теория

Контейнирование по Биону и Холдинг по Винникоту.

Перевод под ред. Д.Г.Залесского

Холдинг по Винникотту
Дональд Винникотт описал, со всей своей экстраординарной тонкостью восприятия и остротой наблюдения, деликатный сюжет ранних интеракций между матерью и ребенком, который формирует базисную структуру душевной жизни.
Холдинг это «ансамбль» внимания, которым ребенок окружен с рождения. Он состоит из суммы ментального и аффективного, сознательного и бессознательного в самой матери, а также в ее внешних проявлениях материнской заботы.
Родители не только пытаются защитить ребенка от травмирующих аспектов физической реальности (шум, температура, неадекватная еда и т.д.), но они также пытаются оградить его душевный мир от преждевременных встреч с чрезмерно сильным чувством беспомощности, которое может провоцировать у ребенка тревогу полного исчезновения.
Если постоянно возрастающие и усиливающиеся потребности ребенка (голод, жажда, потребность в прикосновении, в том, чтобы взяли на руки, в понимании) остаются неудовлетворенными, то происходит развитие внутреннего дефекта (disease), который заключается неспособности ребенка доверять самому себе (у Фрейда «Hilflosichkeit»). Следовательно, чем меньше ребенок, тем больше материнская озабоченность скорейшим определением этих потребностей и готовностью их удовлетворить. Она воспринимает (можно сказать, «в контрпереносе») угрожающее чувство боли, которое маячит перед неудовлетворенным младенцем, и она стремиться помочь ему избежать этой боли. В связи с этим в конце беременности у матери развивается частичная регрессия, называемая первичной материнской озабоченностью (primary maternal preoccupation), которая является чем-то вроде естественного физиологического психоза, находясь в котором она становится способной настроиться на очень примитивные чувства младенца,
У младенца, то есть у маленького ребенка, который еще даже не говорит, возникает неопределенное напряжение, вызываемое неудовлетворенными потребностями, например, в питании. Повторяющееся и регулярное прикладывание к груди, именно в тот момент, когда ребенок испытывает в ней потребность, побуждает ребенка чувствовать соответствие между его внутренним желанием и восприятием предлагаемой ему груди. Соответствие такого рода позволяет ребенку достичь ощущения, что он сам создает грудь — свой первый субъективный объект,. Такой первичный опыт поддерживает в младенце иллюзию омнипотентного единства с матерью. Это позволяет ему «начать доверять реальности, как чему-то такому, из чего проистекают любые иллюзии» (Винникотт). Длительность материнской заботы, внимание и соответствие ритмам ребенка, тот факт, что достаточно хорошая мать не подгоняет развитие ребенка, изначально позволяя ему доминировать, создает надежность и такой тип базового доверия, который определяет возможность хороших взаимоотношений с реальностью.

