуй, а она нашла в себе силы сказать, что находит его поведение отвратительным, и надолго с ним распрощалась, ее недуги исчезли и почти три месяца пациентка прекрасно себя чувствовала. Затем произошла стычка со студентом, и вскоре после его, в сущности, банальной фразы, что она выдает себя не за ту, что есть на самом деле, появилась навязчивая мысль: ей нельзя ни с кем общаться, потому что она производит на всех неприятное впечатление. То, что пациентка так легко позволяла целовать себя врачу, на первый взгляд кажется удивительным и вроде бы противоречит предположению о мужском протесте. Однако опыт учит нас тому, что по-мужски хвастливая жажда завоеваний нередко прибегает к женским средствам, а полученный поцелуй и пробуждение любви могут приносить удовлетворение как доказательство своей власти. Правда, только до известной степени. В тот момент, когда партнер, прибегнув к силе, попытался показать свое превосходство, ей обязательно нужно было доказать, что она его выше.

По своей психологической структуре этот случай настолько типичен, что понятен, пожалуй, любому. Наверное, каждый знает, как еще не покоренный партнер, кажущийся недостижимым, может усилить “любовь”, тогда как открыто проявляемая симпатия, как правило, воспринимается негативно. Поэтому невротические девушки в любых отношениях с мужчиной в итоге будут терпеть неудачу из-за того, что в любви домогающегося их партнера им прежде всего бросается в глаза картина собственного подчиненного положения, любовная зависимость, что для них невыносимо. Легкая победа, полный триумф улаживает эту проблему. Улучшение самочувствия нашей пациентки легко понять, так как она торжествовала по поводу своей победы над врачом и над своими чувственными желаниями, расцениваемыми как женские. Когда девушка осталась в проигрыше в борьбе со студентом, а ему удалось отбить у нее даже подругу, она приписала его словам прежний смысл. Она боялась, что по ее поведению смогут догадаться о ее онанистических манипуляциях и “женской” чувственности. Слова студента звучали совершенно неопределенно — он видит, что она другая, чем кажется. И таким образом она с легкостью придала его словам свой смысл — что по ее лицу каждый может догадаться о ее чувственности и позволить себе нечто подобное тому, что сделал врач. Сама же она слишком слаба, чтобы защититься от мужчины и заблаговременно его приструнить.

Этому признанию, которое далось ей с большим трудом, предшествовало занятие, на котором она жаловалась на свое состояние и выражала сомнение в возможности излечения. Нетрудно было понять, что эти действия были направлены против меня. И столь же ясно было, что своим состоянием она пыталась защититься от меня, вырвавшего у нее признания в “своей слабости”. Таким образом, чтобы оставаться сильной по отношению ко мне, ей нужно было продемонстрировать свое ухудшившееся состояние, а на нынешней стадии лечения это уже означало, что у меня нет больше власти, я не могу оказать на нее влияния.

Я хочу вкратце показать, как страх мужчины тоже пытается “инвертировать”, в частности, ход мыслей: пусть мужчина боится. Для невротического восприятия пациентки эти мысли совпадают с аффективной волной “снизу вверх”. Это стремление к инверсии, иногда выражающееся в том, чтобы перевернуть все “вверх дном” — столы, кресла, коробки и тем самым восстать против логики фактов, встречается не только в неврозе, но и в психозе, прежде всего при паранойе и слабоумии. Психологически этому равнозначна известная негативистическая установка, которую всегда можно мысленно заменять лозунгом “Наоборот!”. Помимо этого, следует отметить, что у нашей пациентки проявлялись и другие мысли, известные нам по психозам, — ощущение, что ее видно насквозь, что каждый, находясь возле нее, испытывает неприятное чувство, что каждый может на нее воздействовать. Однако в отличие от психотических больных она знает о своей детской фикции, всякий раз настолько соотнося ее с реальностью, что впечатления о психозе не возникает. Стало быть, дело не в фикции, которая в нашем случае служит тому, чтобы сделать пациентку еще более осмотрительной, а в соотносительной слабости коррекционных путей, в отношении к логике.

Для защиты от своей женской слабости наша пациентка стремится еще больше усилить свою фикцию, вести себя так, как если бы она была мужчиной. Она всегда будет находить в корреляции своего коррекционного аппарата новую защиту и вести себя “разумно”. Тем самым мы сближаемся с точкой зрения Блейлера, который в качестве характерной черты шизофрении рассматривает “рыхлость ассоциаций”. С нашей точки зрения, для психоза характерна относительная неполноценность коррекционного аппарата, компенсаторных возможностей которого становится уже недостаточно, как только фантазирующий аппарат принимается за более тяжелую работу.

Несколько лет назад я наблюдал одного пациента со слабоумием. Однажды он показал на свору собак и с многозначительной миной сказал, что все это известные, прекрасные дамы, которых он всех назвал мне по именам. Он находился под влиянием страха женщин и защищался путем обесценивания обычно глубоко уважаемого женского пола, превратив их всех в собак, то есть сделав “все наоборот”. Его коррекционный аппарат был недостаточно сильным и не настолько соотносился с реальностью, чтобы, допустим, обратить это в шутку или воспринять как оскорбление. Компенсаторные возможности коррекционного аппарата оказались недостаточными по сравнению с мощной дискредитирующей тенденцией защитного аппарата.

Сновидение нашей пациентки, которое она увидела на следующий день после своего рассказа о поступке врача-отоларинголога, демонстрирует аналогичные психические побуждения.

“Я отправилась покупать шляпу. Когда я возвращалась домой, то увидела вдалеке собаку и очень испугалась. Но мне захотелось, чтобы она сама меня испугалась. Когда я подошла поближе, она на меня бросилась. Я усмирила ее и похлопала по спине. Затем я вернулась домой и легла на диван. Меня пришли навестить две кузины. Моя мать впустила их, нашла меня и сказала: “Вот она”. Мне было неприятно неожиданно очутиться в такой ситуации”.

Толкование выявляет недовольство по поводу своего рассказа, которым она поделилась со мной. Она должна быть настороже (6). Это усиление ее защитной тенденции. Ведь пациентка продемонстрировала передо мной свою слабость, оказалась побежденной, а я — собака — на нее набросился. То есть она воспринимает свое поражение в сексуально-символическом образе, который отнюдь нельзя понимать буквально. Но именно символическое выражение, которое она находит для своего “поражения”, для чувства “женской слабости” и которое при сравнении себя с другими, несомненно, заходит слишком далеко, защищает ее благодаря сделанному предупреждению, причем причиной самого этого символа является предостерегающая, защищающая тенденция. Таким образом, она принижает меня до собаки, причем следующей фразой она прямо указывает на то, каким путем она стремится “перевернуть” случившийся факт моего превосходства: “Мне захотелось, чтобы она сама меня испугалась!” Усталость и необходимость отдохнуть на диване она ощущала в первые дни лечения, когда возвращалась к себе домой. Эти симптомы явно были аранжированы, чтобы доказать себе, как сама пациентка случайно упомянула, что беседы со мной не успокаивали ее, а, наоборот, утомляли. Но, что значительно важнее, после операции на носовой полости у нее появилась тайна о враче, который ее при этом поцеловал, а я эту тайну у нее “вырвал”.

Обе кузины в то время были замужем. Раньше, когда они еще не были замужем, она с ними общалась. Затем, когда у них было свободное время, они стали приходить чаще, но не одни, а в сопровождении своей матери или тети. Ибо они считали неприличным ходить куда-либо без сопровождения. Она же ходит одна, например, ко мне на лечение, так же как одна ходила к врачу-отоларингологу, где с ней такое случилось. В сновидении она одна идет покупать шляпу. Ее последняя покупка шляпы происходила в обществе сварливой матери и очень ее раздосадовала, потому что мама жаловалась на постоянную трату денег. Усмирение собаки указывает на то, как однажды она утешала одного отверженного жениха в его горе. Стало быть, это тоже относится ко мне.

Проблему, которая решается в этом сновидении, можно обозначить так: “Должна ли я ходить одна или с мамой? Последнее малоприятно, поскольку мать всегда пытается подчинить меня себе. Но я не хочу подчиняться и хожу одна. Однако я боюсь мужчин и хочу попытаться поменять роли. Однажды я глубоко обидела мужчину, который хотел ко мне приблизиться. Я испугалась дальнейших шагов и оттолкнула его. И такой же страх я испытываю всякий раз, когда беседую с мужчиной. Но только так я впервые смогла дать ему почувствовать свое превосходство. Чем чаще я хожу к доктору, тем более слабой себя ощущаю. К тому же это еще и неприлично”. Из этого аранжированного превосходства проистекает ее стремление вести себя пристойно, которое при случае могло было бы быть использовано и против меня. И в самом деле спустя два дня она без каких-либо объяснений не явилась на лечение.

Короче говоря, ощущение собственной слабости проистекает из боязни мужчин и делает возможным только один способ коррекции — вести себя так, как если бы она была мужчиной. Однако на этом тернистом пути возникают большие противоречия, являющиеся следствием иррациональности ее фикции. Ведь в реальности к ней относятся как к женщине, и сама пациентка, как бы ни старалась, не способна вытеснить женские побуждения. Подчеркивание же своих женских побуждений является началом инверсии и осуществляет, так сказать, кислотную реакцию, переходящую затем в защитную тенденцию. Я не хочу быть женщиной, я хочу быть мужчиной! И она пробует делать это повсюду — и по отношению к другим девушкам, и по отношению к врачу. Но здесь ее защитная фикция должна быть нивелирована и приведена в соответствие с действительностью.

Продолжение лечения и в самом деле заключалось в наитруднейшей задаче, стоявшей перед врачом-невропатологом — привести пациента в такое расположение духа, в котором он мог бы стерпеть то, что им руководят. Пациентка появляется с дурным настроением, которое заметно по ее взгляду, и никак не реагирует на мой вопрос, что бы она хотела мне сегодня рассказать. Наконец, когда я указываю ей на то, что ее дурное настроение, должно быть, все еще связано с недружелюбным отношением ко мне, она отвечает: “Ну и что из этого?” Эти слова я слышу из ее уст не впервые. Она произнесла их, когда вместе с матерью приходила знакомиться со мной, точнее, когда мать при составлении истории болезни вставила критическое замечание, что дочь не любила прилагать стараний. Таким образом, я предполагаю, что пациентке удалось мысленно поставить меня на место матери, т. е. как в приведенном ранее сновидении, смотреть на меня так, как если бы я не был мужчиной. Это и есть цель ее намерений, и благодаря такой дискредитации моей персоны она приободряется. Кроме того, в этот же день она высказывает скрытые упреки в мой адрес из-за ухудшения своего состояния, причем настолько субъективного характера, что это явно бросается в глаза, а также с враждебными интонациями выражает мысли, что на некоторое время ей нужно отказаться от лечения. Легко понять, что все это направлено против меня, даже если сама пациентка такое осознанное намерение отрицает. Я делаю предварительное предположение, что это ее поведение является вынужденным ответом на ощущение собственной слабости, подчиненности, социальной включенности, кооперации. При этом сама собой выявляется связь с формой ее заболевания. Ощущения пациентки таковы, что в других, и прежде всего в мужчине, она чувствует более сильного, превосходящего, враждебного человека, потому что вследствие защитной тенденции и стремления к власти она изначально акцентировала свои собственные, в общем-то нормальные ощущения, односторонне их группировала и представляла их себе в виде пугала.

Для защиты от этой фикции (так как пациентка оценивает ее как женскую) она обращается тут к мужскому протесту, проявляющемуся, например, в ее негативном отношении ко мне. В механизме мужского протеста защитная тенденция продолжает действовать дальше и усиливает все ощущения превосходства и враждебности мужчины. Поэтому все ее первые воспоминания касались случаев, когда мужчина оказывался более сильным. Следовательно, психика пациентки находится под влиянием, так сказать, движения по восходящей, исходным пунктом которого является полная сил и энергии фикция: я подчиняюсь, то есть я слишком женственна, а желанной конечной целью является столь же сильная фикция: я должна вести себя так, как если бы была мужчиной, то есть я должна принизить мужчину, потому что я слишком женственна и в противном случае потерплю поражение. В рамках этих двух фикций разыгрывается невроз, а все преувеличения и акцентирования сохраняются благодаря защитной тенденции. Какие же жалобы были у пациентки? У нее было ощущение, что она производит на людей неприятное впечатление, что они недружелюбны по отношению к ней! Эта навязчивая мысль неизбежно вытекает из психической ситуации пациентки, ведь помимо того, что эта мысль явно выражает женскую фикцию пациентки и действует как предостережение, она вместе с тем предоставляет поле для деятельности и мужской фикции: теперь пациентка может отбросить свою женскую роль и по мере возможности следовать по мужской линии жизни, может вести себя так, как если бы была мужчиной и как ведет себя, например, по отношению к матери. Ведь мать — это единственный человек, с которым с момента своего заболевания она постоянно соприкасается и над которым властвует благодаря своему заболеванию, но мать еще и приводит ее в отчаяние. Свою собственную враждебность она с легкостью обнаруживает у других, ибо “несчастья боится тот, кто несчастен”. Следует обратить внимание на большой дефицит чувства общности.

Вспомним также, что этой навязчивой мысли предшествовало еще одно болезненное явление: заикание в разговоре, а также чрезмерная робость перед другими людьми. Это и в самом деле было первым актом проявившегося невроза пациентки, выражением ее повышенной напряженности по отношению к другим людям. Похоже, что при разговоре ей в основном хотелось защищаться — чтобы не потерпеть поражение и благодаря родственной заиканию системе по-прежнему быть способной постоянно демонстрировать себе защитную функцию своей фиктивной слабости. А из-за нападок лиц мужского пола, врача, родственников она вынуждена защищаться еще сильнее, защищаться с помощью мужского протеста — бороться или убегать. Именно в таком состоянии она и явилась ко мне, как явствует из всего изложенного выше. Анализ заикания позволяет выявить такую же динамику. Заикание пациентки представляет собой попытку лишить других их превосходства с помощью своего рода пассивного сопротивления, его причиной является углубленное чувство неполноценности, его упорно преследуемой целью — выслеживание, контроль и осторожный шпионаж за действиями партнера, причем одновременно возникает мысль с помощью такой мазохистической позиции добиться подчиняющего влияния на других людей. Далее: “Чего бы я только не достиг, если бы у меня не было заикания!” Таким образом эти пациенты в конечном счете находят утешение и при этом обходят стороной свою собственную чувствительность.

Мне известно, что некоторые читатели, знакомые с моими прежними работами, именно в этом пункте усмотрели большие сложности и задают вопрос, каким же это образом с помощью
женских средств человек может прийти к мужскому протесту. Аналогия с пассивным сопротивлением, возможно, тоже внесет разъяснение. При анализе такого образа действий часто обнаруживается, что “женские” и “мужские” линии практически совпадают по времени, создают компромисс, однако сохраняющаяся защитная тенденция придерживается своего движения вверх, не очень заметного для начинающего. Наиболее отчетливо это проявляется у типа Мессалины, когда поражение воспринимается как завоевание. Действительно ли так сложно это усвоить?

Вернемся опять к нашей пациентке. Мы можем теперь классифицировать течение ее мыслей, касающихся меня. Ее острые замечания, субъективно ухудшившееся самочувствие являются такими же выпадами против меня, как и угроза оставить лечение; первые больше напоминают ее нынешнее болезненное явление, последнее — предыдущее. Известен нам также и повод к усилению ее мужского протеста — ее податливость при лечении. Теперь пациентка рассказывает, что ей снился сон, но она знает только, что проснулась от крика.

Подобные отрывки из сновидений вполне годятся для толкования. Это похоже на то, как если бы благодаря широкой бреши был получен доступ к психике, не позволяющий, однако, врачу видеть дальнейшие детали. На мой вопрос, как же она закричала, пациентка рассказывает о воспоминании из своего детства. Будучи ребенком, она жутко кричала, если кто-то из детей или взрослых хотел ее обидеть. Однажды она оказалась запертой в подвале, при этом ее напугали, что там есть крысы. Она сильно кричала и у врача-отоларинголога. Я указываю на то, что подобная ситуация должна была быть и в сновидении, т. е. она кричала во сне под действием фикции, что нечто подобное должно произойти с ней в будущем.

Любое сновидение лучше всего начинать переводить со вступления: “Допустим, что…”. Об этом я уже давно рассказывал в своих небольших работах и теперь могу сделать более обстоятельные сообщения. При этом можно подтвердить ценность определенной части фрейдовской теории сновидений, а кое-что окажется второстепенным и ошибочным. Так, нельзя не подчеркнуть, что только работы Фрейда о содержании сновидения, о мыслях в сновидении и о значении предшествовавших событий дали возможность анализировать сновидения. Что же касается основной, по мнению Фрейда, функции сновидения — оживлять старые сексуальные желания из детского возраста и исполнять их в сновидении, то теперь, в настоящее время, от этой ведущей, ошибочной и не имеющей большого значения идеи следует отказаться. Она не была и не могла быть больше, чем вспомогательной величиной, которая, несмотря на свою внутреннюю противоречивость и несоответствие реальности, тем не менее мастерски справилась со своей задачей — подчинить сон упорядоченному мышлению. Сам по себе принцип исполнения желания был не более чем фикцией, и все же он удивительным образом оказался пригоден для того, чтобы в значительной мере продвинуться в понимании сновидения. То, что с точки зрения логики обозначение принципа исполнения желания вспомогательным приемом может показаться само собой разумеющимся, является еще одним ограничением такой абстракции, включая нереализованную часть желания, способную прерывать все душевные побуждения. Значит, надо только выяснить из отрывков мыслей лежащие за ними реальные или возможные побуждения, изменить при случае знак на противоположный, и данная идея будет фрагментом осуществленного желания. И тем не менее фрейдовские формулы позволили нам, неврологам, упорядочить и проследить материал сновидений. С их помощью удалось осуществить “вычислительный” подход (Файхингер). Возникшее вскоре противоречие, что акцент делался на старых переживаниях детства, которые “пробудились и высосали всю кровь” в результате аналогичных констелляций в настоящем (тогда как новое противоречие благодаря прошлому опыту конечно же должно было бы разрешиться в сновидении, как это доказала индивидуальная психология), выявило несостоятельность фрейдовской формулы и вынудило этого исследователя к новым фикциям (7). Наиболее близкой ему была мысль о фиксации детских инцестуозных отношений, которые, однако, ради этих целей должны были обобщиться и исказиться в форме грубой сексуальности. Последнее просто потому, что фикции сновидения нередко приходится иметь дело с сексуальными аналогиями, чтобы выразить другие отношения, существующие не только в детской, но и в гостиной.

Кроме того, как только фрейдовская формула сделала возможным “вычислительный подход”, именно благодаря этой формуле то, что в сновидении бросалось в глаза больше всего, оказалось затушеванным и варварским образом отодвинутым на задний план, — заботящееся, предусматривающее, защищающее, то, что создает и наполняет любое сновидение. Главная линия сновидения идет параллельно попытке защитить собственную ценность и личное превосходство. Тем самым мы уже дали соответствующее нашим воззрениям определение основного характера работы сновидений: человек, видящий сон, стремится обрести мужские линии и сообразно своему жизненному стилю подобно невротику и художнику защищается от зарождающегося чувства своего поражения. Его оценки мужского и женского проистекают из детства, они имеют индивидуальные различия, по-разному обоснованы и в силу своей противоречивости создают основу для главной фикции невротика. Движение мыслей сновидящего и невротика завершается в аналогиях, символах и прочих фикциях, в основе которых лежит противопоставление верха и низа, что равнозначно противопоставлению мужского и женского, причем всегда выражена направленность к верху, к мужскому протесту, аналогичная повороту тела, возвышению спящего.

Если мы применим теперь эти две категории, в соответствии с которыми должен направляться сон (ведущие образы, как говорит Клагес в своих “Принципах характерологии” [Лейпциг, 1910]), к этому крохотному фрагменту сновидения, к моторному выражению аффекта, которое становится понятным из рассуждений пациентки, то можем констатировать, во-первых, то, что пациентка опасается акта насилия, подобного тому, что испытала в детстве от одного мальчика, а совсем недавно во время лечения у врача-отоларинголога, во-вторых, то, что на это предвидение она реагирует подобно тому, как в детстве реагировала на унижение. Кроме того, следует также отметить, что пациентка сообщает об одном намеке, который она услышала от меня. То есть в разговоре, рассказывая о различии типов психической реакции у мужчины и женщины, я упомянул, что среди мужчин и женщин, одетых в женскую одежду, женщин, как правило, можно легко узнать по тому, как они будут вести себя при появлении мыши. Женщины будут прижимать свою одежду руками к ногам. Это упоминание вновь возвращается в приведенном выше воспоминании о заточении в подвале и крысах. Таким образом, психическим содержанием крика, как моторного выражения аффекта, является следующее высказывание: “Меня запрут, меня захотят покорить, меня унизят (подвал!), потому что я девушка!” А дальше как бы в виде самообороны и с учетом отношения к женской роли еще одно психическое содержание — мужской голос, который говорит ей: “Кричи! И тебя услышат, тебя не будут притеснять и оставят в покое!”

Если мы сопоставим оба этих мыслительных процесса, поддерживающих друг друга, с ее поведением по отношению ко мне, то обнаружим, что второй ход мысли воспроизведен абсолютно точно и явно связан со мной. Пациентка “кричит”, т. е. она враждебно ко мне относится, защищается от моего “превосходства” и заявляет, что хочет “быть свободной”, т. е. оставить лечение. Следовательно, первый ход мыслей — “Меня подавляют, меня принижают, меня держат под стражей” — должен быть представлен в забытой части сновидения. Когда я заявляю ей, что в сновидении должен был бы появиться я в качестве мужчины, который ее превосходит, это утверждение принимается без возражений. Пациентка продолжает сопротивляться, а объяснение, что из-за чрезмерной предосторожности она сконструировала себе ненужный устрашающий образ, в соответствии с которым она опасается, что окажется ниже меня и протестует против этого с помощью крика, оказало на нее лишь незначительное влияние.

Ее ощущение женской роли, возможность испытывать потребность в любви тоже явно преувеличено в целях самозащиты, ее либидо, от которого она хочет защититься, соответственно искажено. Пациентка ведет себя так, словно оказалась по сравнению со мной более слабой, и считает эту фикцию истиной, потому что благодаря этому, как ей кажется, защищаться проще всего. Теперь становится понятным, что означает ее стремление к инверсии. Пациентка хочет быть более сильной и опасается, как бы таким не оказался я.

К сожалению, мне не удалось удержать пациентку у себя больше, чем на несколько дней, что также говорит о тяжести ее недуга, о ее неподступности и неспособности к чисто человеческим контактам. Год спустя я у шал, что за границей ее состояние ухудшилось.

2 — Параноидный характер (вина другого человека) проявляется более отчетливо.

3 — В напряженных отношениях с людьми это переживание было для нее весьма кстати. Воспоминание о нем закрепилось, поскольку благодаря ему она получила возможность установить для себя дистанцию в вопросах любви. В дистанции же она нуждалась, чтобы избежать зависимости, поражения. Для нее было унижением, когда требовалось “жертвовать” собой, “служить” другим, что-то им отдавать, то есть проявлять дух солидарности.

4 — Подобным же образом это изложено также у Фуртмюллера и у Вильяма Штерна.

5 — Нельзя не признать родства этого случая с параноидной деменцией.

6 — Игра слов: auf der Hut sein означает “быть настороже”, “держать ухо востро”, die Hut — “шляпа”. — Прим. переводчика.

7 — Недавно Фрейд отказался от своей точки зрения и выдвинул на передний план “влечение к смерти”.

5. Исходный пункт к “инверсии” в сновидении одной маниакально-депрессивной больной

Пациентка с огромным честолюбием, желавшая одерживать победы только благодаря своей красоте, считавшая, что ей как красивой женщине ничего другого не нужно, оказалась в фазе депрессии, испугавшись лишиться своей красоты. Когда это произошло, проявилось постоянное соперничество по отношению к другим женщинам. Однажды она заметила, что ее подруга, которая была моложе, вызвала к себе симпатию в обществе. Ночью ей приснилось:

“Я и моя подруга сидим на лестнице, она вверху, я внизу. Я очень раздосадована”.

В досаде (депрессии) пациентки, равно как и в “положении внизу”, проявляется ее чувство неполноценности. Само собой разумеется, аффективное расстройство, которое уже не перерабатывается в сновидении, вынуждает к инверсии ситуации. В дальнейшем она по меньшей мере будет избегать общества, чтобы не допустить сравнения. Она увеличит “дистанцию к жизни”. Ее огорчение указывает еще на одно послабление — на обострение исчезавшей у нее депрессии. Против подруги же у нее возникнет затаенная обида, и она будет пытаться с помощью придирок, колкостей и причинения беспокойства “поставить лестницу на попа”.

Кернберг «ИДЕАЛИЗАЦИЯ И ЗРЕЛАЯ СЕКСУАЛЬНАЯ ЛЮБОВЬ»

 к 8 марта.

 

Балинт (1948), вслед за Фрейдом (1912), считает идеализацию “вовсе необязательной для благоприятных любовных отношений”. Он, в частности, соглашается с утверждением Фрейда о том, что во многих случаях идеализация не помогает, а, наоборот, препятствует развитию удовлетворяющих форм любви.

Дэвид (1971) и Шассге-Смиржель (1973), однако, подчеркивают огромную роль идеализации в отношениях любви. Они утверждают, что состояние любви обогащает Я и усиливает либидинальные компоненты, поскольку оно более всего наполняет идеальное Я, а также потому, что отношение возвеличивающего Я к объекту в этом случае воспроизводит оптимальные отношения между Я и Я-идеалом.

Ван дер Ваалс (1965) обращает внимание на одновременное увеличение объектной и нарциссической либидинальных составляющих в нормальной любви. Шассге-Смиржель считает, что в зрелой любви, в отличие от преходящей подростковой влюбленности, существует лимитированная проекция смягченного Я-идеала на идеализируемый объект любви с одновременным усилением нарциссического (Я) компонента от сексуального удовлетворения, которое дает любимый объект. Эти наблюдения совпадают и с моим мнением о том, что нормальная идеализация – это продвинутый уровень развития механизма, посредством которого мораль младенца и ребенка трансформируется в этическую систему взрослого человека. Идеализация, представленная таким образом, есть функция зрелых отношений любви, устанавливающая континуум между “романтической” юношеской и зрелой любовью. При нормальных условиях проецируется не Я-идеал, а идеалы, развивающиеся по мере структурного развития внутри Супер-Эго (включая Я-идеал).

Дэвид (1971) подчеркивает, как рано возникают у детей обоих полов эдиповы желания, интуитивные догадки о волнующих, удовлетворяющих и запретных отношениях, которые объединяют родителей и исключают ребенка. Ребенок жаждет волнующего запретного знания – особенно сексуального – как критического необходимого условия и составной части сексуальной любви. У обоих полов желания, зависть, ревность и любопытство в конце концов провоцируют активный поиск идеализированного эдипова объекта.

Как я указывал во второй главе, слияние страстно желаемого эротического удовлетворения и симбиотического слияния также включает сексуальную функцию ранней идеализации. Я ссылался на предположения Мельтцера и Вильямса (1988) о том, что идеализация поверхности тела матери является защитной функцией против фантазийной проекции агрессии на внутренность материнского тела. Это также напрямую отражает интеграцию любви к идеальному образу матери и самого раннего чувственного удовлетворения. Таким образом, самая ранняя, примитивная идеализация, характеризующаяся преобладанием процессов расщепления, отсоединяющих такую идеализацию от “абсолютно плохих” переживаний или переживаний преследования, сохраняет сексуальную направленность к идеализируемому объекту и предохраняет сексуальное возбуждение от подавления агрессивными импульсами.

Позднее идеализация, происходящая в контексте интегрированных или целостных объектных отношений и соответствующих способностей испытывать чувство вины, заботы, и тенденции к “исправлениям”, когда целостные объектные отношения достигнуты, способствуют интеграции сексуального возбуждения и эротического желания с идеализированным взглядом на объект любви и интеграции эротического желания с нежностью. Нежность, как мы видели, отражает способность к интеграции любви и агрессии в интернализованных объектных отношениях и включает элемент заботы по отношению к объекту любви, который должен быть защищен от опасной агрессии. Со временем ранняя идеализация тела любимого другого и поздняя идеализация целостной личности другого человека развивается в идеализацию системы ценностей объекта любви – идеализацию этических, культурных и эстетических ценностей – развитие, гарантирующее возможность романтической влюбленности.

Эти постепенные превращения процессов идеализации в контексте психологического развития также отражают превратности прохождения эдиповой стадии развития – первоначальные запреты на эротическое желание к эдипову объекту есть основная причина резкого защитного раскола между эротическим желанием и идеализированными объектными отношениями. Разворачивающиеся процессы идеализации в конечном итоге завершаются кульминацией – способностью вновь установить связь между эротическим желанием и романтической идеализацией этого же человека – и в то же время представляют интеграцию Супер-Эго на более высоком уровне, включая сложную способность к интеграции нежности и сексуальных чувств, что отражает преодоление эдипового конфликта. В формировании идентификации с ценностями объекта любви выход за пределы собственного Я эволюционирует от взаимоотношения пары к взаимоотношениям с их культурным уровнем и социальным положением. Переживания прошлого, настоящего и воображаемого будущего связываются через опыт сегодняшних отношений с объектом любви.

Статья. Джеральд Адлер «Одиночество и пограничная психопатология: отсылка к детскому развитию»

Биографическая справка

Джеральд Адлер окончил медицинский колледж Колумбийского Университета в Нью-Йорке, дальнейшее психиатрическое образование получил в Массачусетском Центре психического здоровья. В начале его профессионального пути большое влияние на него оказали Айвс Хендрик и Элвин Семрад. После окончания Психоаналитического института в Бостоне он стал обучающим психоаналитиком и опубликовал немало статей и книг по вопросам психологии и лечения пациентов с пограничным расстройством личности.

В процессе психоаналитической и сфокусированной на изменениях характера психотерапевтической работы с пациентами, страдающими пограничным расстройством личности, мы отметили у них ключевое переживание — чрезвычайно болезненное одиночество. Это эмоциональное состояние часто включает переживание внутренней пустоты наряду с нарастающей паникой и отчаянием; с течением времени у пациентов развивается сопутствующее чувство отчаянной безнадежности, связанное с представлением, что описанное эмоциональное состояние никогда не кончится. Место «пограничных» пациентов на шкале тяжести психических расстройств находится посередине, на одном полюсе оказываются лица с психотическими симптомами, а на другом — пациенты с невротическими переживаниями, и можно обнаружить, что лица, приближающиеся к психотическому полюсу, чаще и более интенсивно переживают описанное одиночество. Оно является серьезным препятствием при попытках установления диадных отношений, в том числе с психотерапевтами или аналитиками. Мы полагаем, что это переживание очень характерно для «пограничных» пациентов и представляет собой один из аспектов фундаментального дефекта личности, возникающего, вероятно, вследствие нарушения психического развития. По нашему мнению, наличие этого дефекта важно учитывать при обдумывании, каких изменений характера мы стремимся достичь в результате сфокусированной терапии.

Примечательной особенностью переживания «пограничным» пациентом одиночества является относительная или полная неспособность предаваться позитивным фантазиям о получении поддержки или удерживать в сознании образы поддерживающих людей, как из периода настоящего, так и из прошлого. Пациент нередко отмечает, что у него вообще отсутствуют фантазии, а иногда — они есть, но состоят из одних негативных воспоминаний и образов значимых людей, не оказывающих поддержки или разрывающих с ним отношения. Общей чертой этих двух видов переживаний является неспособность пациента даже в фантазии почувствовать себя рядом с фигурой, обеспечивающей его поддержкой. Мы наблюдали состояние одиночества в контексте терапевтического подхода, в котором использовались основные принципы психоанализа и психоаналитической терапии, то есть анализ переноса фантазий проходил в условиях терапевтического альянса и сопротивления. Этот метод лечения основан на обширном опыте психоанализа невротических пациентов, описанном во множестве литературных источников, а также в сравнительно недавно изданных работах Анны Фрейд, Кохута, Кернберга, Балинта, Гантрипа и Винникотта, подчеркивавших возможность распространения этого подхода на пациентов с более примитивными проблемами и состояниями Эго.

В этой статье речь идет об одиночестве, переживаемом «пограничными» пациентами, определяются проявления и подробно рассмотрены аффективные и когнитивные качества той линии развития, которая, видимо, играет важную роль в возникновении повышенной ранимости к невыносимому одиночеству или в приобретении свободы от него. Речь пойдет и о терапевтическом приложении наших теоретических выводов по этой проблеме.

За последнее десятилетие появилось много работ, содержащих различные точки зрения на пациентов, которым ставят диагноз так называемого «пограничного расстройства личности» или которых называют «пограничными». В своем исследовании Гринкер с соавт. (Grinker et al., 1968) описывают четыре группы этих пациентов в континууме от близких к психотическим до приближающихся к невротическим состояниям. Кернберг (Kernberg, 1967) подчеркивал стабильный аспект их личностной организации и детально описал ее качественные, генетические, структурные и динамические свойства. Одно из выдающихся открытий Кернберга состоит в описании важного механизма защиты — расщепления и причин его возникновения — неудовлетворительных объектных отношений на ранних этапах развития. Фрош (Frosch, 1970) особое внимание уделяет преходящим трудностям, возникающим у «пограничных» личностей с функцией проверки реальности и с ее восприятием. Чейс (Chase, 1966) подчеркивал весьма характерное для них чувство покинутости.

Эти исследования подтверждают наше мнение о «пограничных» пациентах как людях с относительно стабильной личностной организацией, отличающихся особой ранимостью в отношении чувств брошенности и одиночества, усиливающейся в контексте диадных отношений (Adier, 1972, 1973, 1975; Adier, Buie, 1972, Buie, Adier, 1972). Для облегчения или предотвращения одиночества у этих пациентов в диадных отношениях мобилизуется интенсивная потребность в физической близости, почти слияния с другим человеком, они требуют, чтобы их обнимали, кормили, ласкали; и неудовлетворение этой потребности вызывает ярость. Пограничные личности с исключительной чуткостью улавливают отвержение; к переживаемому ими латентному и хроническому одиночеству присоединяется одиночество, обусловленное деструктивными приступами ярости. Кроме того, они опасаются близости, к которой стремятся, отчасти потому, что слияние, которого они желают, влечет за собой угрозу взаимного уничтожения, а частично в силу страха перед неизбежностью своей деструктивной ярости. Они прибегают к примитивным механизмам психологической защиты — проекции, проективной идентификации, расщеплению и примитивной идеализации. В итоге сочетанного влияния этих факторов их отношения характеризуются нестабильностью. Пограничные личности превращают отношения в нереалистические, слишком интенсивные, авторитарные, хаотические и пугающие. При сфокусированной терапевтической работе с ними следует принимать во внимание сочетание ранимости, фрустрированных потребностей, страхов и механизмов психологической защиты.

Следует подчеркнуть, что «пограничный» пациент приходит к субъективному переживанию одиночества различными психодинамическим путями; каждый из них требует терапевтического внимания. Общепризнанными являются три пути:

(1) Ярость на объект, оказывающий поддержку, если он недостаточно доступен или неспособен к полному удовлетворению потребностей пациента, по напряжению и интенсивности может оказаться уничтожающей. В этих обстоятельствах пациент как бы «вышвыривает» психотерапевта из своего сознания.

(2) Временами потребность в опоре на кого-либо становится настолько сильной, что пограничная личность прибегает к наиболее примитивной, как назвал ее Мейсснер (Meissner, 1971), форме интернализации — инкорпорации, которая переживается как фантазии и побуждения к взаимному поглощению, пожиранию объекта поддержки или поедание им. Трудность инкорпоративной формы интернализации у лиц, осуществивших дифференциацию себя от объекта (чего достигают пограничные личности), состоит в том, что она переживается как грозящая утратой объекта и/или потерей своего я. В моменты наиболее сильных инкорпоративных желаний для сохранения себя и объекта пограничный пациент вынужден отдаляться от человека, в котором испытывает нужду. Однако он переживает защищающее психологическое расстояние, установленное им между собой и объектом, как невыносимую изоляцию и одиночество, от которых и произошло влечение к инкорпорации.

(3) Пограничные личности переживают горе как невыносимую скорбь, которая согласно данным Семрада (Semrad, 1969), является столь же непереносимой и для психотических больных. Подобно им, чтобы избежать скорби, пограничные личности прибегают к нелепому отрицанию; оно полностью удаляет из сознания все следы присутствия и интроекции утраченного объекта поддержки. В определенные моменты аналитической работы отсутствие психотерапевта чревато такой скорбью и может провоцировать описанное отрицание. Однако в результате отрицания появляется субъективное переживание одиночества.