Младенец, по крайней мере, частично, живет, окутанный защитной мантией иллюзии омнипотентного единства с матерью. Это защищает его от преждевременного осознания отдельности объекта реальностью, которые могут вызвать страхи исчезновения, и оказать дезинтегрирующее влияние на ранние элементы его Self.
Как говорил еще Фрейд, если потребность абсолютно совпадает с ответом, (немедленно удовлетворяется), не остается пространства для мысли, и может быть только сенсорное чувство удовлетворения, опыт всепоглощающей омнипотентности. Следовательно, в определенный момент, как говорит Винникотт, обязанностью матери является отнятие от груди, а это ведет к упразднению иллюзии ребенка.
Умеренная фрустрация (например, слегка отсроченное удовлетворение потребности) формирует то, что, мы называем оптимальной фрустрацией. Между матерью и ребенком происходят некоторые несовпадения, они являются источником первых, очевидных переживаний отдельности. Материнский объект, который обычно удовлетворяет, ощущается как находящийся на некотором, но не слишком большом, расстоянии от субъекта, ребенка.
В атмосфере надежности, которую мать уже доказала, ребенок может использовать «дорожки памяти» предыдущего удовлетворения, которое она же и обеспечивала, для заполнения временно зияющего пространства, отделяющего ребенка от нее — той, кто чуть раньше или чуть позже, но удовлетворит его. Таким образом, устанавливается потенциальное пространство. В этом пространстве возможно формирование репрезентации материнского объекта — символа, который может замещать реальную мать на определенное время, поскольку он является мостом репрезентаций, что связывают с ней ребенка. Это делает переносимой дистанцию и отсрочку удовлетворения, Мы можем сказать, очень схематично, что это путь, по которому начинается развитие символического мышления.
Во время отсутствия матери, все это, помогает ребенку избежать потери всякой связи с материнским объектом, и провалиться в пучину страха. Для ребенка, возможность воссоздания в этом пространстве образа «объекта — груди — матери», усиливает его иллюзию омннопотенции, снижает его чувство болезненной беспомощности и делает отдельность более переносимой. Таким образом, создается образ хорошего объекта, который присутствует во внутреннем мире ребенка и является опорой для того, чтобы вынести (хотя бы частично) первый опыт существования как отдельного существа. Таким образом, мы наблюдаем процесс создания внутреннего объекта путем интроекции.
Для того чтобы функционировать, потенциальное пространство нуждается в двух основных условиях, а именно — в устоявшейся, достаточной надежности материнского объекта, и в том, чтобы была оптимальная степень фрустрации — не слишком много, но, тем не менее, достаточно. Следовательно, достаточно хорошая мать успешно справляется с тем, чтобы давать ребенку соответствующее удовлетворение, и в меру фрустрировать его, в соответствующее время. Она, также, должна быть хорошо настроена на ритм ребенка.
Потенциальное пространство создается тайным соглашением ребенка с матерью, которая инстинктивно заботится о его безопасности и развитии. Способность заполнять это пространство все более и более сложными символами-иллюзиями, позволяет человеческому существу выдерживать все большую дистанцию от удовлетворяющих объектов,
Это связано с развитием переходных феноменов, в которых встречаются и сосуществуют иллюзия и реальность. Плюшевый мишка — переходный объект — представляет для ребенка, в одно и то же время, и игрушку и маму. Этот парадокс никогда не будет полностью прояснен, как говорил Винникотт, излишне даже пытаться объяснить ребенку, что его плюшевый мишка, это только игрушка и ничего больше, или, что это действительно его мама.
Всегда есть сильное искушение заменить потенциальное пространство непосредственными и конкретными взаимоотношениями с объектом, сводя к нулю дистанцию с ним в пространстве и во времени. Следовательно, необходимы базисные запреты: запрет на прикосновение (Anzieu, 1985) и эдипальный запрет, для того, чтобы поддерживать развитие мышления и избежать коллапса потенциального пространства. Эти запреты, естественно, значимы и для взрослых, и для их взаимоотношений с детьми (и для аналитиков в их взаимоотношениях с пациентами), поскольку хорошо известно, как исчезает потенциальное пространство в случаях инцеста и сексуального использования.
По мнению Винникотта, основой душевного здоровья является процесс того, как ребенок постепенно расстается с иллюзией омниопотентного единства с матерью, и того, каким образом мать отказывается от своей роли посредника между младенцем и реальностью.
Контейнирование Биона
Вилфред Бион начинал как аналитик, базирующийся на теориях Мелани Кляйн, но со временем, он пошел достаточно оригинальным путем мышления. По мнению Мани-Керл, между Мелани Кляйн и Бионом существует такое же различие, как между Фрейдом и Медали Кляйн. Тексты и мысли Биона достаточно трудны для понимания, поэтому некоторые авторы, такие как Дональд Мельцер и Леон Гринберг совместно с Элизабет Табак де Бъаншеди (1991) написали книги, проясняющие размышления Биона. Я не очень глубоко знаком с размышлениями Биона, но я нахожу достаточно интересными его воззрения относительно зарождения функции мышления, и основных механизмов мышления человека, Я думаю, что они помогут нам лучше понять, что происходит, как между матерью и ребенком, так и между аналитиком и пациентом. Мой набросок концепции контейнирования будет, безусловно, несколько упрощенным, но я надеюсь, что он будет вам полезен в работе.