Клинический и супервизорский опыт убедил нас, что у пограничных личностей существует четвертая, более фундаментальная детерминанта одиночества. Мы многократно сталкивались с состояниями одиночества, нередко невыносимыми для пациента и исполненными глубочайшей безнадежностью. В ходе исследования этих состояний в контексте адекватного терапевтического альянса пациенты рассказывали, что это особое одиночество было самым болезненным переживанием в их жизни, скорее воспринимавшимся в качестве первичной данности в личной истории. Например, одна пациентка, выразившая чувство невыносимого одиночества, отнесла его к своему раннему детскому опыту. Большую часть времени ее мать была неспособна к эмпатическому взаимодействию с дочерью. Она вспоминала, как, лежа в детской кроватке, испытывала отчаянное одиночество; но никого не звала, поскольку знала, что никто не придет. Примечательно, что в этом воспоминании не присутствовало имаго какого-либо человека, и не было надежды, что ей удастся кого-нибудь дозваться.

Концепция одиночества как отсутствия объекта поддержки или эмоциональной памяти о нем (интроекции) в недостаточной мере удостоилась внимания психоаналитиков и психотерапевтов, лечащих пациентов с пограничным расстройством личности. Причина может скрываться в отсутствии теоретических положений, признающих возможность этого феномена. В психоаналитической метапсихологии развитие личности рассматривается как процесс формирования, в ходе которого под влиянием взаимодействия с окружающими людьми происходит постепенное проявление, созревание или ограничение врожденных потенциальных возможностей. В традиционной метапсихологии концепция первичного нарциссизма (Freud, 1914), по-прежнему, занимает важное место, и считается, что ребенок обладает врожденной любовью к себе и уверенностью в праве на удовлетворение своих желаний и потребностей. В том же ключе написаны работы Кернберга (Kernberg, 1966; Kernberg, 1967; Kernberg, 1968). Он полагает, что в основном пограничная организация личности берет начало в недостаточном удовлетворении оральных потребностей («орального удовлетворения»). Оно вызывает ярость (а не одиночество), для преодоления которой приходится прибегать к «расщеплению». Точка зрения Кернберга и другие взгляды, сформулированные в сходном метапсихологическом контексте, допускают в любом из трех общепризнанных психодинамических путей приобретения опыта одиночества общий элемент: концепцию неудовлетворенного и разъяренного младенца, переживающего одиночество. Однако они не допускают четвертой возможности: одиночества, потенциально присущего всем младенцам, ибо в процессе обеспечения ресурсами, которые необходимы для психологического и телесного выживания, им приходится полагаться лишь на объекты. (В этом случае на карту ставится не только оральное удовлетворение, но и выживание.) Отсутствие поддержки со стороны объекта угрожает выживанию, а на психологическом уровне речь идет об отсутствии «заботливой среды» 2) (Winnicott, 1960a), которое дает толчок последовательности событий [описанной такими авторами, как Боулби (Bowlby, 1969) и чета Робертсон (Robertson, 1971), начинающейся с протеста и завершающейся отчуждением. Мы добавили бы, что в итоге, если описанная ситуация сохраняется слишком долго, возникает фундаментальное и хроническое одиночество. Как отмечалось, появление этого чувства определяется многими факторами, но предметом нашего исследования было именно фундаментальное одиночество. Если у младенца это чувство составит преобладающую часть опыта, то он окажется неспособным справиться с развитием либидинозной константности объектов (Fraiberg, 1969; A Freud, 1960), то есть, став взрослым, не сможет сохранить в себе чувство успокаивающего контакта с интроектами, дающими поддержку, поскольку внутренние объекты будут отличаться нестабильностью и легко исчезать в силу структурной регрессии. Временная утрата интроектов, обеспечивающих поддержку, вызывает аналогичное переживание одиночества, что и существенный недостаток «заботливой среды» в младенческом возрасте.

Теоретическая концепция четвертой формы одиночества интересует многих авторов. В настоящей статье мы не можем обсудить все исследования. Обратимся только к некоторым из них, принадлежащих перу Фрейберг (Fraiberg, 1969), Сандлер (Sandler, 1975), Пиаже (Piaget, 1937), Белла (Bell, 1970), Малер (Mahler, 1971), Малер с соавт. (Mahler et al., 1975), Боулби (Bowlby, 1969), четы Робертсон (Robertson, 1969, 1971), Толпина (Tolpin, 1971) и Винникотта (Winnicott, 1953; Winnicott, 1960a; Winnicott, 1960b), чтобы разобраться в предложенной ими теоретической концепции одиночества.

Мы сформулируем эту концепцию в качестве одного из аспектов особенностей аффективно-когнитивного развития по Фрейберг и Сандлеру. Фрейберг использовала шесть стадий развития сенсомоторного интеллекта по Пиаже (развития понимания объекта) для объяснения, каким образом у младенца формируется узнавание и запоминание своей матери. III — VI стадии развития по Пиаже касаются раннего развития способности к запоминанию. На III стадии (в возрасте 5-8 мес.) младенец не пытается отыскать игрушку, спрятанную за подушкой, даже если ее кладут туда у него на глазах. По-видимому, у него еще отсутствует память об объекте. На IV стадии (в возрасте 8-13 мес.) ребенок ищет спрятанную у него на глазах за каким-нибудь предметом игрушку. У него появляется способность к запоминанию объекта на несколько секунд. На V стадии (13-18 мес.) ребенок следит за игрушкой и может отыскать ее, если вначале ее поместить за одну подушку, а затем извлечь и спрятать за другую. Однако он должен видеть ее перемещение с одного места на другое. Если игрушку перепрятать таким образом, что он этого не заметит, то младенец не станет предпринимать усилий для ее поиска в каком-либо другом месте, кроме первого. Не видя изменений в положении объекта, он, очевидно, утрачивает его образ. Наконец, на VI стадии (с 18 мес.) ребенок продолжает поиски игрушки даже в том случае, если ее перепрятали незаметно. Пиаже делает вывод, что только по достижении VI стадии развития ребенок приобретает способность к устойчивому психическому отображению объекта, сохранению его в памяти как постоянно существующего, даже если объект исчезает из поля восприятия. На IV стадии (8-13 мес.) младенец способен узнавать объект, то есть следить за ним и доставать его, если тот спрятан у него на глазах. Однако ему предстоит пройти еще две стадии развития и повзрослеть по меньшей мере на пять месяцев для приобретения способности помнить о существовании игрушки даже в том случае, если ее не удается сразу отыскать там, где он ожидал ее найти, и в настоящий момент она, казалось бы, исчезла. По Фрейберг (Fraiberg, 1969), «в отсутствии перцептивных данных он способен извлечь из памяти образ отсутствующего объекта и отслеживать его» (p. 31). По времени это удивительное достижение совпадает с другими, такими, как развитие символического мышления, более сложной речи, отсроченное подражания другим людям и игра с использованием воображения.

Фрейберг ссылается на исследование Пиаже (Piaget, 1937), посвященное постоянству понятия объекта для описания двух видов памяти: памяти узнавания и памяти воспроизведения. Память младенца на IV стадии развития еще настолько неустойчива, что он не ищет игрушку, спрятанную под второй подушкой, даже если видел, как ее положили туда. Этот феномен Фрейберг называет памятью узнавания. Данный вид памяти позволяет узнать предъявленный объект и запомнить его на несколько секунд, но его образ не может быть воспроизведен без сенсорной помощи. По достижении VI стадии (завершающей сенсомоторное развитие) актуальное присутствие объекта или его недавнее наличие больше не является обязательным для того, чтобы ребенок смог вызвать его психический образ. Эту способность, присущую VI стадии, Фрейберг называет памятью воспроизведения. Как отмечает Сандлер (Sandler, 1975): «Только к концу сенсомоторной стадии развития, в возрасте 18 месяцев можно сказать, что мир ребенка приобрел постоянство, реальность и цельность вне зависимости от действий и непосредственного опыта субъекта» (p. 367). Экспериментальные данные Фрейберг, Сандлера и Пиаже расширяют представления Фрейда (Freud, 1925) о «способности вновь вызывать в сознании нечто ранее воспринятое, воспроизводя его при отсутствии внешнего объекта в виде представления», иными словами, о способности к памяти воспроизведения.

Используя эти положения для обсуждения темы матерей и младенцев, можно постулировать, что ребенок в полтора-два года, чувствующий одиночество и тревогу, если мать надолго покидает его, и обладающий памятью воспроизведения, способен использовать фантазию о матери или ее образ в качестве источника временного утешения. Младенец, обладающий лишь памятью узнавания, не в состоянии в своей фантазии вызвать образ матери в ее отсутствие. Вместо этого он начинает рыдать, и в силу эмпатии мы воспринимаем его плач как выражение беспомощности, покинутости и ярости. Для достижения устойчивого либидинозного постоянства объектов, по меньшей мере, требуется еще год или два. У младенца 18 месяцев оно является относительно хрупким и под влиянием стресса, вызванного длительной разлукой, легко утрачивается, по крайней мере на время. Более того, известно, что недавно приобретенные способности или «структуры» наиболее подвержены временной дезинтеграции. Поэтому у ребенка раннего возраста с полным основанием можно ожидать возникновения нарушений памяти воспроизведения, которые вызываются переживаниями, связанными с недостатком «хорошей материнской заботы» (Winnicott, 1960b).

Сегодня существуют свидетельства, что оптимальное развитие памяти узнавания и воспроизведения зависит от взаимодействия ребенка с окружающей средой, особенно от качества отношений с матерью. Результаты любопытного исследования Белла (Bell, 1970) позволяют предположить, что у детей, получающих наиболее благоприятный опыт материнской заботы: (1) понятие постоянства человека, например матери, развивается раньше, чем понятие постоянства объекта, например игрушки; и (2) наблюдается более раннее овладение постоянством понятий как людей, так и объектов. Напротив, у детей, матери которых проявляют отвергающее отношение, отмечалась тенденция к более раннему развитию постоянства понятий объектов, а не людей наряду с задержкой в достижении высшей стадии постоянства обоих видов понятий. Таким образом, аффективно-когнитивное развитие, то есть постоянство запоминания людей, можно отделить от собственно когнитивного развития, касающегося объектов, не требующих вложения либидо, но оба типа развития, по-видимому, связаны с опытом, полученным в диаде мать-младенец. Некоторые аспекты этих феноменов могут найти клиническое применение у взрослых пациентов, например, в работе с пограничными личностями, у которых иногда наблюдается преходящее нарушение памяти воспроизведения, касающееся психотерапевта, при сохранности памяти воспроизведения других областей жизни.

Формирование способности к памяти воспроизведения является одной из важнейших вех в развитии ребенка и весьма существенным шагом в становлении способности к автономии. С этого момента для обретения комфорта и поддержки он уже не полностью полагается на присутствие реальных людей. У него появляется некоторая способность к утешению и успокоению себя воспоминаниями и фантазиями о реальных людях и своем взаимодействии с ними. До развития памяти воспроизведения младенец использует иной метод получения утешения и успокоения, прибегая к переходным объектам (Winnicott, 1953), например, одеялу, помогающему почувствовать утешающие качества матери без обращения к ней самой. Толпин (Tolpin, 1971) описывает, как ребенок использует переходные объекты для воссоздания фигуры утешающей матери в возрасте, когда становится слишком взрослым, чтобы, как и прежде, в поисках успокоения прибегать к ее объятьям. Интересно и, по нашему мнению, очень важно, что младенцы начинают использовать переходные объекты приблизительно в возрасте шести месяцев и практически перестают прибегать к ним в конце второго года жизни. Начало обращения к переходным объектам примерно совпадает с IV стадией, то есть с появлением памяти узнавания; и обычно необходимость в них отпадает по достижении VI стадии, то есть с момента развития памяти воспроизведения. Можно сказать, что переходные объекты являются внешними стимуляторами, помогающими воссозданию некоторых общих с матерью качеств, например, мягкости. Младенцу, обладающему исключительно памятью узнавания, переходный объект необходим для активации и поддержания эмоционально заряженного воспоминания об утешающей матери. После появления памяти воспроизведения он больше не нуждается в переходном объекте, ибо воспоминания о матери и взаимодействии с ней становятся неотъемлемой частью ребенка. Можно сказать, что опыт использования переходного объекта хорошо запоминается на VI стадии развития. С этого момента ребенок равным образом способен к самоутешению, используя память воспроизведения либидинозно заряженных переживаний, касающихся людей, вещей и действий, в том числе, связанных с прежними переходными объектами. Однако для развития у ребенка памяти воспроизведения и способности к использованию переходных объектов в отношениях матери и ребенка необходимо поддерживать равновесие, которое является весьма шатким. «Достаточно хорошая мать», описанная в статье Винникотта (1960b), должна очень часто быть вместе с ребенком, чтобы он научился эффективному использованию переходного объекта, способствующему развитию памяти воспроизведения. Кроме того, в период неполного развития памяти воспроизведения адекватная поддержка и присутствие достаточно хорошей матери обеспечивает ребенку возможность использования переходного объекта для ее укрепления. Продуктивное развитие памяти воспроизведения и способности к использованию переходных объектов идут параллельно при формировании устойчивого постоянства понятий людей и объектов. В противном случае, при отсутствии или нарушении качественного материнского ухода за ребенком эта позитивная линия развития обращается вспять. У ребенка, подвергающегося чрезмерному стрессу вследствие полной или частичной материнской депривации, может наблюдаться весьма неустойчивое развитие памяти воспроизведения. Для него использование переходного объекта может превратиться в отчаянную и неэффективную попытку удержаться на виражах круто уходящей вниз спирали.

Мы обращаем особое внимание на память воспроизведения и узнавания и использование в процессе их формирования переходного объекта, ибо полагаем, что эта линия развития может играть существенную роль в возникновении серьезного дефекта развития, появляющегося у пограничных личностей, и, следовательно, может быть важным аспектом, который необходимо учитывать при выборе подхода к их лечению. Мы полагаем, что взрослые пациенты с пограничным расстройством личности страдают недоразвитием памяти воспроизведения в сфере аффективных объектных отношений, в которой под влиянием ряда стрессовых ситуаций у них происходит регресс до этапа памяти узнавания или более ранних стадий. Эти стрессовые ситуации часто в форме внезапной психической травмы связаны с утратой значимых людей, а также реальной или воображаемой потерей их поддержки. У этих ранимых личностей функциональную регрессию вызывает и длительная разлука.

В клинических условиях мы обнаружили, что у пациентов регрессия часто возникает в качестве реакции на ярость, переживаемую при реальной или воображаемой утрате отношений или адекватной поддержки. Обычно это переживание является важной предпосылкой декомпенсации состояния и ведет к интенсивным чувствам одиночества и паники. По нашему мнению, ярость в сочетании с ранимостью, обусловленной дефектом развития, ведет к нарушению формирования высших уровней памяти воспроизведения и регрессии до этапа памяти узнавания или более ранних стадий развития (например, стадии III), сопровождающейся одиночеством и паникой. В попытках определения видов ярости, наблюдающейся у взрослых пограничных личностей, для нас концептуально полезным стало обращение к опыту исследования детей четой Робертсон (Robertson, Robertson, 1969; Robertson, Robertson, 1971). В их работах освещаются описанные нами переживания: регрессия с уровня памяти воспроизведения до памяти узнавания и нарушение способности использования переходных объектов.

Фильм четы Робертсон (Robertson, Robertson, 1969) и комментарии к нему (Robertson, Robertson, 1971) касаются Джона, младенца 17 месяцев, который был оставлен матерью на девять дней в круглосуточных яслях на время родов второго ребенка. У Джона были хорошие, здоровые отношения с матерью. Персонал яслей, куда его поместили, неплохо заботился о детях, однако там не практиковалось, чтобы конкретный работник отвечал за ребенка. Сотрудники приходили и уходили в соответствии с графиком работы. Дети, постоянно находившиеся в учреждении, приспособились к этим условиям. Они хорошо научились справляться с агрессией, часто серьезной, посменно работающего персонала. Джон, привыкший к индивидуальному уходу матери, неоднократно предпринимал попытки привязаться к одному или другому сотруднику для получения необходимой последовательной индивидуальной заботы. Сменный персонал оказался неспособным удовлетворить потребности Джона, поскольку другие дети настойчиво предъявляли свои требования, отвлекая внимание, которое могло бы достаться ему. За девять дней Джон изменился. Вначале он из дружелюбного ребенка превратился в капризного, и каждый раз во время посещения отца пытался добиться возвращения домой. Далее он последовательно грустил, потом — сердился, и, наконец, замкнулся, стал безразличным, потерял аппетит и перестал откликаться на обращение людей, пытавшихся проявить участие. В отчаянии он обращался за утешением только к большому плюшевому мишке с мало удовлетворявшими результатами. На девятый день пришли родители, чтобы забрать его домой. Реакция Джона на их появление, по описанию четы Робертсон, была следующей:

«Приход матери вызвал у Джона бурную активность. Он стал биться, громко рыдая, украдкой взглянул на нее и отвернулся. Он несколько раз бросал на нее взгляды из-за плеча няни, после чего с отчаянным плачем отворачивался. Через несколько минут мать посадила его на колени, но Джон продолжал вырываться и кричать, выгибал спину, всеми силами пытаясь отстраниться. Наконец он вырвался и с плачем устремился к няне. Она немного успокоила его, дала воды и вернула матери. Он притих, прижался к ней, схватившись за мохнатое одеяльце, в которое его укутали, но, по-прежнему, не смотрел на мать.

Несколько минут спустя в комнату вошел отец, и Джон, вырвавшись из рук матери, устремился к нему. Он перестал рыдать и впервые прямо взглянул на мать. Это был долгий и внимательный взгляд. «Он никогда не смотрел на меня так», — сказала мать» (p. 293).

Несколько позже мы вернемся к истории Джона при обсуждении других аспектов поднятой темы. Но вначале обратимся к его переживаниям ярости и проясним связь, возможно существующую между ними и видами ярости взрослых пограничных личностей.

Обобщая литературу по детской психологии и попытки трактовки детских реакций ярости для объяснения сходных реакций взрослых пациентов, можно выделить два вида ярости на чувство покинутости: (1) ярость памяти узнавания и (2) диффузную примитивную ярость.

Ярость памяти узнавания возникает у ребенка, регрессировавшего за время длительного отсутствия матери до IV стадии сенсомоторного развития по Пиаже, которую Фрейберг назвал стадией памяти узнавания. Утрата реального присутствия матери ведет к ярости на нее, после чего исчезает ее утешающий образ. Если ее отсутствие становится более продолжительным, то ребенком овладевает тихое отчаяние. Когда, наконец, мать появляется, ее узнавание не приносит радости. Вместо этого, вновь активизируется ярость, вызванная чувством покинутости, которая связывается с ее образом. Ребенок ненавидит и отвергает ее, как это бывает у пограничных личностей; иногда он упорно игнорирует ее, как поступают шизоидные личности. Однако используя память узнавания, он сохраняет ее образ.

Диффузная примитивная ярость возникает у младенца, не достигшего IV стадии сенсомоторного развития, то есть не обладающего еще памятью узнавания. Этой ярости, несомненно, свойственна большая распространенность, она не ограничивается матерью; ее проявления доступны меньшему контролю, и одним из наиболее ярких ее компонентов является паника. Для излечения от травмы, вызвавшей столь глубокую регрессию, ребенок нуждается в постоянном присутствии матери из-за утраты по отношению к ней памяти узнавания, ему необходим длительный телесный и визуальный контакт с матерью для подтверждения того, что она существует. Конечно, ее присутствие очень долго будет вызывать у него диффузный гнев и отвержение, но постоянство присутствия и эмпатическая терпимость к гневу и отвержению являются необходимыми для достижения умиротворяющего душевного равновесия, чему способствует восстановление памяти узнавания и воспроизведения в отношении матери.

Мы полагаем, что длительная интенсивная ярость является основным фактором, который обусловливает углубление регрессии от ярости памяти узнавания до диффузной примитивной ярости. Младенец, переживающий ярость памяти узнавания, особенно если он видит мать или отца в течение мучительно краткого времени, способен испытывать постепенно нарастающую ярость, которую можно назвать разрушительной. Она уничтожает образы родителей в фантазии, так сказать, комкая и выбрасывая их прочь из внутреннего мира ребенка. Эти переживания существенно усиливают его чувство брошенности и еще больше нарушают память о родителях, то есть углубляют регрессию до III или более ранних стадий, погружая ребенка в отчаянное одиночество и панику.

Стадия ярости памяти узнавания относится к более высокому уровню развития, чем диффузная примитивная ярость. Испытывая ярость памяти узнавания, ребенок (или взрослый) способен активно вычеркивать образ значимого человека, на которого злится, несмотря на его узнавание. Кроме того, он может использовать защитный механизм идентификации с агрессором, гневно отвергая его за воображаемое или реальное отвержение, исходящее от значимого человека. В отличие от этого диффузная примитивная ярость, несомненно, является менее контролируемым, лишенным объекта паническим состоянием, не содержащим упомянутых защитных механизмов.

Рассматривая девятидневную разлуку Джона с матерью в контексте работ Пиаже, Фрейберг, Винникотта и Толпина, можно отметить, что у него в возрасте 17 месяцев уже была хорошо развита память воспроизведения. Однако, утрата матери на девять дней без адекватной замены вызвала регрессию, которую чета Робертсон (Robertson, Robertson, 1971) и Боулби (Bowlby, 1969) описывали, как движение от протеста к отчаянию и изоляции. После множества безуспешных попыток получения необходимой заботы от персонала яслей у него вначале возникли плач и приступы гнева, затем — уныние и, наконец, — замкнутость. Временами, отчаянно пытаясь получить опыт утешения, он обращался к большому плюшевому мишке. В свете описанных этапов развития мы считаем, что у Джона наблюдалась регрессия от почти сформированной памяти воспроизведения до более ранней стадии памяти узнавания, он полагался полностью только на переходный объект. Неспособность успокоиться при встрече с матерью и его внимательный взгляд на нее свидетельствуют о присутствии ярости памяти узнавания. Когда Джон узнал ее, ярость, проявлявшаяся и ранее, до регрессии на IV стадию развития, вырвалась наружу с полной силой: он посмотрел на нее «долгим и внимательным» взглядом, затем решительно отвернулся и схватился за одеяло. По-видимому, переживание ярости памяти узнавания включало ее активное избегание и идентификацию с агрессором. Ее же он продолжал проявлять в форме замкнутости и приступов гнева еще несколько недель по возвращении домой. В статье четы Робертсон Джон противопоставляется другим сверстникам, временно находившимся в детских домах семейного типа, где их потребности понимали и удовлетворяли; поэтому у них проявления регрессивного поведения были незначительными.

Уязвимость детей в связи с недостаточностью «хорошей» материнской заботы отмечается не только на первом, но и втором году жизни и, возможно, в более позднем возрасте. Для пациентов с пограничным расстройством личности особое значение имеет развитие на втором году жизни, оно отчасти определяет степень выраженности психических нарушений и уязвимости к внешним факторам (Mahler,1971; Mahler et al. 1975; Adler, 1975; Masterson, 1976).

Вклад Малер в исследование раннего детского развития особенно ясно демонстрирует сенситивность детей младшего возраста к недостаточности или отсутствию материнской заботы. Она описывает важные психологические изменения, возникающие в этих условиях у ребенка примерно в возрасте 15 месяцев. Дети, которых она исследовала, ранее были способны к уверенному и живому изучению окружающей среды и возвращались к матери только при возникновении потребности в пище, утешении или «эмоциональной подпитке» в силу упадка сил или усталости. В этом возрасте вполне умелое передвижение позволяет ребенку отходить от матери довольно далеко, а остальные навыки помогают обходиться без некоторых ее услуг. По достижении VI стадии сенсомоторного развития не только устанавливается постоянство объекта и память воспроизведения, но и возникает понимание своей психологической отдельности от матери. Эти новые навыки, которые Малер назвала индивидуацией неизбежно приводят к той степени отделения от матери, которую ребенку трудно перенести. В поведении он попеременно стойко отстаивает независимость или льнет к матери, а при ее отсутствии проявляет беспокойство. Временами он требует магического удовлетворения своих потребностей. Малер назвала возраст 15-25 месяцев субфазой восстановления.  В это время ребенок отличается наибольшей сенситивностью к физическому и эмоциональному присутствию матери, ему трудно расстаться с ней, особенно учитывая легкость, с которой он уходил от нее своей нетвердой походкой на исследование неизведанного мира в предыдущей, по Малер, субфазе упражнения.  В период субфазы восстановления гибкий эмпатический отклик матери сталкивается с многочисленными, разнообразными и часто противоречивыми потребностями ребенка, и дети на этой стадии развития наиболее сенситивны к неадекватным в смысле эмпатии реакциям матери. Если рассмотреть случай 17-месячного Джона в свете наблюдений Малер, то можно предположить, что он утратил мать в начале субфазы установления отношений, когда особенно нуждался в ее эмпатической отзывчивости. Факт возникновения разлуки с ней на этой стадии развития отчасти объясняет болезненную интенсивность его реакции и регрессии, несмотря на разлуку всего в девять дней. Осуществленный обзор работ Пиаже, Фрейберг, Белла, Малер и Робертсон позволяет предположить, что хроническая уязвимость к потере поддерживающих людей и патологическая потребность в заботе у взрослых могут являться результатом травматического опыта в раннем детстве. Робертсоны наблюдали за развитием Джона несколько лет, и в отчете о проведенных исследованиях (Robertson, Robertson, 1971) они отметили, что у мальчика некоторое время сохранялась реакция отвержения на родителей и периодически возникали деструктивные вспышки гневливой требовательности. Когда миссис Робертсон посещала семью для сбора информации, регрессивное поведение проявлялось наиболее ярко. Довольно долго наблюдались раздражительность и чрезмерная сенситивность к разлуке с матерью. Согласно наблюдениям, в четыре с половиной года Джон был веселым и живым ребенком, но у него сохранялись опасения потери матери и с промежутком в несколько месяцев возникали не спровоцированные приступы агрессии по отношению к ней. Изучив эти данные, Анна Фрейд (Freud A., 1969) пришла к выводу, что расставания, которые взрослому кажутся незначительными, для ребенка могут стать психической травмой и вызвать хроническую чрезмерную уязвимость. Особенно если они совпадают с критическими периодами в развитии ребенка, когда он лишается поддержки взрослых, доступных в качестве эмпатических заместителей «достаточно хорошей матери».

Случай Джона демонстрирует влияние острой травматической утраты. По нашему мнению, очевидно, что и подострые травмы наряду с хроническим недостатком качественной материнской заботы способны оказать аналогичное воздействие на развитие ребенка. Наш клинический опыт позволяет предположить, что именно хронический дефицит качественной заботы в процессе ранней индивидуации ребенка, то есть на втором году жизни, приводит к возникновению психопатологической констелляции, называемой у взрослых пограничным расстройством личности.

Мы подробно описали уязвимые стороны пограничной личности в силу убеждения, что их присутствие следует учитывать в любом плане терапевтической работы, в том числе, естественно, при обсуждении процесса изменений, на которые мы рассчитываем в результате психотерапии. Конечно, мы вполне осознаем, что нам пришлось прибегнуть к чрезмерному упрощению весьма сложной области, содержащей немало аспектов, которые могут оказать влияние на наши представления.

Эту сложность иллюстрируют выдающиеся работы Отто Кернберга (Kernberg, 1966; Kernberg, 1967; Kernberg, 1968). Он внес ясность в довольно запутанную тему, предложив стройную многомерную теорию пограничной личностной организации. Его определения таких механизмов защиты, как расщепление, проективная идентификация, примитивная идеализация, всемогущество и обесценивание, которые являются основными у пограничных личностей, могут добавить еще одно измерение к нашей концепции памяти воспроизведения. Как указывает Кернберг, механизм расщепления разъединяет либидинозные аффекты, образы я и объектов от агрессивных. Используя концепцию расщепления для прояснения пути развития памяти узнавания и воспроизведения, можно постулировать, что воспоминания ребенка далеко не всегда являются чистыми и точными отображениями, например, матери. Его восприятия всегда окрашены позитивными или негативными эмоциями и переживаниями, которые являются частью воспоминаний. Поэтому, исследуя линию развития памяти воспроизведения, стоит задуматься о том, каким образом согласуются между собой позитивно и негативно заряженные воспоминания, вырастающие на основе расщепления, проекции и проективной идентификации. Высший уровень развития памяти воспроизведения должен предполагать синтез позитивных и негативных эмоций и воспоминаний о родителе как человеке, которого ребенок одновременно любит и ненавидит, но поддерживает либидинозную привязанность к нему в реальных, устойчивых отношениях. Способность к сохранению либидинозной привязанности к объекту в условиях фрустрации (определенная Анной Фрейд как постоянство объекта — Freud A., 1960), зависит от способности к внутреннему синтезу. Зрелая память воспроизведения матери подразумевает такое воспоминание о ней, в котором любимый и ненавидимый образы синтезируются в один, ясный и незабываемый образ, функционирующий как внутренний источник поддержки; иными словами, после полного развития памяти воспроизведения расщепление перестает быть основным механизмом психологической защиты.

Прикладное значение для психотерапии

Переходя к клиническому использованию изложенных положений, следует еще раз подчеркнуть, что одиночество часто является основным переживанием у пограничных пациентов. Обычно оно постепенно выявляется в процессе переноса, если пациент не обращается к нам в состоянии столь глубокой регрессии, когда уже переживает панику одиночества. Обычно он осознает чувства одиночества по мере того, как убеждается, что терапевт является хорошей поддержкой или утешителем. Для этого терапевту не приходится предпринимать специальных усилий, поскольку пациент чувствует, что способность к надежной поддержке присуща его личности. Поэтому в отношении терапевта он несколько уменьшает защитную дистанцию, которую различными путями поддерживает с окружающими в других отношениях. Поскольку пациент нуждается в них, а иногда надеется, что стоит рискнуть, он позволяет себе положиться на терапевта и получить утешающую и заботливую поддержку. После первой попытки он обращает внимание на силу ощущаемой им потребности в поддержке, равной степени уязвимости в отношении чувства покинутости. В силу разочарования неспособностью исполнения терапевтом неуклонно возрастающих в процессе лечения желаний пациенты в различной степени начинают ощущать эту потребность как неодолимую и недоступную контролю. Вначале она обычно проявляется как неопределенное безрадостное чувство, связанное с нехваткой чего-то в жизни в промежутках между сеансами психотерапии. В конечном счете она перерастает в эпизоды внутренней и внешней опустошенности, которую называют одиночеством. Этим эпизодам предшествует и их сопровождает ярость, иногда неосознаваемая и потому невыразимая словами. Когда переживание одиночества становится интенсивным и сопровождается осознанной и бессознательной яростью, оно вызывает панику. Наш опыт показывает, что почти всегда основную роль в усилении переживания одиночества играет пребывание вдали от терапевта; оно достигает неконтролируемой силы, поскольку пациент не в состоянии вспомнить успокаивающий аффективный опыт пребывания рядом с ним, особенно по мере нарастания гнева. Иногда он даже не может вспомнить, как выглядит терапевт. Мы бы сказали, что он ведет себя таким образом, будто полностью утратил память воспроизведения в этой сфере жизни.

Задача терапии состоит в обеспечении пациента длительным межличностным опытом, позволяющим развить устойчивую память воспроизведения заботливых, поддерживающих отношений с терапевтом. Чтобы пациент смог понять пугающие переживания и разумно воспользоваться помощью терапевта, ему необходимы прояснение, интерпретация и изредка — конфронтация (Buie, Adler, 1972). Терапевт должен обеспечить пациента адекватной поддержкой, при которой переживание одиночества останется в границах терпимости во время исследования других глубинных проблем, например, ярости. Нередко необходимы краткие телефонные беседы, помогающие восстановлению изменяющей пациенту способности к воспроизведению. Иногда пациент неоднократно в течение дня звонит терапевту исключительно для подтверждения на чувственном уровне факта существования заботящегося о нем лица. При более полном отказе памяти воспроизведения необходимо назначать дополнительные встречи. Если нарушения памяти являются глубокими и продолжительными, показана госпитализация и увеличение числа сеансов психотерапии.

Как уже отмечалось, интенсивная ярость, часто охватывающая пациента с пограничным расстройством личности, усугубляет регрессию и ведет к возникновению чувства одиночества. В клинической ситуации терапевту необходимо постоянно проводить оценку способности пациента переносить ярость до того, как неизбежно появится регрессия в направлении уровня памяти узнавания или более ранних этапов развития. Деятельность терапевта по констатации этих феноменов, прояснению значения и усугубляющих факторов ярости и выражению осознаваемого материала понятным языком, на котором может обсуждать свои проблемы пациент, одновременно демонстрирует его доступность, заботу и подтверждает его существование как человека, которого пациенту не удалось уничтожить (Winnicott, 1969; Adler, 1975). Повторная эмпатическая оценка терапевтом своей потребности в прояснении вопросов, касающихся ярости пациента, с одновременной демонстрацией собственного выживания и существования подкрепляет неустойчивую способность пациента к узнаванию и воспроизведению. Если работа терапевта в этих областях окажется недостаточной, может потребоваться госпитализация для преодоления периодически возникающей у пациента глубокой регрессии, приводящей к отчаянному одиночеству.

В 1974 году в докладе на симпозиуме молодых ученых по психотерапии Бьюи описал процесс лечения мужчины с пограничным расстройством личности. Некоторые детали этого случая можно привести в качестве иллюстрации утраты способности к узнаванию и воспроизведению у лиц с этим нарушением. В анамнезе у пациента, начиная с полутора лет, отмечались частые разлуки с матерью длительностью от нескольких недель до месяцев. Всякий раз, когда ей почему-либо было неудобно присматривать за сыном, она отсылала его к родственнице, в другой штат. Более того, находясь с ребенком, она отличалась эмоциональной нестабильностью, а родственница, с которой он периодически жил, не проявляла к нему особой привязанности. В раннем подростковом возрасте и позднее ему периодически удавалось добиваться эмоциональной близости матери, в основном путем удовлетворения ее нарцисстических потребностей. После отъезда на учебу в колледж у него возникла депрессия. Она превратилась в панику, когда он внезапно обнаружил, что не в состоянии вспомнить лицо матери (мы бы сказали, что он утратил способность к воспроизведению образа матери и, возможно, прибег к защитному механизму избегания, чтобы не думать о ней и своей ярости). Панику усилило чувство одиночества, и он обратился за помощью в студенческую клинику. В течение трех лет он проходил директивную психотерапию, направленную на упрочение Эго. Он излечился от эмоциональных нарушений, однако работа с проблемами одиночества, которое он испытывал, не проводилась. Терапевт пресекал любые проявления зависимости. После окончания колледжа несколько лет он успешно работал в другом городе и затем вернулся для продолжения образования. Оказалось, что ранее лечивший его терапевт уехал, и у пациента возникло связанное с его отъездом депрессивное состояние, сопровождавшееся отчаянием, гневом и суицидальными мыслями. Он вновь обратился за психотерапевтической помощью, и на этот раз его лечили с учетом приведенных выше рекомендаций. Два года он сражался с недостаточностью памяти воспроизведения, усиливавшейся по мере проявления в процессе психотерапии гнева. Все чаще ему казалось, что терапевта за пределами сеансов психотерапии не существует. Для преодоления опустошенности и паники, переживая нестерпимое одиночество, он стал предаваться пьянству и сексуальным эксцессам. Трудности, возникавшие при запоминании образа психотерапевта, подвергались неоднократному обсуждению и прояснению, пациенту предложили использовать телефонные звонки и дополнительные сеансы. Он воспользовался этой помощью и стал лучше справляться с одиночеством, мысленно восстанавливая чувственное присутствие терапевта, которого продолжал помнить между сеансами.

Существуют и иные психотерапевтические способы помощи пограничной личности, обеспечивающие сохранение контакта с аффективным воспоминанием о психотерапевте при разлуке с ним. С учетом регрессии наиболее эффективно использование переходного объекта, важного для ребенка в период между осознанием своей отдельности от матери и научением пользоваться памятью воспроизведения в качестве способа сохранения чувства ее заботливого присутствия. Переходные объекты, напоминающие о терапевте, в частности, номер его телефона, записанный на листке бумаге, сделанный им подарок (например, книга) или ежемесячный счет об оплате сеансов (иногда пациенты носят его в кошельке неделями) являются полезными в моменты отчаяния. Если терапевт уезжает в отпуск, пациента можно снабдить временным адресом и номером телефона, который он использует обычно не для непосредственного контакта, а для активации воспоминаний о терапевте на время его отсутствия, подобно тому, как младенец, обладающий исключительно способностью к узнаванию, обращается к одеялу для сохранения воспоминаний о прикосновениях матери. Флеминг (Fleming, 1975) пишет о ретроспективно полученных данных относительно ситуации, когда совет пациенту следить за своими мыслями при переживании тревоги, обусловленной разлукой в выходные дни, помогал ему вызывать в памяти образ терапевта. Нам известно немало пациентов, которые по собственной инициативе вели дневники о ходе лечения. Делая записи, они активизировали чувства, связанные с пребыванием рядом терапевта.