В 1959 году Бион писал: «Когда пациент пытался избавиться от тревог аннигиляции, которые ощущались чрезмерно деструктивными, чтобы удерживать их в себе, он отделял их от себя, и вкладывал их в меня, связывая их, с надеждой на то, что, если они пробудут внутри моей личности достаточно долго, они настолько модифицируются, что он будет способен повторно интроецировать их без всякой опасности». Далее, мы можем прочесть: «…если мать хочет понять, в чем нуждается ее младенец, то ей не стоит ограничивать себя пониманием его крика, лишь как требования простого присутствия. С точки зрения ребенка, она призвана взять его на руки, и принять тот страх, который есть у него внутри, а именно, страх умереть. Поскольку это то, что младенец не может держать внутри себя… Мать моего пациента была не способна переносить этот страх, реагировала на это, стремясь предотвратить его проникновение в нее. Если же это не удавалось, ощущала себя затопленной, после такой его интроекции».
Несколькими годами позже Бион разработал несколько новых теоретических концептов. Он описывает два базисных элемента, которые присутствуют в процессе мышления человека.
Элементы в являются просто сенсорными впечатлениями, необработанными, недостаточно дифференцированными примитивными эмоциональными переживаниями, неприспособленными для того, чтобы ими думали, мечтали или их запоминали. В них не существует различий между одушевленным и неодушевленным, между субъектом и объектом, между внутренним и внешним миром. Они могут быть только непосредственно воспроизведены, они формируют конкретное мышление и не могут быть ни символизированы, ни представлены абстрактно. Элементы, в переживаются как «мысли в себе», и часто проявляются на телесном уровне, соматизируются. Обычно они эвакуируются через проективную идентификацию. Они превалируют в психотическом уровне функционирования.
Элементы а — это элементы в, трансформированные в визуальные образы или эквивалентные образы из тактильных или аудиальных паттернов. Они приспособлены к воспроизведению в виде сновидений, бессознательных фантазий в период бодрствования и воспоминаний. Они являются обязательной составляющей зрелого, здорового психического функционирования.
Схема контейнер-содержимое является основой любых человеческих взаимоотношений. Содержимое -ребенок освобождается, через проективную идентификацию, от элементов в, которые не являются осмысливаемыми. Контейнер — мать, в свою очередь контейнирует — разрабатывает их. Благодаря своей способности мечтать она придает им значение, трансформируя их в элементы а, и возвращает их обратно ребенку, который в этой новой форме (а) будет способен думать ими. Это является основной схемой психологического контейнирования, при котором мать предоставляет свой аппарат для думания мыслями (apparatus for thinking thoughts) ребенку, который постепенно интериоризирует его, становясь, все более способным выполнять самостоятельно функцию контейнирования.
Кстати, в понимании Биона проективная идентификация является скорее рациональной, коммуникативной функцией, чем навязчивым механизмом, как это вначале было описано Мелани Кляйн.
Позвольте мне, теперь, по-другому объяснить теоретические механизмы, о которых мы только что упоминали.
Ребенок плачет, поскольку он голоден, а мамы рядом нет. Он ощущает ее отсутствие в себе, как конкретное, необработанное впечатление о плохой/отсутствующей груди, — элемент. в Беспокойство, вызываемое возрастающим присутствием в нем таких преследующих элементов в повышается, и, следовательно, он нуждается в их эвакуации. Когда приходит мать, она принимает то, что он эвакуирует через проективную идентификацию (в основном, посредством плача), и она трансформирует болезненные чувства ребенка (спокойно разговаривая с ним и кормя его) в утешение. Она трансформирует страх смерти в спокойствие, в легкий и переносимый страх. Таким образом, он может теперь повторно интроецировать (re-introject) свои эмоциональные переживания, модифицированные и смягченные. Внутри у него, сейчас имеется переносимая, мыслимая репрезентация отсутствующей груди — элемент а — мысль, которая помогает ему переносить, некоторое время, отсутствие реальной груди. (Винникотт добавил бы, что эта репрезентация не является еще достаточно стабильной, и ребенок, может нуждаться в переходном объекте — плюшевом медвежонке — чтобы подкрепить, конкретной поддержкой, существование этой, еще нестабильной, символической репрезентации). Так образуется функция мышления. Шаг за шагом ребенок интроецирует представление о хорошо налаженных отношениях между ним самим и его матерью и, вместе с этим, он интроецирует саму функцию контейнирования, путь превращения элементов в в элементы а, в мышление. Через отношения со своей матерью ребенок получает структуру своего собственного мыслительного аппарата, который позволит ему, быть все более и более независимым, так что он, со временем, приобретет способность осуществлять функцию контейнирования самостоятельно.
Но развитие может пойти и ложным путем. Если мать реагирует тревожно, говорит: «Я не понимаю, что случилось с этим ребенком!» — тем самым, она устанавливает слишком большую эмоциональную дистанцию между собой и плачущим ребенком. Таким способом, мать отвергает проективную идентификацию ребенка, которая возвращается, «отскакивает» к нему обратно, не модифицированной.