Еще на несколько мгновений отвлечемся от больного, о котором идет речь, и вспомним о пациентах с пограничным расстройством личности, которые утрачивают не только способность к воспроизведению, но и навыки узнавания. Описанный пациент всегда узнавал терапевта, услышав его голос или увидев его, то есть, мог восстанавливать аффективную память узнавания и ощущение поддержки с его стороны. Некоторые пациенты регрессируют столь глубоко, что, и находясь рядом с терапевтом, не в состоянии почувствовать, то есть «вспомнить», его поддерживающее присутствие, причем они вполне способны к идентификации его как человека. Одно из наших наблюдений состоит в том, что, когда мы занимались «пограничным» пациентом во время отпуска коллеги, наша основная, а иногда единственная задача состояла в оказании ему помощи по сохранению способности к воспроизведению образа отсутствующего терапевта путем обсуждения деталей их взаимодействия.

Возвратимся к нашему пациенту. Мы еще не коснулись роли ярости в его терапии. Она существенно усложняла использование им способностей к узнаванию и воспроизведению. Испытывая умеренную хроническую депрессию, пациент в течение довольно длительного времени вне условий терапии стабильно регулировал свою жизнь. Как-то в ходе одного из сеансов он внезапно почувствовал прилив ярости, проявившейся в виде леденящей и отвергающей злости на терапевта. Эта ярость настолько усилила одиночество, что он видел себя безнадежно заблудившимся в огромной пустыне. Проблема состояла в том, что ярость, по всей видимости, уничтожала аффективную память о терапевте. Во время приступов он не смел взглянуть на терапевта, поскольку чувствовал, будто от его взгляда голова последнего, как стеклянная, разлетается на куски. Вне терапевтических сеансов у него возникла склонность к регрессии до уровня диффузной примитивной ярости. Ощущая, будто терапевт больше не существует, он предавался опасной сексуальной практике, помогавшей разрядке ярости и изысканию временных замещающих ресурсов. Однажды в состоянии диффузной ярости он напился, но не настолько, чтобы полностью утратить контроль над своими действиями, сел за руль машины и, управляя ею, намеренно нарушал все правила движения, а затем врезался в железное ограждение моста. Он предельно ясно осознавал интенсивность и диффузность своей ярости, а также ее связь с полной неспособностью почувствовать, что терапевт на самом деле существует.

При терапевтической работе с яростью памяти узнавания и диффузной примитивной яростью используют прояснение, интерпретацию и конфронтацию наряду с предложениями дополнительной поддержки, о которых уже говорилось. Если эти меры оказываются неэффективными, показано стационарное лечение, по крайней мере до временного ослабления ярости.

Фрош и Чейз (1970; 1966) полагают, что при лечении пациентов с пограничным расстройством личности помощь в осознании и исследовании ярости является весьма полезной. Мы согласны с тем, что пациенту важно показать способность терапевта оставаться в живых, несмотря на действие его ярости (Adler, 1973, 1975; Buie, Adler, 1972). Эта демонстрация, видимо, действительно необходима для приобретения пациентом, по словам Винникотта (Winnicott, 1969), способности «использования объекта». Вместе с тем необходимость осознания и анализа пограничной личностью ярости, по нашему мнению, обусловлена тем, что пациент и терапевтические отношения существуют, несмотря на ярость, достаточно долго, и пациенту удается приобрести стабильный навык полноценного использования развившейся способности воспроизведения отношений эмоциональной поддержки в терапевтической ситуации. Мы полагаем, что сразу после преодоления факторов, обусловивших фиксацию или регрессию, будь то у ребенка или взрослого, мобилизуется в направлении созревания присущая с рождения линия развития, ведущая к формированию памяти воспроизведения. Пациенту со слишком высоким уровнем развития, чтобы его можно было назвать пограничным, требуется лишь достаточное время и поддерживающие, обеспечивающие инсайт отношения для появления у него способности исправления основного для его психического расстройства дефекта. Один пациент, почувствовав в ходе терапии полноценную поддержку, описал свои переживания следующим образом: «Брошенный ребенок получил должное». Он имел в виду, что ему оказывали помощь и поддержку достаточно долгое время, пока он неоднократно переживал с терапевтом прежние эмоциональные проблемы; в ходе терапии применялся реконструктивный поход, направленный на достижение инсайтов.

Говоря о неоднократной проработке вторичного гнева, возникающего в ходе психотерапии в силу неизбежной фрустрации, можно добавить, что накопление положительных воспоминаний о поддерживающем психотерапевте создает благоприятный терапевтический круг. С каждым новым позитивным эпизодом слабеет основная причина гнева на терапевта и уменьшается его давление на память узнавания и воспроизведения, ведущее к регрессии.

Теория памяти узнавания-воспроизведения может оказаться полезной для определения различных аспектов процесса изменений при психотерапии. Ее можно использовать при обозначении основной задачи терапевтической работы: помощи пациенту, пребывающему на относительно примитивном уровне развития, в приобретении устойчивого навыка использования памяти воспроизведения, более устойчивой к регрессии. После формирования устойчивой способности к аффективной памяти воспроизведения пациент переходит на более высокий уровень развития, достигая невротического спектра проблем. Превратности терапевтического процесса могут привести к переходу пациента из континуума пограничного расстройства личности в континуум нарциссического характера. У этих лиц способность к стабильному зеркальному или идеализирующему переносу (Kohut, 1971) подразумевает неплохо развитую аффективную память воспроизведения некоторых аспектов психотерапевта и отношений с ним между сеансами.

Пациенты с нарушениями, относящимися к нарциссическому спектру расстройств личности, могут использовать безопасность терапевтической поддерживающей обстановки и позволять себе переживание зеркального или идеализирующего переноса с различной степенью слияния с терапевтом. Способность к воспроизведению некоторых аспектов психотерапевта между сеансами позволяет продлевать существование относительно стабильных лечебных условий. В отличие от этого ущербная память воспроизведения у пациента с пограничным расстройством личности приводит к ярким переживаниям в ходе лечения, когда пугающее отчаяние, одиночество и ярость могут грозить потенциальной опасностью для пациента и продолжения лечения.

Путь развития умения комфортного пребывания наедине с собой включает растущую способность к фантазиям (осознанным и бессознательным) о позитивном опыте отношений со значимыми людьми и навык обращения к ним в стрессовых ситуациях, например, перед лицом воображаемой или реальной потери или унижения.

Мы наблюдали существенные изменения состояния пациентов с пограничным расстройством личности по мере укрепления памяти воспроизведения. Пациенты, которые вначале испытывали по отношению к родителям испепеляющую ярость без каких-либо теплых чувств, постепенно начинали с грустью вспоминать совместный опыт, например, общение с матерью. Грусть может появляться после отпуска терапевта, заменяя прежнюю ярость, бесчувствие и одиночество. Возникновение грусти возможно лишь при наличии стабильной памяти воспроизведения. Если человек обладает ею, он больше не испытывает одиночества. Стойкие воспоминания о позитивном опыте и разочарованиях связаны с темами тоски о других людях и одиночества иного плана, которые относятся к невротическому и нормальному спектрам переживаний. Когда бывший «пограничный» пациент начинает переживать настоящую грусть, он приступает к весьма болезненному аспекту работы горя, который включает осознание, переживание и интеграцию (Semrad, 1969) не только сложного опыта детских отношений с родителями, но и более поздних разочарований, связанных с нарцисстической идеализацией. И, наконец, ему приходится признать многочисленные утраты, обусловленные одиночеством взрослой жизни, когда, защищаясь, он избегал взаимно обогащающих отношений или разрушал их.

Заключение

Переживание интенсивного и болезненного чувства одиночества является обычным для жизни пациентов с пограничным расстройством личности, особенно приближающихся к психотическому полюсу в спектре психических нарушений. Одиночество определяется как аспект, присущий этому расстройству личности, состоящий в относительной или полной неспособности запоминания позитивных образов или фантазий поддерживающих людей в прошлой и настоящей жизни пациента или преобладании негативных воспоминаний и образов.

У этих пациентов развитие чувства одиночества, по-видимому, связано с нарушением развития, описанным Пиаже, Фрейберг и Сандлером. Эти авторы исследовали развитие постоянства объекта и памяти воспроизведения у ребенка (VI стадия сенсомоторного развития по Пиаже). Мы постулируем, что основной недостаточностью пограничной личности является недоразвитие способности к аффективному постоянству объекта и ее утрата при регрессии, обусловленной специфическими стрессовыми факторами, до стадии памяти узнавания или более ранних стадий. Мы связываем нашу гипотезу с возможной недостаточностью родительской эмпатии при прохождении ребенком процесса сепарации-индивидуации, особенно субфазы восстановления.

При обсуждении прикладного значения выдвинутых положений для терапии особое внимание уделяется прояснению необходимости в доступности психотерапевта и использования переходных объектов при утрате пациентом аффективно- когнитивных способностей. В ходе психоаналитической терапии «пограничных» пациентов регрессивные переживания часто являются доминирующими феноменами переноса и нередко становятся основой для продуктивной терапевтической работы.

Примечания

1) Имаго — термин аналитической психологии К.Г.Юнга, употребляемый вместо понятия «образ» с целью подчеркнуть, что многие образы, в частности, образы других людей возникают субъективно в соответствии с внутренним состоянием и динамикой субъекта, например, образы родителей возникают не из реального опыта переживаний, связанных с ними, а основаны на бессознательных фантазиях или являются производными от деятельности архетипов. Имаго функционирует подобно ожиданиям или фильтру, через который воспринимаются определенные категории людей.

2) Забота или средовая мать, обеспечивающая потребности зависимого от нее ребенка, а также организующая и регулирующая влияния внешней среды, отличается от объектной матери, которая, согласно Винникотту, создает условия для достижения частичного, направленного на отдельные объекты удовлетворения либидо. Заботливая среда должна подготовить ребенка к более поздним стадиям развития и более дифференцированным переживаниям. Винникотт использовал понятие «заботливой среды» для характеристики постоянства неспецифической поддержки, которое обеспечивает аналитик и аналитическая ситуация.

3) Винникотт называет переходными объектами внешние неодушевленные, но чрезвычайно значимые для младенца предметы, например, игрушки, которые используются в процессе эмоционального отделения от первичного объекта любви при стрессе или засыпании. Этот объект создает младенцу иллюзию комфорта, сравнимого с успокаивающим действием матери, и помогает в отсутствии матери достичь необходимой степени самостоятельности. В возрасте 2-4 лет ребенок отказывается от переходных объектов, но и позднее они продолжают ассоциироваться с ситуацией спокойствия и комфорта.

4) Маргарет Малер описывала «психологическое рождение» ребенка в терминах двух взаимосвязанных процессов, постепенно разворачивающихся в ходе психического развития — сепарации-индивидуации. Сепарация отражает процесс выхода из симбиотического единства с матерью и установления объектных отношений. Индивидуация относится к процессам различения и ограничения ребенком своих свойств и особенностей, а также дифференциации самости и объекта.

5) Восстановление является субфазой процесса сепарации-индивидуации и отражает процесс разрешения интрапсихического кризиса, связанного с противоречивыми желаниями младенца, с одной стороны, оставаться с матерью и быть самостоятельным, с другой — осознающим себя в качестве независимого индивида. Развитие когнитивных процессов заставляет его болезненно осознавать свою обособленность от матери и невозможность удержания ее под своим контролем. В это время у младенца впервые проявляется тревога отделения, ослабевает чувство всемогущества, уверенность во всесилии матери, которую он начинает контролировать путем манипулятивного поведения. В ходе этой субфазы постепенно развивается более реалистическое самовосприятие и растет автономия.

6) Упражнение характеризуется испытанием и оценкой зарождающихся двигательных и когнитивных навыков, развитие которых приводит к дальнейшей физической и психологической сепарации.

Литература:
  1. Adler G. (1972). Helplessness in the helpers // Вт. S. Med. Psychol. 45, 315-326.
  2. Adler G. (1973). Hospital treatment of borderline patients // Amer. J. Psychiat. 130, 31-36.
  3. Adler G. (1975). The usefulness of the «borderline» concept in psychotherapy // J. E. Mack (ed.), Borderline States in Psychiatry. New York: Grune and Stratton.
  4. Adler G., Buie, D. H. Jr. (1972). The misuses of confrontation with borderline patients. Int. J. Psychoanal. Psychother. 1, 109-120.
  5. Bell S. M. (1970). The development of the concept of object as related to infant-mother attachment. Child Develpm. 41, 292-311.
  6. Bowlby J. (1969). Attachment and Loss, vol. I. London: Hogarth Press.
  7. Buie D. H. Jr. (1974). Paper presented at Ninth Annual Tufts Symposium, April I, 1974.
  8. Buie D. H. Jr., Adler G. (1972). The uses of confrontation with borderline patients // Int. J. Psychoanal. Psychother. 1, 90-108.
  9. Chase L. S., Hire, A. W. (1966). Countertransference in the analysis of borderlines. Read before The Boston Psychoanalytic Society and Institute. March 23.
  10. Fleming J. (1975). Some obsen’ations on object constancy in the psychoanalysis of adults // J. Am. Psychoanal. Assn. 23, 743-759.
  11. Fraiberg S. (1969). Libidinal object constancy and mental representation // Psy-choanal. Study Child, 24.
  12. Freud A. (1960). Discussion of Dr. John Bowlby’s paper // Psychoanal. Study Child, 15.
  13. Freud A. (1969). Film Review: John, seventeen months: nine days in a residential nursery // Psychoanal. Study Child, 24.
  14. Freud S. (1914). On narcissism: An introduction. S.E. 14.
  15. Freud S. (1925). Negation. S.E. 19.
  16. Freud Sigmund (1915). Mourning and Melancholiа // Standard Edition of the Complete Psychological Works of Sigmund Freud, 14:237-260, Strachey J., ed., London: Hogarth Press.
  17. Frosch J. (1970). Psychoanalytic considerations of the psychotic character // J. Am. Psychoanal Assn. 18, 24-50.
  18. Grinker R. R. Sr., Werble. B. & Drye, R. C. (1968). The Borderline Syndrome. New York: Basic Books.
  19. Kernberg 0. (1966). Structural derivatives of object relationships // Int. J. Psycho-Anal. 47, 236-253.
  20. Kernberg 0. (1967). Borderline personality organization // J. Am. Psychoanal. Assn., 15, 641-685.
  21. Kernberg 0. (1968). The treatment of patients with borderline personality organiza-tion // Int. J. Psycho-Anal., 49, 600-619.
  22. Kohut H. (1971). The Analysis of the Self. New York: Int. Univ. Press.
  23. Kraepelin Emil (1904). Lectures on Clinical Psychiatry, Johnstone, Т. (ed.) London: Bailliere, Tindall and Cox. (This English translation from the German was re-printed in facsimile in 1968 by the Hafner Publishing Co. in New York.) Рус. пер. — Крепелин Э. Клинические лекции: Пер. с нем. Под ред. П.Б.Ганнушкина и Т.И.Юдина. — М.,1923.
  24. Mahler M. S. (1971). A study of the separation-individuation process and its possible application to borderline phenomena in the psychoanalytic situation // Psychoanal. Study Child, 26.
  25. Mahler M. S., Pine, F., Bergman, A. (1975). The Psychological Birth of the Human Infant. New York: Basic Books.
  26. Masterson J. F. (1976). Psychotherapy of the Borderline Adult, tfew York: Brunner/ Mazel.
  27. Meissner W. W. (1971). Notes on identification. II. // Clarification of related concepts. Psychoanal. Q., 40, 277-302.
  28. Piaget J. (1937). The Construction of Reality of the Child. New York: Basic Books, 1954.
  29. Robertson James, Robertson Joyce. (1969). Film: John, Seventeen Months: For Nine Days in a Residential Nursery. Britain: Concord Films Council: U.S.A.: New York Univ. Films.
  30. Robertson James, Robertson, Joyce (1971). Young children in brie/separation: a fresh look. Psychoanal. Study Child, 26.
  31. Sandler A.-M. (1975). Comments on the significance of Piaget’s work for psychoanal-ysis // Int. Rev. Psycho-Anal. 2, 365-377.
  32. Semrad E. V. (1969). Teaching Psychotherapy of Psychotic Patients. New York: Grune & Stratton.
  33. Tolpin M. (1971). On the beginnings of a cohesive self: an application of the concept of transmuting intemaliwtion to the study of the transitional object and signal anxiety // Psychoanal. Study Child, 26.
  34. Zetzel E. (1949). Anxiety and the Capacity to Bear It. Reprinted in The Capacity for Emotional Growth, London: Hogarth Press, 1970.
  35. Zetzel E. (1965). On the Incapacity to Bear Depression. In Schur, M., ed. Drives, Affects, and Behavior, vol. 2. New York: International Universities Press.
  36. Winnicott D. W. (1953). Transitional objects and transitional phenomena // Collected Paper. London: Tavistock, 1958.
  37. Winnicott D. W. (1960a) The theory of the parent-infant relationship // The Maturational Process and the Facilitating Environment. New York: Int. Unive. Press, 1965.
  38. Winnicott D. W. (1960b) Ego distortion in terms of true and false self // The Maturational Process and the Facilitating Environment. New York: Int. Unive. Press, 1965.
  39. Winnicott D. W. (1969) The use of object // J. Psycho-Anal. 50, 711-716.

Статья. Мелани Кляйн «Ребенок, который не мог спать». (1924)

У семилетней Эрны присутствовало множество серьезных симптомов. Она страдала от бессонницы, вызванной отчасти тревогой (обычно в форме страха перед грабителями) и отчасти рядом навязчивых действий. Последние состояли в том, что она лежала лицом вниз и билась головой о подушку, делала покачивающиеся движения, сидя или лежа на спине, а также в навязчивом сосании пальца и чрезмерной мастурбации. Все эти навязчивые действия, мешавшие ей спать ночью, продолжались и в дневное время. Особенно обращала на себя внимание мастурбация, которой она занималась даже при посторонних, например, в детском саду и, причем уже продолжительное время. Она страдала серьезными депрессиями, которые описывала такими словами: “Что-то мне не нравится в жизни”. В отношениях с матерью она была очень нежной, но временами ее поведение становилось враждебным. Она полностью закабалила свою мать, не давая ей свободы передвижения и надоедая ей постоянными выражениями своей любви и ненависти. Как выразилась однажды ее мать: “Она меня как будто проглатывает”. Этого ребенка справедливо можно было бы назвать трудновоспитуемым. В страдающем выражении лица этой маленькой девочки можно было прочесть навязчивую грусть и странную недетскую серьезность. Кроме того, она производила впечатление необычайно преждевременно развитой сексуально. Первым симптомом, бросившимся в глаза во время анализа, было ее сильное отставание в учебе. Она пошла в школу через несколько месяцев после того, как я занялась ее анализом, и сразу же стало ясно, что она не могла приспособиться ни к школьным занятиям, ни к своим школьным товарищам. То, что она чувствовала себя больной (с самого начала лечения она умоляла меня помочь ей), очень помогло мне в анализе.

Эрна начала игру с того, что взяла маленький экипаж, стоявший на небольшом столе среди других игрушек, и толкнула его ко мне. Она объяснила, что собирается поехать ко мне. Но потом вместо этого она посадила в экипаж игрушечную женщину и игрушечного мужчину. Эти двое любили и целовали друг друга и двигались все время вниз и вверх. Игрушечный мужчина в другой коляске сталкивался с ними, переезжал и убивал их, а потом зажаривал и съедал. В другой раз борьба заканчивалась по-другому, и поверженным оказывался нападавший; но женщина помогала ему и утешала его. Она разводилась со своим первым мужем и выходила за нового. Этот третий человек присутствовал в играх Эрны в самых различных ролях. Например, первый мужчина и его жена были в доме, который они защищали от грабителя, третий был грабителем и прокрадывался внутрь. Дом загорался, муж и жена сгорали в огне, оставался в живых только третий человек. Потом третий человек был братом, приходившим в гости; но когда он обнимал женщину, то бил ее по носу. Этим третьим маленьким человеком была сама Эрна. В ряде подобных игр она показывала, что желает оттеснить своего отца от матери. С другой стороны, в других играх она прямо демонстрировала Эдипов комплекс – стремление избавиться от матери и завладеть своим отцом. Так, она заставляла игрушечного учителя давать детям уроки игры на скрипке, ударяя его головой * о скрипку, или стоять на голове, читая книгу.

* Сравните этот навязчивый симптом с тем, что она билась головой об подушку. Другая игра ясно показала, что для бессознательного Эрны голова имела значение пениса: игрушечный мужчина хотел войти в машину и ударился головой в стекло, после чего автомобиль сказал ему: “Лучше войди правильно!” Автомобиль обозначал ее мать, приглашающую ее отца вступить с ней в сношение.

Потом она могла заставлять его бросать книгу или скрипку и танцевать со своей ученицей. Две другие ученицы целовались и обнимались. Здесь Эрна неожиданно спросила меня, разрешила ли бы я учителю жениться на ученице. В другой раз учитель и учительница – представленные игрушечными мужчиной и женщиной -детям уроки хороших манер, показывая им, как поклоны и реверансы, и т.д. Вначале дети были ми и вежливыми (точно так же, как и Эрна всегда быть послушной и хорошо себя вести), потом внезапно нападали на учителя и учительницу, топтали их ногами, убивали и поджаривали их. Теперь они превращались в чертей и наслаждались мучениями своих жертв. Но тут неожиданно учитель и учительница оказывались на небе, а бывшие черти превращались в ангелов, которые, по словам Эрны, не знали о том, что были когда-то чертями -”они никогда не были чертями”. Бог-отец, бывший учитель, начинал страстно целовать и обнимать женщину, поклоняться им, и все снова были довольны – хотя вскоре так или иначе вновь происходила перемена к худшему.

Очень часто в игре Эрна исполняла роль своей матери. При этом я была ребенком, а одним из самых больших моих недостатков было сосание пальца. Первым, что мне полагалось засунуть в рот, был паровозик. Перед этим она долго любовалась его позолоченными фарами, говоря: “Какие они хорошенькие, такие красные и горящие”, и потом засовывала их в рот и сосала. Они представляли собой ее грудь и грудь ее матери, а также отцовский пенис. За этими играми неизменно следовали вспышки ярости, зависти и агрессии против ее матери, сопровождаемые раскаянием и попытками исправиться и умиротворить ее. Играя кубиками, например, она делила их между нами так, чтобы ей доставалось больше; потом она отдавала мне несколько штук, оставив себе меньше, но в конце все равно все сводилось к тому, что у нее оставалось больше. Если я должна была строить из этих кубиков, то она всегда могла доказать, что ее сооружение намного красивее моего, или устраивала так, чтобы мой дом разваливался как будто от несчастного случая. Из деталей игры было очевидно, что в этом занятии она дает выход давнему соперничеству с матерью. Позднее в ходе анализа она стала выражать свое соперничество в более прямой форме.

Помимо игр она начала вырезать из бумаги разные фигурки. Однажды она сказала мне, что это она “рубит” мясо и что из бумаги идет кровь; после чего у нее началась дрожь и она сказала, что плохо себя чувствует. В одном случае она говорила о “глазном салате” (eye-salad), а в другом – о том, что она отрезает “бахрому” у меня в носу. Этим она повторила свое желание откусить мой нос, которое она выразила при нашей первой встрече. (И действительно, она делала несколько попыток осуществить это желание.) Таким образом, она демонстрировала свою тождественность с “третьим человеком”, игрушечным мужчиной, разрушавшим и поджигавшим дом и откусывавшим носы. В данном случае, как и с другими детьми, резание бумаги оказалось связанным с самыми разными факторами. Оно давало выход садистским и каннибальским импульсам и означало разрушение родительских гениталий и всего тела ее матери. В то же время, однако, оно выражало и обратные импульсы, поскольку то, что она резала – красивая ткань, скажем – то, что бывало разрушено, затем восстанавливалось.

От резания бумаги Эрна перешла к играм с водой. Небольшой кусочек бумаги, плавающий в бассейне, был капитаном утонувшего корабля. Он мог спастись, потому что — как заявила Эрна – у него было что-то “золотое и длинное”, что поддерживало его в воде. Потом она отрывала каждому голову и объявляла: “Его голова пропала; теперь он утонул”. Эти игры с водой вели к анализу ее глубоких орально-садистских, уретрально-садистских и анально-садистских фантазий. Так, например, она играла в прачку, используя несколько кусочков бумаги вместо грязного детского белья. Я была ребенком и должна была снова и снова пачкать свою одежду. (По ходу дела Эрна обнаружила свои копрофильские и каннибальские импульсы, жуя кусочки бумаги, заменявшие экскременты и детей наряду с грязным бельем.) Будучи прачкой, Эрна имела массу возможностей наказывать и унижать ребенка и играла роль жестокой матери. Но и тогда, когда она идентифицировала себя с ребенком, она также удовлетворяла свои мазохистские стремления. Часто она притворялась, что мать заставляет отца наказывать ребенка и бить его по попке. Такое наказание ей было рекомендовано Эрной, когда та была в роли прачки, как средство излечения ребенка от любви к грязи. Один раз вместо отца приходил волшебник. Он бил ребенка палкой по анусу, потом по голове, и когда он это делал, из волшебной палочки лилась желтоватая жидкость. В другом случае ребенку – довольно маленькому на этот раз -давали принять порошок, в котором было смешано “красное и белое”. Такое лечение делало его совершенно чистым, и он вдруг начинал говорить, и становился таким же умным, как его мать *.

* Эти фантазии относятся к пенису в его “хорошем” и целебном аспекте.

Волшебник обозначал пенис, а удары палкой заменяли коитус. Жидкость и порошок представляли мочу, фекалии, семя и кровь, все то, что, согласно фантазиям Эрны, ее мать впускает в себя при совокуплении через рот, анус и гениталии.

В другой раз Эрна неожиданно превратилась из прачки в торговку рыбой и стала громко сзывать покупателей. В ходе этой игры она открывала кран (который она обычно называла “кран со взбитыми сливками”), обернув его кусочком бумаги. Когда бумага промокала и падала в бассейн, Эрна разрывала ее и предлагала продавать, как будто это рыба. Неестественная жадность, с которой Эрна во время этой игры пила воду из крана и жевала воображаемую рыбу, совершенно ясно указывала на оральную зависть, которую она чувствовала во время начальной сцены и в своих начальных фантазиях. Эта жадность очень глубоко повлияла на ее характер и стала центральной особенностью ее невроза *.

* Позже мы обсудим связь между наблюдением Эрной сексуальных взаимоотношений между ее родителями и ее неврозом.

Соответствие рыбы – отцовскому пенису, а также фекалий – детям очевидно вытекало из ее ассоциаций. У Эрны были различные виды рыбы для продажи, и среди них одна называлась “кокель-рыба” (Kokelfish) или, как она неожиданно оговорилась кака-рыба (Kakelfish). В то время, когда она резала их, она вдруг захотела испражняться, и это еще раз показало, что рыба для нее была равнозначна фекалиям, а резать рыбу соответствовало акту испражнения. Будучи торговкой рыбой, Эрна всячески старалась обмануть меня. Она получала от меня большое количество денег, но не давала взамен рыбы, и я ничего не могла сделать, потому что ей помогал полицейский; вместе они “вспенивали” деньги, которые обозначали также и рыбу, и которые она получила от меня. Этот полицейский представлял ее отца, с которым она совершала коитус и который был ее союзником против матери. Я должна была смотреть, как она “вспенивала” деньги или рыбу с полицейским, а потом должна была вернуть деньги с помощью воровства. Фактически я должна была делать то, что она сама хотела сделать по отношению к своей матери, когда была свидетельницей сексуальных отношений между отцом и матерью. Эти садистские импульсы и фантазии были основанием ее мучительного беспокойства, которое она испытывала по отношению к своей матери. Она снова и снова выражала страх перед “грабительницей”, которая будто бы “вынимала из нее все внутренности”.

Анализ этого театра и всех разыгранных сцен ясно указывал на их символический смысл – коитус между родителями. Многочисленные сцены, в которых она была актрисой или танцором, которыми восхищаются зрители, указывало на огромное восхищение (смешанное с завистью), которое она испытывала к матери. Кроме того, часто при идентификации со своей матерью она изображала королеву, перед которой все кланяются. Во всех этих представлениях худшая участь доставалась именно ребенку. Все, что Эрна делала в роли своей матери – нежность, которую она испытывала к своему мужу, манера одеваться и позволять восхищаться собой – имело одну цель: возбудить детскую зависть. Так, например, когда она, будучи королевой, праздновала свадьбу с королем, она ложилась на диван и требовала, чтобы я, в качестве короля, легла рядом. Поскольку я отказывалась это делать, я должна была сидеть на маленьком стуле сбоку от нее и бить по дивану кулаком. Она называла это “взбивание”, и это обозначало половой акт. Сразу же после этого она заявила, что из нее выползает ребенок, и она разыгрывала вполне реалистическую сцену, корчась от боли и издавая стоны. Ее воображаемый ребенок впоследствии делил спальню со своими родителями и вынужден был быть свидетелем сексуальных отношений между ними. Если он мешал им, они его били, а мать все время жаловалась на него отцу. Когда она в роли матери клала ребенка в кровать, она делала это только для того, чтобы избавиться от него и поскорее вернуться к отцу. С ребенком все время плохо обращались и мучили его. Его заставляли есть кашу, что было настолько противно, что он заболевал, в то время как его отец и мать наслаждались прекрасными кушаньями из взбитых сливок или из специального молока, приготовленного доктором, в имени которого соединялись слова “взбивать” и “наливать”. Эта специальная еда, приготавливаемая только для отца и матери, использовалась в бесконечных вариациях, обозначая смешение веществ при коитусе. Фантазии Эрны по поводу того, что во время сношения ее мать принимает в себя пенис и семя ее отца, а ее отец принимает в себя грудь и молоко ее матери, возникли из ее ненависти и зависти по отношению к обоим родителям.

В одной из ее игр “представление” давал священник. Он открывал кран, и его партнерша, танцовщица, пила из него, в то время как девочка по имени Золушка должна была смотреть на это, не двигаясь. В этом месте Эрна неожиданно испытала сильную вспышку страха, которая показала, каким сильным чувством ненависти сопровождались ее фантазии и как далеко она зашла в таких чувствах. Они оказывали сильное искажающее влияние на ее отношения с матерью в целом. Каждая воспитательная мера, каждое наказание, каждая неизбежная фрустрация переживалась ею как чисто садистский акт со стороны ее матери, предпринимаемый с целью унизить и обидеть ее.

Тем не менее, играя в мать, Эрна обнаружила привязанность к своему воображаемому ребенку, поскольку он все же оставался ребенком. Потом она стала няней и мыла его и была ласковой с ним, и даже прощала ему, когда он выл грязным. Так было потому, что, по ее мнению, когда она была еще грудным ребенком, с ней самой обращались ласково. К своему старшему “ребенку” она была более жестока и допускала, чтобы его всеми способами мучили черти, которые в конце концов его убивали *.

* Там, где, как в этом случае, детская ярость против своего объекта действительно чрезмерна, в основе этого лежит то, что “Сверх-Я” обращается против “Оно”. В то же время “Я” стремится уйти от этой невыносимой ситуации с помощью какой-либо проекции, так как представляет собой враждебный объект, который “Оно” могло бы разрушить его садистским путем с согласия “Сверх-Я”. Если “Я” удается таким образом повлиять на союз между “Сверх-Я” и “Оно”, то на некоторое время садизм “Сверх-Я”, направленный против “Оно”, находит выход во внешнем мире. В этом случае первоначальные садистские импульсы, направленные против объекта, усиливаются ненавистью, ранее направленной против “Оно”.

То же, что ребенок был также и матерью, превратившейся в ребенка, прояснилось благодаря следующей фантазии. Эрна играла в ребенка, который запачкался, и я, как ее мать, вынуждена была выбранить ее, после чего она обнаглела и, выйдя из повиновения, пачкала себя еще и еще. Чтобы досадить матери еще больше, она вырвала ту плохую еду, которую я давала ей. После этого мать позвала отца, но он принял сторону ребенка. Затем мать внезапно заболела, причем болезнь называлась “С ней говорил Бог”; в свою очередь и ребенок заболел болезнью под названием “материнское волнение” и умер от нее, а мать была в наказание убита отцом. Потом девочка снова ожила и вышла замуж за отца, который не переставал хвалить ее в пику матери. Мать после этого тоже была возвращена к жизни, но в наказание превращена отцом в ребенка с помощью волшебной палочки; и теперь она, в свою очередь, должна была переносить всеобщее презрение и обиды, которым раньше подвергался ребенок. В своих бесчисленных фантазиях такого рода о матери и ребенке Эрна повторяла свои собственные переживания, испытанные ранее, и в то же время выражала садистские устремления, которые она хотела бы осуществить по отношению к матери, если бы они поменялись ролями.

Умственная жизнь Эрны была подавлена анально-садистскими фантазиями. На дальнейшей стадии анализа, начиная еще раз с игр, связанных с водой, у нее появились фантазии, в которых приготавливались и съедались “испеченные” фекалии. Другая игра заключалась в том, что она делала вид, будто сидит в уборной и ест то, что извергает из себя, или будто мы даем это есть друг другу. Ее фантазии по поводу нашего постоянного пачкания друг друга мочой и фекалиями все более явно всплывали в ходе анализа. В одной из игр она демонстрировала, как ее мать пачкает себя все больше и больше и как все в комнате становится перемазанным фекалиями по вине матери. Ее мать, соответственно, бросают в тюрьму, и там она умирает с голоду. Потом она сама берется за уборку после своей матери и в этой связи называет себя “госпожа Парад Грязи”, потому что она устраивала шествие с грязью. Благодаря своей любви к опрятности, она завоевывает восхищение и признание своего отца, который ставит ее выше ее матери и женится на ней. Она готовит для него. Питьем и едой, которые они дают друг другу, опять служат моча и фекалии, но на этот раз хорошего качества в отличие от прежних. Все это может служить примером многочисленных и экстравагантных анально-садистских фантазий, которые в ходе этого анализа становились осознанными.

Эрна была единственным ребенком, и поэтому ее фантазии часто занимало появление братьев и сестер. Эти фантазии заслуживают особого внимания, поскольку, как показывают мои наблюдения, они имеют общее значение. Судя по ним и таким же фантазиям у других детей, находящихся в подобной ситуации, единственный ребенок, видимо, в большей степени, чем другие дети, страдает от тревоги в связи с братом или сестрой, чьего появления он постоянно ждет, и от чувства вины, которое он переживает по отношению к ним из-за бессознательных импульсов агрессии против их воображаемого существования внутри материнского тела, поскольку у него нет возможности развить к ним положительное отношение в реальности. Это часто усложняет социальную адаптацию единственного ребенка. Долroe время Эрна испытывала приступы раздражения и тревоги в начале и конце аналитического сеанса со мной, и это было отчасти вызвано ее встречей с ребенком, который приходил ко мне на лечение непосредственно до или после нее и который замещал для нее ее брата или сестру, чьего появления она все время ожидала *.

* Так как в реальной жизни у Эрны не было братьев или сестер, ее бессознательный страх и зависть к ним, которые играли такую важную роль в ее психической жизни, обнаружились и оживились именно вследствие анализа. Это еще раз доказывает важность ситуации перенесения в анализе детских неврозов.

С другой стороны, хотя она плохо ладила с другими детьми, временами она все же испытывала сильную потребность в их обществе. Редкое желание иметь брата или сестру определялось, как я поняла, несколькими мотивами. (1) Братья и сестры, появления которых она хотела, обозначали ее собственных детей. Это желание, однако, было вскоре искажено серьезным чувством вины, потому что это означало бы, что она украла ребенка у своей матери. (2) Их существование как будто убеждало ее, что проявления враждебности в ее фантазиях к детям, находящимся, по ее мнению, внутри ее матери, не повредили ни им, ни матери, и что, следовательно, ее собственные внутренности остались нетронутыми. (3) Они могли бы предоставить ей сексуальное удовлетворение, которого она была лишена своими отцом и матерью; и, самое важное, (4) они могли бы быть ее союзниками не только в сексуальных занятиях, но и в борьбе против ее ужасных родителей. Вместе с ними она могла бы покончить с матерью и захватить пенис отца **.

**”В моей статье “Ранние этапы Эдипового комплекса” (1928) я указывала, что у детей в сексуальных отношениях между собой, особенно если они являются братьями и сестрами, есть фантазии, где они объединяются против своих родителей, и часто такое убеждение помогает им уменьшить свою тревогу и чувство вины.

Но на смену этим фантазиям Эрны вскоре пришли чувства ненависти к воображаемым братьям и сестрам – поскольку они были, в конце концов, всего лишь заместителями ее отца и матери – и вины из-за тех деструктивных поступков против родителей, которые связывали их с ней в ее фантазиях. И после этого она обычно впадала в депрессию.

Эти фантазии были отчасти причиной того, что Эрна не могла установить хорошие отношения с другими детьми. Она избегала их, потому что идентифицировала их со своими воображаемыми братьями и сестрами, так что, с одной стороны, она рассматривала их как соучастников своих враждебных действий против родителей, а с другой – боялась их как врагов из-за собственных агрессивных импульсов, направленных против этих братьев и сестер.