Еще хуже ситуация складывается в том случае, если мать, чрезмерно тревожная сама по себе, возвращает обратно ребенку, не только его не модифицированную тревогу, но и эвакуирует в него свою тревогу. Она использует его, как хранилище для своих, непереносимых душевных содержаний, или может пытаться поменяться с ним ролями, стремясь к тому, чтобы быть самой контейнированной ребенком вместо того, чтобы контейнировать его.
Что-то не то, может быть и с самим ребенком. Он, изначально, может иметь слабую толерантность к фрустрациям. Поэтому может стремиться эвакуировать слишком много, слишком сильных эмоций боли. Контейнировать, такую интенсивную эмиссию элементов в может быть для матери слишком трудной задачей. Если она не справится с этим, ребенок вынужден выстраивать гипертрофированный аппарат для проективной идентификации. В тяжелых случаях, вместо мыслительного аппарата развивается психотическая личность, основывающаяся на перманентной эвакуации, когда мозг функционирует, скорее, как мускул, который постоянно разряжается элементами в.
Мы можем подытожить, что, по мнению Биона, психическая деятельность человека, а можно сказать, что и душевное здоровье, в основном основано на взаимодополняющей встрече между внутренней толерантностью младенца к фрустрации и способности матери к контейнированию.
Необходимо подчеркнуть, что контейнирование не означает, в лишь «дезинтоксикацию» непереносимых чувств. Существует и другой базовый аспект. Контейнирующая мать также, вручает ребенку дар — способность к означиванию, осмыслению. Она помогает ему образовывать мыслительные представления, понимать свои эмоции и декодировать, таким образом, то, что происходит. Это позволяет ребенку быть толерантным к отсутствию кого-либо значимого и последовательно укрепляет его способность переносить фрустрацию, Такое понимание близко к понятию «холдинг» у Винникотта, через которое он показывает, что лицо матери, это зеркало эмоций, которое служит ребенку средством распознавания своего собственного внутреннего состояния. Но в концепте Биона есть еще нечто большее, — материнская функция контейнирования предполагает еще и материнскую интуицию о базовой потребности ребенка быть помысленым, присутствовать, таким образом, в голове матери. С этой точки зрения, зависимость ребенка от матери проистекает, скорее, не из его физической беспомощности, а, вследствие его первичной потребности мыслить. Плачущий ребенок пытается, в первую очередь, не столько установить взаимоотношения с другим человеческим существом, чтобы эвакуировать в него элементы в вызывающие в нем слишком много боли, но также и для того, чтобы ему помогли развить способность думать.
Плачущий ребенок нуждается в матери, которая способна различать, голоден ли он, испуган, зол, мерзнет ли, испытывает жажду, боль или что-то еще. Если она обеспечивает ему правильный уход, дает правильный ответ, она не только удовлетворяет его потребности, но также помогает ему дифференцировать свои чувства, лучше репрезентировать их в своей голове. Впрочем, нередко часто встречаются матери, которые не различают этого и отвечают на различные потребности ребенка всегда лишь кормлением.
Если душевные содержания имеют такой вид, что могут быть репрезентированы в мыслительном пространстве, мы тогда способны их распознать, мы можем лучше понять, чего мы желаем и чего мы не хотим. Мы можем яснее представить элементы наших конфликтов, их возможные решения, или формировать более зрелые защиты. Если в голове нет достаточных, репрезентативных содержаний, мы вынуждены отреагировать, чувствовать лишь телесно (соматизация) или эвакуировать наши эмоции и нашу боль в других (посредством проективной идентификации). Но эти механизмы являются наиболее неэффективными, они поддерживают компульсивное повторение и часто формируют симптомы. Хорошо функционирующий мыслительный аппарат является, следовательно, предпосылкой для успешного разрешении психических конфликтов.
Я представлю краткую клиническую виньетку. В ходе сессии взрослой пациентки, я обратил ее внимание на то, что в ней есть какой-то гнев, о котором ей трудно думать, и который ей трудно выражать. Она ответила, как обычно, что, возможно, это так и есть, но что для того, чтобы выразить его, ей нужно двигаться, пройтись по кабинету, сделать что-то. Казалось, ее гнев больше связан с телесными ощущениями, чем с мыслями и не может быть хорошо репрезентирован в ее голове и выражен словами. Эта трудность часто проявляется в сессиях, обычно прерывая поток ее размышлений, и не позволяя ей ни достаточно хорошо понимать, ни сделать так. чтобы поняли ее.
Несколько дней спустя она сказала: «Сегодня ночью я не спала, поскольку моя дочь болеет и постоянно просыпается. Утром я была не выспавшейся, уставшей и раздраженной, когда пришла моя мать и сказала: «Что я могу сделать? Давай я помою посуду?» Я вышла из себя и закричала; «Оставь свою манию что-то делать! Сядь и выслушай меня! Дай мне немного пожаловаться!» Это типично для моей матери: я чувствую себя плохо, а она берет в руки пылесос».
Я сказал с мягкой иронией: «О, теперь понятно где вы этому научились, когда вы говорите, что не можете говорить о том, что чувствуете, если не двигаетесь, или не действуете».

Ома продолжала; «В прошлом случалось, что я злилась, но часто не знала почему. Иногда я знала, чего я не хочу, но никогда не понимала, чего хочу, я не могла этого помыслить. Сегодня, с моей матерью, я поняла, чего я хочу — поговорить о том, что я чувствую! Я настояла на том, чтобы сказать об этом, она выслушала меня, и напряжение уменьшилось!»
В этой виньетке присутствует, безусловно, много элементов: перенос, трудности пациентки с ее дочерью, с ее собственной детской частью и т.д. Но на что мне хотелось бы обратить внимание, так это на то, что пациентка предъявила просьбу, чтобы ее мать контейнировала ее. В определенной степени, пациентка частично уже контейнировала себя сама, (когда она самостоятельно смогла трансформировать внутреннюю тревогу, в ясно представленную потребность и вербальное требование последующего контейнирования). Мы можем также сказать, что неясно, насколько мать реально контейнировала ее, и насколько она просто выслушала свою дочь, что могло бы быть поддержкой последующего самоконтейнирования дочери.
Несколько собственных замечаний
На мой взгляд, составить гипотетическую картину того, что происходит в ранних взаимоотношениях между матерью и младенцем, можно, связав определенным образом холдинг Винникотта и контейнирование Биона. Оба исходят, правда, с различных позиций, но едины в признании базисной важности качества взаимоотношений мать — дитя.
Мы можем примерно сказать, что в то время, как холдинг скорее описывает макроскопически контекст взаимоотношений, кантейнирование является микроскопическим механизмом работы такого контекста. Мы можем представить, что ребенок нуждается в том, чтобы мать позволяла ему использовать в контейнируюших взаимоотношениях, свой мыслительный аппарат до тех пор, пока он не сформирует свой собственный. Она может, и должна «вырвать» из иллюзорного омниопотентного единства, в котором оба частично слились, свой аппарат, шаг за шагом, в то время, как ребенок «создает дубликат» в себе самом. Каждое преждевременное «извлечение» оставит «черную дыру» в области Self, где доминируют элементы в и конкретное мышление, где не может происходить развития, где не могут быть разрешены возникающие конфликты.
Мы можем также думать, что мышление, отравленное слишком большим количеством тревоги или интенсивным возбуждением (в обоих случаях мы можем говорить о слишком большом количестве элементов 0), не может поддерживать функцию а, то есть функцию мышления и контейнирования. Мышление, в таком случае, нуждается в дальнейшем контейнированни. избегая слишком интенсивного отреагирования, соматизации или проективной идентификации и в переустановке мыслительной функции,
Процесс контейнирования осуществляется, если контейнер и содержимое (мать и младенец, аналитик и пациент) близки настолько, чтобы сообщение могло быть полностью принято, Но в то же самое время, необходима достаточная дистанция, которая позволяет матери (или аналитику), а затем и самому ребенку думать, различать, что относится к одному, а что к другому члену пары. Когда ребенок напуган, мать должна чувствовать страх, который он ощущает, и чтобы понять его, она должна поставить себя на его место. Но в то же самое время, она не должна чувствовать себя только лишь испуганным ребенком. Ей важно ощущать себя еще и отдельной личностью, взрослой матерью, которая наблюдает за тем, что происходит с некоторого расстояния, и способна думать и отвечать надлежащим образом. Обычно этого не происходит в патологических симбиотических взаимоотношениях.
«Схема луковицы»
Винникотт, порой, говорил следующее: «Я не знаю, что есть младенец, есть лишь взаимоотношения мать-младенец», — подчеркивая абсолютную потребность младенца в ком-то, кто заботится о нем. Это предложение можно было бы расширить, говоря, что ни одна пара мать-младенец, не может существовать изолированно от сообщества и культурной среды. Культура снабжает схемами воспитания, выживания, поведенческими кодами, языком и т.д. Как писал Фрейд (1921): «Каждый индивид является составляющим элементом больших масс и — через идентификацию -субъектом многосторонних связей…»
С этой точки зрения, мы можем рассматривать окружение ребенка как систему, состоящую из большого количества концентрических кругов, подобных листьям луковицы. В этой схеме ребенок находится в центре, вокруг него имеется первый лист — его мать, далее — лист-отец, и затем следует большая семья со всеми родственниками, и дальше друзьями, соседями, деревней и локальным сообществом, этнической, лингвистической группой, наконец, человечеством в целом
Каждый лист имеет много функций относительно внутренних листьев: сохранять и давать часть культурных кодов, работать как защитный щит, а также функционировать как контейнер, по терминологии Биона. Винникотт говорил: «Младенец не может быть представлен сообществу чрезмерно рано, без посредничества родителей». Но также, и семья не может быть представлена более широкому сообществу сама, без защиты и контейнирования своих ближайших листьев. Гладя на эту «луковицу», мы можем представить, как какие-то тревоги могут захлестнуть, переполнить один, или более листьев в обоих направлениях — к центру ли, или к внешнему краю.
В такой «луковице» существует утонченная система фильтров и контейнирующих зон переработки между внутренними и внешними листьями. Мы можем представить, какой вред могут нанести
такие социальные катастрофы, как войны, массовые миграции, травматические социальные изменения и т.д., нарушая эту «луковицу». Мы можем это сполна ощутить, глядя в глаза детей в лагерях беженцев и слушая их дезориентированных, изгнанных родителей.
Я хочу подчеркнуть, что страдающий ребенок может продуцировать так много боли и тревоги, что это может превысить способность матери к контейнированию, а также, эту же способность у отца. Мы наблюдаем, как часто это переполняет и учителей, и социальных работников, и других людей, вовлеченных в уход за ребенком. Это имеет отношение к сложному вопросу, на который так по-разному и потому неопределенно отвечают исследователи: как гармонизировать индивидуальную аналитическую терапию ребенка и влияние его окружения. Как строить взаимоотношения детскому терапевту с родителями, и с более широким окружением так, чтобы не нарушать терапевтический сеттинг.
Но что нас еще интересует еще больше, так это ситуация, когда детский аналитик сам переполнен тревогами своего пациента.. Как правило, аналитик обращается за супевизией, когда с определенным пациентом в какой-то момент он не чувствует себя свободно, поскольку пациент поднимает в нем слишком большую тревогу или слишком сильно нарушает его способность достаточно свободно думать. Аналитики, работающие с психотическими пациентами, особенно нуждаются в группе коллег, с которыми они могут обсуждать свою работу, а также быть контейнированными ими. Другой тип контейнирования мы находим, читая психоаналитическую литературу: оно может прояснить наши смутные чувства, объяснить чувства, связанные с определенной болью, которую мы несем в себе, для выражения которых мы не находим слов, и т.п. Таким образом, мы можем представить также параллельную луковицу, в которой листья расположены от центра к внешнему краю в таком порядке: аналитик, его или ее супервизор, аналитическая рабочая группа, аналитическое сообщество и IPA.
Но это не всегда хорошо работает, поскольку некоторые супервизоры, группы или сообщества не могут функционировать как хорошие контейнеры, поскольку они отбрасывают получаемую тревогу. Или, еще хуже, они могут настолько плохо функционировать и создавать такой дискомфорт, что все их внутреннее содержимое переполняется тревогой и беспокойством.