Случай с Эрной проливает свет на другой фактор, имеющий, по моему мнению, всеобщее значение. В первой главе я обращала внимание на своеобразное отношение детей к реальности. Я указывала, что неудачную адаптацию к действительности можно с помощью игры распознать у довольно маленьких детей и что необходимо даже самых маленьких из них в ходе анализа постепенно приводить в полное соприкосновение с действительностью. С Эрной, даже после длительного периода анализа, мне не удалось собрать подробной информации о ее реальной жизни. Большую часть материала я получила благодаря ее экстравагантным садистским импульсам против ее матери, но я никогда не слышала от нее ни малейшей жалобы или упрека по отношению к ее реальной матери и того, что она на самом деле делала. Хотя Эрна приближалась к пониманию, что ее фантазии были направлены против ее собственной матери – становилось все яснее, что она подражает своей матери в преувеличенной и завистливой манере, все же было сложно установить связь между ее фантазиями и действительностью. Все мои попытки более вовлечь в анализ ее действительную жизнь оставались безрезультатными до тех пор, пока я не добилась определенного успеха в анализе глубинных мотивов ее желания отгородиться от действительности. Отношение Эрны к действительности оказалось фасадом, причем в гораздо большей степени, чем это позволяло ожидать ее поведение. В действительности, она пыталась любыми средствами сохранить в неприкосновенности мир своих грез и защитить их от действительности*.

* Многие дети лишь создают видимость, что возвращаются к действительности после окончания своих игр. На самом деле они все еще охвачены своими фантазиями.

Например, она обычно воображала, что игрушечные экипажи и кучеры находятся в ее распоряжении, что они приезжают по ее команде и делают то, что она пожелает, что игрушечная женщина была ее служанкой и т.п. Даже по ходу этих фантазий она часто впадала в ярость и депрессию. После этого она отправлялась в уборную и там, справляя нужду, продолжала фантазировать в одиночестве. Когда она приходила из уборной, она бросалась на диван и начинала ожесточенно сосать палец, мастурбировать и ковырять в носу. Мне удалось заставить ее рассказывать свои фантазии, сопровождавшие дефекацию, сосание пальца, мастурбацию и ковыряние в носу. С помощью этих физических отправлений и фантазий, связанных с ними, она пыталась произвольно продлить ту ситуацию грезы, в которой она пребывала во время игры. Депрессия, страх и беспокойство, которые охватывали ее во время игры, происходили из-за вторжения реальности в ее фантазии, что разрушало их. Она также вспоминала, какое сильное неудобство ей причиняло чье-нибудь появление возле ее кроватки утром, когда она сосала палец или мастурбировала. Дело не только в том, что она боялась быть захваченной врасплох, но и в том, что хотела убежать от действительности. Псевдология, которая проявилась во время ее анализа и вырастала до фантастических пропорций, служила для воссоздания по ее желанию реальности, для нее невыносимой. Это странное отгораживание от действительности – которое доходило у нее до мегаломании (мании величия [Ред.]), – имело одной из причин, по моему мнению, чрезмерный страх перед родителями, особенно перед матерью. Именно для того, чтобы уменьшить этот страх, Эрна стремилась представлять себя сильной и строгой хозяйкой своей матери, что в свою очередь вело к значительной интенсификации ее садизма.

Фантазии Эрны, в которых она жестоко преследовала свою мать, все более отчетливо обнаруживали свой параноидальный характер. Как я уже говорила, она рассматривала любое действие, направленное на ее воспитание, даже если это касалось незначительных деталей ее одежды, как акт преследования со стороны матери. Не только это, но и все, что бы ее мать ни делала – то, как она вела себя с отцом, ее развлечения и т.д. – воспринимались Эрной как направленное против нее. Более того, она чувствовала, что за ней непрерывно следят. Одной из причин ее чрезмерной фиксации на матери было то, что она вынуждена была все время находиться под присмотром. Анализ показал, что Эрна чувствовала себя виновной в любой болезни матери и ожидала соответствующего наказания за свои собственные агрессивные фантазии. Действие сверхстрогого и жестокого “Сверх-Я” прослеживалось во многих деталях ее игр и фантазий, так как в них постоянно чередовались строгая, репрессивная мать и исполненный ненависти ребенок. Требовался углубленный анализ, чтобы прояснить эти фантазии, соответствовавшие тому, что у взрослых параноиков называется манией. Опыт, приобретенный мной с того времени, когда я впервые описывала этот случай, привел меня к мнению, что странный характер тревоги Эрны, ее фантазий и ее отношения к действительности является типичным в случаях с ярко выраженными чертами параноидальной активности.

В связи с этим я обратила внимание на гомосексуальные склонности Эрны, которые были необычайно сильными уже в раннем детстве. После того, как была проанализирована на ее сильная ненависть к отцу, вытекающая из Эдипова комплекса, эти склонности, хотя и в несомненно ослабленном виде, оставались по-прежнему довольно сильными, и на первый взгляд казалось, что вряд ли удастся от них избавиться в дальнейшем. Только после преодоления долгого и упрямого сопротивления в полную силу обозначился истинный характер ее мании преследования, связанной с ее гомосексуальностью. Теперь стремление к анальной любви проявлялось более отчетливо в его позитивной форме, чередуясь с фантазиями преследования. Эрна снова играла торговку (при этом было очевидно, что она продавала фекалии, так в самом начале она прервала игру, чтобы уйти в уборную). Я была в роли покупателя и должна была отдавать ей и ее товарам предпочтение перед всеми другими лавочниками. Потом она была покупателем и демонстрировала свою любовь ко мне, изображая таким способом отношения анальной любви между нею и ее матерью. Эти анальные фантазии вскоре были прерваны приступом депрессии и ненависти, направлявшимися главным образом против меня, хотя на самом деле они были адресованы ее матери. В связи с этим у Эрны появились фантазии, в которых присутствовала “черно-желтая” муха, в которой она сама узнала кусок фекалий – как оказалось, опасных и ядовитых фекалий. Эта муха, как сказала девочка, вышла из моего ануса, проникла в ее анус и нанесла ей повреждение.

В случае с Эрной, без сомнения, можно было утверждать наличие явлений, известных в качестве основы мании преследования, т.е. трансформации любви к родителю того же пола в ненависть и необычайно развитый механизм проекции. Дальнейший анализ, однако, обнаружил, что гомосексуальная склонность Эрны наслаивается на еще более глубокое исключительно сильное чувство ненависти по отношению к своей матери, укорененное в ее раннем Эдиповом комплексе и оральном садизме. Результатом этой ненависти стала чрезмерная тревога, которая, в свою очередь, была определяющим фактором ее фантазий с манией преследования вплоть до их мельчайших деталей. Здесь мы пришли к новому слою садистских фантазий, которые по своей силе превосходили все, через что я до сих пор пробралась в своем анализе Эрны. Это была самая сложная часть работы, подвергшая суровому испытанию готовность Эрны к сотрудничеству в нашем деле, поскольку она была сопряжена с чрезвычайно сильным чувством тревоги. Ее оральная зависть к генитальному и оральному удовлетворению, испытываемому ее родителями, по ее мнению, во время сношения, оказалась самой глубокой почвой ее ненависти. Вновь и вновь она выражала эту ненависть в своих фантазиях, направленных против родителей, соединяющихся в половом акте. В этих фантазиях она нападала на них, особенно на мать, с помощью своих экскрементов и других предметов; на самом деле, в глубине ее страха перед моими фекалиями (мухой), которые, как ей казалось, вталкивают в нее, скрывались фантазии о том, как она сама разрушала свою мать с помощью своих опасных и отравленных фекалий*.

*Как я позднее обнаружила в ходе моей аналитической работы, страх ребенка перед отравленными экскрементами усиливает его фиксацию на прегенитальном уровне, заставляя ребенка постоянно убеждать себя, что эти экскременты – и его собственные, и объекта страха – являются не вредными, а “хорошими”. Именно поэтому Эрна предлагала, чтобы мы делали друг другу “хорошие” анальные подарки и любили друг друга. Но состояния депрессии, за которыми следовали эти игры предполагаемой любви, показывали, что в глубине сознания она испытывала сильный страх и полагала, что мы – т.е. ее мать и она – преследовали и отравляли друг друга.

После того, как эти садистские фантазии и импульсы, относившиеся к очень ранней стадии исследования, были проанализированы, гомосексуальная фиксация Эрны на своей матери уменьшилась, а ее гетеросексуальные импульсы стали сильнее. До этих пор основной детерминантой ее фантазий были проявления ненависти и любви по отношению к матери. Ее отец фигурировал главным образом, как простой инструмент коитуса; его значение, по-видимому, было производным от отношений мать – дочь. В ее воображении каждый знак внимания к нему не служил никакой иной цели, кроме желания обмануть ее, Эрну, возбудить ее ревность и настроить ее отца против нее. Точно так же в тех фантазиях, где она отбирает отца у своей матери и завладевает им, основной акцент приходился на ненависть к матери и желание умертвить ее. Если в играх этого типа Эрна выражала любовь к своему мужу, тут же оказывалось, что эта нежность была только предлогом, обозначавшим ее чувство соперничества. Но по мере того, как она делала эти важные шаги в своем анализе, она продвинулась также в своих отношениях с отцом: у нее появились к нему подлинные чувства положительного характера. Теперь, когда уже не ненависть и страх безраздельно управляли ситуацией, смогли непосредственно проявиться отношения Эдипова комплекса. В то же время уменьшилась фиксация Эрны на своей матери, и их отношения, столь двойственные до сих пор, стали улучшаться. Эта перемена в отношении девочки к обоим родителям основывалась на сильных изменениях в характере ее фантазий. Ее садизм стал слабее, а мания преследования теперь проявлялась у нее значительно реже и менее интенсивно. Кроме того, важные изменения произошли и в ее отношении к действительности, и это можно было почувствовать, среди прочего, по возросшему вторжению реальности в ее фантазии.

В этот период анализа, после того, как в играх были выявлены идеи преследования, Эрна часто с удивлением говорила: “Но Мама не может на самом деле так делать? Она на самом деле очень любит меня”. Однако, по мере того, как ее связь с действительностью становилась более прочной, а ее бессознательная ненависть к своей матери – более осознанной, она начинала со все большей открытостью критически оценивать мать как реального человека. В то же время ее отношения с матерью улучшились, и наряду с этим улучшением в ее поведении стала заметной подлинная материнская нежность по отношению к ее воображаемому ребенку. Однажды, после того, как она была очень жестока с ним, она спросила глубоко взволнованным голосом: “Неужели я могла бы так обращаться со своим ребенком?” Таким образом, анализ ее мании преследования и ослабление тревоги не только укрепили ее гетеросексуальную позицию, но и улучшили ее отношения с матерью и позволили ей самой развить материнские чувства. По моему мнению, удовлетворительная регуляция этих фундаментальных отношений, определяющих для ребенка будущий выбор объекта любви и все течение его дальнейшей жизни, является одним из главных критериев успешного анализа.

Невроз Эрны очень рано проявился в ее жизни. Признаки болезни стали заметны уже в возрасте примерно одного года. (В умственном плане она была необычайно развитым ребенком.) С того времени ее трудности постоянно возрастали, и когда ей было от двух до трех лет, ее воспитание превратилось в неразрешимую проблему: ее характер уже был ненормальным, и она уже страдала от ярко выраженного навязчивого невроза. Ей еще не исполнилось четырех лет, когда обнаружилась необычная привычка к мастурбации и сосанию пальца. Впоследствии, к шести годам, стало ясно, что ее навязчивый невроз уже находился в хронической стадии. Ее лицо на фотографиях, где ей около трех, имеет то же самое невротическое, озабоченное выражение, что и в шесть лет.

Я хотела бы подчеркнуть необычайную серьезность этого случая. Навязчивые симптомы, среди всего прочего полностью лишившие ребенка сна, депрессия и другие признаки болезни, а также ненормальное развитие ее характера были лишь слабым отражением лежавшей за всем этим полностью нарушенной и неуправляемой жизни влечений. Дальнейшая перспектива в связи с развитием навязчивого невроза, который, как в этом случае, прогрессирует с годами, должна была быть совершенно мрачной. Можно с уверенностью указать, что единственным средством в подобных случаях является своевременное применение психоанализа.

Теперь мы более подробно рассмотрим структуру этого случая. Приучение Эрны к чистоплотности не было трудной задачей и завершилось необычайно рано, когда ей был всего год. Не было необходимости в какой-либо строгости: стремления рано развившегося ребенка стимулировали быстрое привыкание к общепринятым стандартам чистоты *.

*То, что было одним из источников ранней приверженности Эрны к чистоте, может быть установлено из фантазий, в которых она превосходит мать в чистоте, а ее отец называет ее “госпожа Парад Грязи” и женится на ней за это, в то время как ее мать умирает с голоду в тюрьме.

Но этот внешний успех сопровождался полной внутренней неудачей. Ужасающие анально-садистские фантазии Эрны продемонстрировали, до какой степени она застряла на этой стадии и к какой ненависти и двойственности это привело. Одной из причин этой неудачи послужила сильная органическая банально-садистская предрасположенность; но важную роль сыграл и другой фактор, на который указывал Фрейд как на предрасполагающий к навязчивым неврозам, а именно: слишком быстрое развитие “Я” по сравнению с либидо. Кроме этого, анализ показал, что и другая критическая фаза в развитии Эрны прошла успешно лишь внешне. Она все еще не оправилась после отнятия от груди. Наконец, вслед за этим она подверглась еще и третьему лишению. Когда она была в возрасте между шестью и девятью месяцами, ее мать заметила, какое очевидное сексуальное удовольствие доставляет ей забота об ее теле и в особенности мытье ее гениталий и ануса. Поэтому мать старалась мыть эти части тела очень осторожно, и чем старше и чистоплотнее становился ребенок, тем, конечно, легче было это делать. Но для ребенка, который воспринял более раннее и более внимательное отношение как форму совращения, эта позднейшая сдержанность стала фрустрацией. Это ощущение совращения, за которым лежало желание быть совращенной, впоследствии постоянно повторялось на протяжении ее жизни. В любых отношениях, например, со своей няней и с другими людьми, воспитывавшими ее, а также в ходе анализа, она пыталась повторять ситуации, в которых ее совращали или, наоборот, она выдвигала обвинение, что ее совращали. Анализ этой ситуации переноса позволил проследить эту установку через более ранние ситуации к самым ранним – к переживанию ласки в младенчестве.

Таким образом, мы можем видеть, какую роль в каждом из этих трех событий, которые повлекли за собой развитие невроза у Эрны, играли конституциональные факторы *.

* Постепенно я пришла к убеждению, что чрезмерный оральный садизм вызывает ускоренное развитие “Я”, а также ускоряет развитие либидо. Таким образом, конституциональные факторы в неврозе Эрны, о которых шла речь, – ее необычайно сильный садизм, слишком быстрое развитие ее “Я” и преждевременная активность ее генитальных импульсов – оказываются связанными между собой.

После этого случая мне удалось исследовать также и другой конституциональный фактор, приводящий к неврозу. Он заключается в неспособности части “Я” переносить тревогу. Во многих случаях – один из них и был случай Эрны – детский садизм очень скоро вызывает повышенную тревогу, с которой “Я” не может справиться. Вообще следует сказать, что способность “Я” справиться даже с обычной тревогой у разных людей неодинакова, этот факт имеет этиологическое значение для возникновения неврозов. Остается отметить, что пережитая ею сцена в то время, когда ей было два с половиной, в сочетании с этими конституциональными факторами и вызвала развитие невроза навязчивых состояний в его полной форме. В возрасте двух с половиной лет и позже, когда ей было три с половиной *, она спала в одной комнате со своими родителями во время летнего отпуска.

* 3десь мы можем проследить интересную аналогию со случаем, описанным Фрейдом в “Истории детского невроза” (1918). Когда Эрне было пять лет, то есть восемнадцать месяцев спустя после того, как она последний раз видела половой акт между родителями, она вместе с ними навестила свою бабушку и короткое время спала с ними в одной комнате, но не имела возможности видеть их коитус. Тем не менее, каждое утро Эрна удивляла бабушку, говоря: “Папа лежал в постели с мамой и возился с ней там”. Рассказ девочки оставался необъяснимым до тех пор, пока ее анализ не показал, что она представила то, что видела в возрасте двух с половиной и забыла, но это событие, тем не менее, оставило отпечаток в ее памяти. Когда ей было три с половиной года, эти впечатления возобновились, но снова были забыты. Наконец, восемнадцать месяцев спустя похожая ситуация (она спала с родителями в одной комнате) возбудила в ней бессознательное ожидание увидеть те же самые события и пробудила предыдущие переживания. В случае Эрны первоначальная сцена претерпела полное вытеснение, но впоследствии она была реактивирована и мгновенно всплыла в сознании.

В этих случаях она могла видеть происходивший между ними коитус. Последствия этого легко было установить с помощью простого внешнего наблюдения, даже не прибегая к анализу. Летом, во время которого “она имела первый опыт такого наблюдения, в ней произошли заметные перемены в неблагоприятную сторону. Анализ показал, что именно, картина полового акта ее родителей способствовала возникновению у нее невроза в его развитой форме. Он необычайно усилил ее чувства фрустрации и зависти по отношению к родителям и дал сильный толчок ее садистским фантазиям и враждебным побуждениям, направленным против их сексуального удовлетворения **.

** В своей работе “Задержка, симптом и страх” (1926) Фрейд показал нам, что именно количество имеющейся тревоги определяет начало невроза. По моему мнению, тревога высвобождается деструктивными тенденциями, так что начало невроза является, по сути, следствием резкого увеличения таких деструктивных тенденций. В случае Эрны именно возросшая ненависть, вызвавшая тревогу, и привела к болезни.

Навязчивые симптомы у Эрны объясняются следующим образом *.

* Анализ также вскрыл сильную склонность к меланхолии, связанную с ее болезнью. Во время анализа она все время жаловалась на странное чувство, которое ее посещало. Она говорила, что иногда сомневается, не животное ли она. Было доказано, что это ощущение определялось ее чувством вины за каннибальские побуждения. Ее депрессия, которую она обычно выражала словами “Что-то мне не нравится в жизни”, как было, показано в ходе анализа, оказалась подлинным taedium vitae (отвращением к жизни (лат.). – Прим. ред.) и сопровождалась идеями о самоубийстве. Она коренилась в чувстве тревоги и вины, возникавшей в результате орально-садистской интроекции объектов ее любви.