Дональд В. Винникотт «Ненависть в контрпереносе»

В этой статье я рассмотрю один аспект проблемы амбивалентности, называемый “ненависть в контрпереносе”. Я считаю, что задача аналитика (назовем его исследующим аналитиком), принимающегося за анализ психотиков, серьезно осложняется этим феноменом, и решение ее делается невозможным, если аналитик не выделит в себе самом чувство ненависти и не доведет его до осознания. Это равносильно утверждению, что аналитик сам нуждается в анализе, но это также напоминает и о том, что анализ психотика гораздо труднее анализа невротика.

Умение справиться с психотиком вообще связано с большими трудностями. Я неоднократно выступал с критическими замечаниями о методах современной психиатрии, которая так легко использует электрические шоки и так решительно — лейкотомии (Винникотт 1947, 1949). Поэтому я хотел бы прежде всего признать чрезвычайную сложность, присущую работе психиатра и в особенности — психиатрической медсестры. Душевнобольные всегда возлагают тяжелое эмоциональное бремя на тех, кто о них заботиться. Привлеченным к этой работе людям, можно простить некоторые серьезные ошибки. Однако это не значит, что мы должны принимать решительно все, что делают психиатры и нейрохирурги, казалось бы, в соответствии с принципами науки. И хотя то, о чем пойдет речь ниже, относится к психоанализу, но представляет реальную значимость и для психиатра, даже если его работа никогда не ставит его в аналитический тип отношений с пациентами.

Чтобы помочь практикующему психиатру, психоаналитик должен объяснить ему не только роль примитивных стадий эмоционального развития в возникновении болезни, но и природу эмоциональной нагрузки, которую испытывает психиатр, выполняя свою работу. То, что мы, психоаналитики, именуем контрпереносом, должно быть понятно также и психиатру. Как бы сильно он ни любил своих пациентов, он не может избежать ненависти к ним и страха перед ними, и ему лучше знать это, чтобы ненависть и страх меньше влияли на то, что он делает.

Феномен контрпереноса может быть классифицирован следующим образом:

  • Проблемы аналитика: ненормальность в чувствах контрпереноса и установление отношений и идентификаций, которые подавлены в самом аналитике. Комментарий: аналитик нуждается в большем анализе, а сама эта проблема, как мы считаем, менее остра среди психоаналитиков, чем среди психотерапевтов вообще.
  • Индивидуальность аналитика: идентификации и тенденции, характерные для личного опыта и развития аналитика, которые обеспечивают позитивный сеттинг в его аналитической работе и качественно отличают ее от работы другого аналитика.
  • Профессия аналитика: от этих двух позиций я отделяю истинный объективный контрперенос, когда, иными словами, любовь и ненависть аналитика к реальным личностным особенностям и поведению пациента основываются на объективном наблюдении.
  • Реальные отношения врача и пациента: как двух людей, а не как врача — пациента. Это совсем другое.

Я советую аналитику, если он анализирует психотиков или социопатов, постоянно отдавать себе отчет в наличии контрпереноса, который нужно отделить, изучая свои объективные реакции на пациента. Сюда включается и ненависть. Феномен контрпереноса занимает иногда важное место в анализе.

Я считаю, что пациент может принять в аналитике только то, что сам в состоянии почувствовать. В отношении мотива: пациент с навязчивостями будет склонен думать об аналитике как о человеке, идущем в своей работе по бесполезному, навязчивому пути. Гипоманиакальный пациент, которому, исключая некоторые колебания настроения, не свойственна подавленность, в эмоциональном развитии которого депрессивная позиция не одерживала решительной победы и которому не свойственно переживать глубоко укоренившееся чувство вины, заботы или ответственности, окажется не в состоянии увидеть в анализе попытку части аналитика внести изменения в испытываемое самим аналитиком чувство вины. Невротик склонен считать аналитика амбивалентным по отношению к пациенту и ожидать, что тот обнаружит у него расщепление любви и ненависти: этот пациент, когда он счастлив, получает от аналитика любовь, потому что кто-то другой получает ненависть аналитика. Не следует ли отсюда, что, находясь в состоянии “совпадения любви-ненависти”, психотик глубоко убежден, что аналитик в своих отношениях также способен только на резкое и опасное совпадение любви и ненависти? И если аналитик выражает свою любовь, то в какой-то момент он может убить пациента.

Соотношение любви и ненависти, характерное для анализа психотиков, сталкивает нас с проблемой управления собой, которое вполне может оказаться не по силам аналитику. Это соотношение иногда определяется агрессивным компонентом, включенным в примитивный любовный импульс, и означает, что при первых инстинктивных импульсах поиска объекта окружение пациента было неудачным.

Если аналитик ощутил грубые чувства, вызванные в нем пациентом, ему нужно быть осторожным, внимательным и восприимчивым. Прежде всего он не должен отрицать реально присутствующую в нем ненависть. Ненависть, которая оправданна в том или ином случае, должна быть выделена, сохранена и доступна для возможной интерпретации.

Если мы находим возможным браться за анализ психотических пациентов, то должны распознать очень примитивные вещи в себе, и это подтверждается тем фактом, что решение многих неясных проблем в психоаналитической практике связано с дальнейшим анализом самого психоаналитика. (Возможно, психоаналитическое исследование до известной степени представляет собой попытку части аналитика продолжить свой же анализ дальше той точки, на которой остановился его собственный аналитик.)

Основное для практикующего аналитика — сохранять объективность в отношении всего, что приносит пациент, и особый случай здесь — необходимость ненавидеть пациента объективно.

Так ли мало в нашей повседневной психоаналитической работе ситуаций, когда ненависть аналитика оправданна? Мой пациент с тяжелыми навязчивостями вызывал у меня едва ли не отвращение на протяжении нескольких лет. Из-за этого я чувствовал себя плохо до тех пор, пока анализ не вышел из тупика и пациент не стал более привлекательным. И тогда я понял, что его непривлекательность — активный симптом, бессознательно обусловленный. А несколько позднее для меня наступил действительно прекрасный день, когда я наконец-то сказал пациенту, что и я, и его друзья испытывали отвращение к нему, таким он был больным, и пусть он это знает. Это был важный день также и для него — тогда был засвидетельствован громадный прогресс в его приспособлении к реальности.

В обычном анализе аналитик не испытывает трудностей с управлением своей собственной ненавистью. Она остается латентной. Тут важно, конечно, что, проходя через личный анализ, он освобождается от обширной бессознательной ненависти, принадлежащей прошлому и внутренним конфликтам. Перечислим другие причины, по которым ненависть может остаться невыраженной и неощутимой как таковая.
Анализ — выбранная мной работа, путь, который, как я ощущаю, приводит меня в большее согласие с моим собственным чувством вины, путь, на котором я могу проявить себя конструктивно.
Я получаю плату или я стремлюсь приобрести место в обществе посредством психоаналитической работы.
Я изучаю нужное дело.
Я получаю немедленную награду через идентификацию с пациентом, который достигает прогресса, и предвижу еще большую награду после окончания лечения.
Кроме того, как аналитик я имею возможность выражать ненависть. Ненависть аналитика выражается в самом существовании конца “часа”.

Я думаю, что это так, даже если у пациента нет трудностей с уходом и он сам желает уйти. Во многих анализах такое положение вещей принимается за должное и едва ли упоминается, а сама аналитическая работа осуществляется через вербальную интерпретацию происходящего бессознательного переноса пациента. Аналитик принимает роль той или иной полезной фигуры из детства пациента. Он наживается на успехе того, кто делал грязную работу, когда пациент был ребенком.

Все это — часть описания обычной психоаналитической практики главным образом с пациентами, у которых есть невротические симптомы. Что касается анализа психотиков, то у аналитика возникают различные виды напряжения, достигающие разной степени, и именно это разнообразие я пытаюсь описать.

Недавно я обнаружил, что на протяжении нескольких дней плохо выполнял свою работу. Я допускал ошибки с каждым из моих пациентов. Трудность заключалась во мне самом, она была частично личностной, но главным образом — связана с кульминационным пунктом, которого я достиг в своем отношении к одному особенному тяжелому психотическому пациенту. Она устранилась, когда я увидел то, что иногда называют лечебным сновидением. (К слову, во время моего анализа и годы спустя после его окончания я пережил длинную серию таких лечебных снов, между прочим, во многих случаях неприятных, и каждый из них отмечал собой мой переход на новый уровень эмоционального развития.)

В этом особом случае я понял смысл сновидения как только проснулся или даже раньше. Сон имел две фазы. В первой я находился на галерке в театре и смотрел вниз на множество людей, сидящих в партере. Я испытывал некоторую тревогу, что могу потерять конечность. Это ассоциировалось с чувством, испытанным на верхушке Эйфелевой башни: рука, если я подниму ее выше острия башни, может отвалиться и упасть на землю. Это обычная кастрационная тревога. В другой фазе сна я был обеспокоен тем, что люди в партере смотрят спектакль, и я теперь через них узнаю, что происходит на сцене. Теперь возник новый вид тревоги: оказалось, что у меня вообще нет правой части тела.