Навязчивый характер сосания пальца происходил от фантазий, в которых она сосала, била и пожирала отцовский пенис и материнские груди. Пенис заменял собой всего отца, а груди всю мать **.

** Ср. Абрахам, “Краткий очерк развития либидо” (Abraham, A Short Study of the Development of the Libido, 1924), часть II.

Кроме того, как мы видели, голова представляла в ее бессознательном пенис и, соответственно, битье головой об подушку – движения ее отца во время коитуса. Она говорила мне, что ночью она начинает бояться грабителей и воров сразу же, как только перестает “стучаться” головой. Таким образом, она освобождалась от страха с помощью отождествления себя с объектом этого страха.

Структура ее навязчивой мастурбации была очень сложной. Она различала разные ее формы: стискивание своих бедер, которое она называла “выравниванием”; качающиеся движения, о чем я уже упоминала, называемые “лепкой”, и вытягивание клитора, называемое (“буфетная игра”), когда она “хотела вытащить что-то очень длинное”. В дальнейшем она осуществляла давление на свою вагину с помощью протягивания уголка простыни между бедрами. В этих различных формах мастурбации проявлялись разные формы идентификации в зависимости от того, играла ли она в сопутствующих фантазиях активную роль своего отца или пассивную – матери, или обе сразу. Эти фантазии Эрны, имевшие сильную садо-мазохистскую окраску, обнаруживали прямую связь с той сценой, которая положила этому начало, а также с ее первоначальными фантазиями. Ее садизм был направлен против полового акта родителей, а в качестве реакции на садизм у нее появлялись соответствующие фантазии мазохистского характера.

На всем протяжении анализа Эрна мастурбировала этими различными способами. Благодаря успешному переносу, однако, удалось побудить ее к описыванию в промежутках своих фантазий. Таким образом, мне удалось найти причины этой навязчивой мастурбации и тем самым избавить от нее Эрну. Вращательные движения, которые возникли у нее во второй половине ее первого года, происходили от ее желания быть мастурбируемой и возвращали к манипуляциям, связанным с ее отправлениями в младенчестве. Был период в анализе, во время которого она в своих играх самыми разными способами изображала соитие своих родителей и потом давала выход всей своей ярости, вытекающей из пережитой фрустрации. По ходу этих сцен она ни разу не пропустила ситуации, в которой она укачивала себя в полулежачем или сидячем положении, показывала свои гениталии и со временем даже стала просить меня дотронуться до них и понюхать что-нибудь из них. В это же время она как-то удивила свою мать, попросив ее после ванны поднять одну из ее ног и похлопать или потрогать ее промежность, а сама она при этом приняла позу ребенка, которому припудривают гениталии – позу, давно уже ей забытую. Разъяснение ее качающихся движений привело к полному прекращению этого симптома.

Наиболее устойчивый симптом Эрны – задержка в учебе – был настолько труднопреодолимым, что, несмотря на все свои старания, ей понадобилось два года, чтобы овладеть тем, чему обычно дети учатся за несколько месяцев. Лишь в заключительной фазе анализа удалось существенно повлиять на эту задержку, так что когда я закончила лечение, она значительно уменьшилась, хотя полностью преодолеть ее не удалось.

Мы уже говорили о благоприятных переменах, имевших место в результате анализа, в отношениях Эрны со своими родителями и в ориентации ее либидо в целом и видели, что это стало возможным только потому, что она оказалась способной сделать первые шаги в сторону социальной адаптации. Ее навязчивые симптомы (мастурбация, сосание пальца, покачивание и т.п.) исчезли, хотя их сила была такова, что они даже вызывали у девочки бессонницу. После окончания лечения ее тревога значительно уменьшилась, и Эрна смогла спать нормально. Прошли также приступы *.

* Последний раз я получала сведения об Эрне через два с половиной года после анализа, и эти улучшения уже закрепились.

Несмотря на эти благоприятные результаты, я считала, что анализ никоим образом еще не завершен, и прервать его пришлось лишь по внешним причинам после 575 часов лечения, продлившегося два с половиной года. Чрезвычайная серьезность этого случая выразилась не только в симптомах ребенка, но и в искажениях характера и совершенно ненормальном развитии личности, требовала продолжения анализа с тем, чтобы устранить ряд трудностей, от которых она продолжала страдать. То, что она все еще находилась в очень нестабильном состоянии, было видно по тому, что в моменты сильного напряжения у нее возникали рецидивы ее старых проблем, хотя их выраженность была более слабой, чем первоначально. Поэтому оставалась возможность, что при сильном напряжении или же вступлении в период половой зрелости могло бы произойти возобновление болезни.

Это приводит нас к вопросу первостепенной важности, а именно: когда в случае анализа детского невроза можно сказать, что он завершен. Если говорить о детях в латентном возрасте, то я считаю, что даже их полное благополучие с точки зрения окружающих не может служить определяющим показателем завершенности анализа. Я пришла к выводу, что тот факт, что анализ привел к вполне благоприятным последствиям в развитии в латентный период – какими бы важными они ни были – сам по себе не гарантирует, что и дальнейшее развитие пациента будет вполне успешным. Переход к половому созреванию и дальше к зрелости, как мне представляется, является проверкой того, был ли анализ детского невроза доведен до конца. Как эмпирический факт я могу констатировать лишь то, что анализ гарантирует будущую стабильность ребенку в прямой зависимости от того, насколько он (анализ) способен разрешить тревогу на самых глубоких психических уровнях. В этом и в характере бессознательных фантазий ребенка или же в изменениях, которые произошли в его поведении, следует искать критерий завершенности анализа.

Возвратимся к случаю Эрны. Как уже было сказано, в конце анализа ее мания преследования существенно уменьшилась по частоте проявлений и интенсивности. Однако, пo моему мнению, следовало продолжать работу по ослаблению ее садизма и тревоги, чтобы предотвратить возможность вспышек болезни в пубертатный период или в период ее взросления. Но так как продолжение анализа было в тот момент невозможно, его завершение было отложено на будущее.

Теперь в связи с историей болезни Эрны я бы хотела рассмотреть вопросы общего значения, поскольку некоторые из них впервые возникли в этом случае. Я обнаружила, что большое количество сексуальных тем в анализе Эрны и свобода, которая была предоставлена в фантазиях и играх *, привели к уменьшению, а не к возрастанию сексуального возбуждения и преобладания сексуальной тематики. Эрна была ребенком, чье чрезмерное сексуальное развитие бросалось в глаза каждому.

* Я подчеркнула в другом месте, что анализ ребенка, как и взрослого, должен проводиться с осторожностью, но критерии должны быть другими. Например, принимая участие в играх и фантазиях ребенка, аналитик на самом деле доставляет ему большее удовлетворение, чем взрослому пациенту, хотя вначале это кажется не так. Ибо игра – это естественная форма самовыражения ребенка, так что участие аналитика в ней не отличается по характеру от того внимания, с которым он следит за словесным самовыражением взрослого пациента, описывающего свои фантазии. Более того, необходимо помнить, что удовлетворение, которое дети получают в своем анализе, является большей частью воображаемым. Эрна на самом деле регулярно мастурбировала во время сеансов на протяжении определенного периода времени. Но она является исключением. Мы не должны забывать, что в ее случае навязчивая мастурбация присутствовала в том же объеме, в каком она обычно мастурбировала все время, иногда даже в присутствии других людей. Когда принуждение существенно уменьшилось, аналитическая ситуация привела к прекращению мастурбации во время сеансов и свелась к простому воображению мастурбации в фантазиях.

Не только характер ее фантазий, но и ее поведение и движения были поведением и движениями, свойственными очень чувственным девочкам в период полового созревания. Это особенно проявлялось в том, как провоцирующе она держала себя по отношению к мужчинам и мальчикам. В ходе анализа ее поведение также сильно изменилось к лучшему, и когда он закончился, она стала больше похожей на ребенка во всех отношениях. Далее, в результате анализа ее фантазий с мастурбацией был положен конец реальной мастурбации в ее жизни *.

* Под этим я подразумеваю прекращение у нее чрезмерной мастурбации и мастурбации в присутствии других людей, коренившейся в принуждении, а не прекращение мастурбации вообще.

Другой психоаналитический принцип, который я хотела подчеркнуть здесь, заключается в том, что необходимо доводить до сознания (насколько это возможно) те сомнения и критицизм по отношению к родителям ребенка и, в особенности к их сексуальной жизни, которые скрываются в бессознательном этого ребенка. Его отношение к окружению не может, тем не менее, пострадать от этого, поскольку, будучи привнесенными в сознание, его бессознательные обиды и враждебные суждения проходят проверку действительностью и тем самым теряют свою прежнюю опасность, а его отношение к действительности в целом улучшается, так как его способность критиковать своих родителей сознательно уже является, как мы видели на примере Эрны, результатом того, что ее отношение к действительности улучшилось *.

* Когда Эрна была настолько оторвана от действительности, я имела возможность лишь анализировать материал, связанный с ее фантазиями; но я постоянно прослеживала какую-то нить, хоть и слабую, которая могла связывать эти фантазии с реальностью. Благодаря этому по мере постоянного уменьшения ее тревоги, мне удалось постепенно укрепить ее связь с реальностью. В латентный период аналитик очень часто должен заниматься большей частью материалом подобного рода фантазий на протяжении долгого времени, пока он не сможет получить доступ к реальной жизни ребенка и интересам “Я”.

Перейдем теперь к специальным вопросам техники. Было уже неоднократно сказано, что у Эрны во время аналитического сеанса часто случались вспышки гнева. Ее проявления гнева и садистские импульсы нередко принимали угрожающие формы по отношению ко мне. Известно, что анализ высвобождает сильные аффекты у навязчивых невротиков, а у детей они находят еще более открытый и неуправляемый выход, чем у взрослых. Я ясно дала Эрне понять, что она не должна нападать на меня физически. Но она была вольна отреагировать свои аффекты многими другими способами; она бросалась игрушками или резала их на куски, опрокидывала маленькие стулья, бросалась подушками, топала ногами на диване, разливала воду, пачкала бумагу, игрушки или умывальник, ругалась и т.п. без малейшего вмешательства с моей стороны **.

** Я считаю совершенно необходимым, чтобы при работе с детьми помещение, в котором проводится лечение, было оборудовано таким образом, чтобы ребенок мог совершенно свободно отреагировать свои аффекты. Повреждение мебели, пола и т.д. должно в определенных пределах учитываться при оплате.

Но одновременно я анализировала ее ярость, что всегда ослабляло ее, а иногда даже полностью успокаивало. Таким образом, в аналитической технике существует три способа работы с детскими вспышками эмоций во время лечения: (1) Ребенок должен держать часть своих аффектов под контролем, но это нужно лишь в той мере, насколько в этом есть реальная необходимость; (2) можно давать выход его аффектам в словах и другими способами, описанными выше; и (3) его аффекты уменьшаются или устраняются посредством продолжения интерпретации и прослеживания связи настоящей ситуации с первоначальной, т.е. давшей толчок к заболеванию.

Объем, в котором применяется каждый из этих методов, может сильно меняться. Например, с Эрной я руководствовалась следующим заранее продуманным планом. Некоторое время у нее происходили вспышки ярости каждый раз, когда я говорила ей, что сеанс закончился, поэтому я стала открывать обе половинки дверей моей комнаты, чтобы проверить Эрну, так как я знала, что для нее было бы крайне болезненно, если человек, приходящий после нее, увидел бы ее поведение. Могу отметить, что в этот период моя комната после того, как Эрна ее покидала, обычно была похожа на поле сражения. Позже перед тем, как уйти, она удовлетворялась торопливым сбрасыванием подушек на пол; в то время как еще позже она уже покидала комнату совершенно спокойно. Есть и другой пример, взятый из анализа Петера (в возрасте трех лет и девяти месяцев), который также был одно время жертвой неистовых вспышек ярости. В более поздний период его анализа он сказал совершенно неожиданно, показывая на игрушку: “Я ведь просто могу думать, что я сломал это” *.

* Наблюдения даже за очень маленькими детьми доказывают, что они полностью схватывают природу ситуации переноса и понимают, что уменьшение их аффектов произошло в результате интерпретации первичной ситуации и связанных с ней аффектов. В таких случаях, например, Петер часто делал различие между мной, которая “была как бы его мамой”, и своей “настоящей мамой”. Например, заводя и выключая свой мотор, он плевал в меня, и хотел побить, называя меня “капризной бестией”. Он яростно отрицал мое истолкование, но каждый раз он снова становился спокойным и нежным и спрашивал: “Значит, я хотел сказать “Бестия” моей настоящей маме, когда папин этот самый входил в маму?”

Здесь можно указать, что настойчивость, с которой аналитик должен добиваться от ребенка частично контролировать свои эмоции – правило, которое ребенку, разумеется, вовсе не придется по вкусу, – не имеет смысла как педагогическая мера; такое требование основано на необходимости, исходящей от реальной ситуации, так что даже маленький ребенок способен это понять. Бывают также случаи, когда я не выполняю всех действий, которые предназначаются мне в игре, на том основании, что их полная реализация была бы для меня слишком сложной или неприятной. Тем не менее, даже в этих случаях я, насколько возможно, следую за ходом мыслей ребенка. Очень важно, кроме того, чтобы аналитик выражал как можно меньше эмоций по поводу эмоциональных вспышек у ребенка.

Теперь я предлагаю сделать обзор данных, полученных на этом примере, чтобы проиллюстрировать сформировавшиеся у меня с тех пор теоретические концепции. Позолоченные лампы паровоза, которые, как думала Эрна, были “такие красивые, красные и горящие” и которые она сосала, представляли собой отцовский пенис (ср. ”что-то длинное и золотое”, что держало на воде капитана), а также груди ее матери. То, что ее сильное чувство вины было обусловлено сосанием предметов, доказывалось следующим: когда я играла роль ребенка и сосала эти лампы, – это, по ее мнению, было моим самым большим недостатком. Это чувство вины можно объяснить тем, что сосание представляет собой также кусание и пожирание материнских грудей и отцовского пениса. По моему мнению, именно процесс отнятия от груди, желание ребенка заключить в себя отцовский пенис и чувство зависти и ненависти к матери формируют Эдипов комплекс. В основании этой зависти лежит ранняя детская сексуальная теория о том, что, совокупляясь с отцом, мать принимает в себя и удерживает в себе его пенис.

Эта зависть оказалась центральным пунктом невроза Эрны. Те нападения, которые в самом начале процесса анализа она предпринимала с помощью “третьего лица” на дом, в котором жили только мужчина и женщина, были выражением ее деструктивных импульсов по отношению к материнскому телу и отцовскому пенису, который, согласно ее фантазиям, находился внутри тела матери. Эти импульсы, стимулируемые оральной завистью маленькой девочки, находили выражение в игре, где она топила корабль (свою мать) и отрывала у капитана (своего отца) “длинную золотую штуку” и его голову, которая держала его на плаву, т.е. кастрировала его тогда, когда он совокуплялся с матерью. Детали ее фантазий с нападением показывали, до каких размеров садистской изобретательности доходили враждебные импульсы по отношению к материнскому телу. Например, она превращала свои экскременты в горючее и взрывчатое вещество с целью разрушить это тело изнутри. Это изображалось в картине сжигания и разрушения дома со “взрыванием” находящихся внутри людей. Разрезание бумаги (она называла это “делать рубленое мясо” или “глазной салат”) представляло собой полное разрушение родителей во время совокупления. Желание Эрны откусить мой нос и сделать “бахрому” в нем было не столько нападением на меня лично, сколько символизировало физическое нападение на пенис ее отца, как бы находящийся у меня внутри, что доказывалось материалом ее фантазий, продуцируемых в связи с этим *.

* В другом случае анализа я также обнаружила, что нападки на мой нос, ноги, голову и т.п. никогда не относились просто к этим частям тела как таковым; они были также направлены против них как символических заменителей отцовского пениса, прикрепленного ко мне или заключенного внутри меня, т.е. внутри матери.

То, что Эрна предпринимала нападения на тело своей матери с целью захвата и уничтожения не только отцовского пениса, но и фекалий и гипотетических детей, было продемонстрировано в различных вариациях “рыбного” цикла игр, который весь вращается вокруг той отчаянной, захватившей все ресурсы борьбы между “торговкой рыбой” (ее матерью) и мной в роли ребенка (ее самой). Далее, как мы уже видели, она воображала, что я, увидев, как она вместе с полицейским “вспенивала” деньги или рыбу, пыталась любыми средствами завладеть этой рыбой. Картина полового акта между ее родителями возбудила в ней желание украсть пенис ее отца и то, что могло находиться в теле ее матери. Вспомните, что реакция Эрны против этого намерения ограбить и полностью разрушить тело ее матери выражалась в страхе, который возникал после ее борьбы с торговкой рыбой, страхе, что грабительница вытащит у нее все изнутри. Именно этот страх я описывала как имеющий отношение к самой ранней ситуации опасности у девочек и как эквивалент страха кастрации у мальчиков. Можно в связи с этим говорить о связи между этой ранней тревогой Эрны и ее необычным внутренним запретом на учебу, о связи, которая встречалась впоследствии и в других случаях. Я уже указывала, что у Эрны только анализ глубочайших уровней ее садизма и раннего Эдипова комплекса позволил как-то повлиять на этот запрет. Ее сильно развитый эпистемофилический (страх знаний [Ред.]) инстинкт был настолько тесно связан с ее ярко выраженный садизмом, что защита против последнего приводила к полному отставанию по многим предметам, которые требовали от нее стремления к знаниям. Арифметика и чистописание представлялись ее бессознательному как яростные садистские нападения на тело ее матери и отцовский пенис. Они означали разрывание, разрубание на части или сжигание материнского тела вместе с заключенными в нем детьми и кастрацию отца. Чтение же также вследствие символического приравнивания тела матери и книг должно было означать насильственное вынимание из этого тела веществ, детей и т.д.

Наконец, я хочу использовать этот случай для того, чтобы привлечь внимание и к другому моменту, который, как показал дальнейший опыт, имеет общее значение. Я обнаружила не только то, что характер фантазий Эрны и ее отношение к действительности были типичными для случаев с сильно выраженными параноидальными признаками, но и то, что причины этих параноидальных признаков и связанной с ними гомосексуальной склонности были основными факторами этиологии паранойи в целом. Замечу кратко, что я обнаружила сильные параноидальные признаки у многих детей, и это дает мне основание утверждать, что одной из важных и перспективных задач Детского Анализа является вскрытие и устранение психотических искажений личности на ранних этапах.

 

Перевод: Ю. Ланько
Знаменитые случаи из практики психоанализа. Сборник. 1995