Когда я проснулся, то знал на очень глубоком уровне, что было моей трудностью в то время. Первая часть сновидения представляла собой обычный вид тревоги, которые мог развиться по отношению к бессознательным фантазиям моих невротических пациентов. С опасением пациентов потерять руку или пальцы я был знаком, и эта тревога была сравнительно терпимой.

Вторая часть сновидения представляла мое отношение к психотическому пациенту. Речь идет о женщине, которая требовала, чтобы я вовсе не имел отношения к ее телу, даже в воображении: не было никакого тела, которое она признавала бы как свое; для нее существовали только ее собственные чувства по отношению к себе. Любое упоминание о ее теле вызывало параноидальную тревогу. Она хотела, чтобы я мысленно обращался только к ее разуму. Мои трудности, вызванные этим, достигли кульминации в вечер перед сновидением; я почувствовал раздражение и сказал ей, что ее требования ко мне — вовсе не пустяк. Это произвело катастрофический эффект, и при анализе потом мне потребовалось много недель для исправления своей ошибки. Но главное — я осознал собственную тревогу, и это предстало в сновидении как отсутствие правой стороны моего тела, когда я пытался понять, о чем спектакль, который смотрели люди в партере. Правая сторона была обращена к этой особенной пациентке и потому служила отражением ее потребности полностью отрицать даже воображаемые взаимодействия между нашими телами. Это отрицание вызывало во мне психотическую тревогу, гораздо менее терпимую, чем обычная кастрационная тревога. И хотя сновидение могло быть проинтерпретировано иначе, результатом его стало то, что я снова оказался в состоянии взяться за этот случай, несмотря на вред, нанесенный лечению моей раздражительностью, источником которой стала реактивная тревога, полученная мной в контакте с пациенткой.

Аналитик должен быть готов выдержать напряжение, связанное с тем, что пациент, может быть, на протяжении долгого времени не понимает его действий. Чтобы продолжать свою работу, он должен спокойно осознавать собственные страх и ненависть. Его позиция должна быть подобна позиции матери по отношению к еще не родившемуся или недавно родившемуся ребенку. В конце концов, ему следует найти возможность объяснить пациенту, что происходит, но такой возможности может и не представиться. Не исключено также, что в прошлом пациента аналитик найдет весьма мало опыта, подходящего для работы. Что если у пациента в раннем детстве не было удовлетворительных отношений, которые можно проработать в переносе?

Существует огромное различие между теми пациентами, у которых был положительный ранний опыт, способный развиться в переносе, и теми, чей ранний опыт настолько недостаточен или извращен, что аналитик оказывается в жизни пациента первым, кто несет хотя бы какие-то качества заботящегося окружения. Все элементы психоаналитической техники, которые могут считаться эффективными в лечении пациентов первого типа, для пациентов второго типа становятся жизненно важными.

Я спросил коллегу, проводит ли он анализ в темноте, и услышал в ответ: “Нет, наша работа проходит в обычной обстановке, а темнота была бы чем-то необычным”. Его удивил мой вопрос. Он занимался анализом неврозов, но поддержание обычной обстановки может оказаться принципиально важным и при анализе психотиков. Иногда это фактически даже важнее словесных интерпретаций, которые также имеют место для невротика кушетка, а также тепло и комфорт могут символизировать материнскую любовь. По отношению к психотику более справедливо будет сказать, что все это становится выражением любви со стороны аналитика. Кушетка — лоно или матка аналитика, а тепло — живое тепло его тела. И тому подобное.

Это, я надеюсь, прогресс в моем понимании этого.
Ненависть аналитика обычно латентна и легко удерживаема. В анализе психотиков удержание ненависти в латентном состоянии требует большего напряжения со стороны психоаналитика, и это оказывается возможным только посредством осознания. Добавлю, что на некоторых этапах сами пациенты действительно вызывают ненависть аналитика, и тогда требуется сделать эту ненависть объективной. Если пациент провоцирует объективную, “законную” ненависть, нужно, чтобы он мог добиться ее, иначе он не сможет почувствовать, что в состоянии добиться объективной любви.

Здесь, вероятно, уместно сослаться на случай ребенка из неполной семьи или ребенка без родителей. Такой ребенок находится все время в бессознательном поиске родителей. Если взять его в семью, то он часто начинает проявлять неадекватность — испытывать свое вновь обретенное окружение на способность ненавидеть объективно. Кажется, что такой ребенок сможет поверить в то, что его любят, только после того, когда вызовет гнев своих новых родителей.

Во время второй мировой войны мальчик девяти лет поступил в приют для эвакуированных детей. Его привезли из Лондона, но не из-за бомбежек, а из-за бродяжничества. Я пробовал назначить ему определенное лечение, но симптомы бродяжничества брали у него верх. Он старался убежать из приюта, как делал это раньше, начиная с 6-летнего возраста, когда впервые убежал из дома. Мне все же удалось установить с ним контакт в одной из бесед, где я проинтерпретировал его действия: убегая, он бессознательно спасает свой дом изнутри и защищает свою мать от нападения, пытаясь также избавиться от своего внутреннего мира, полного преследователей.
Я не был удивлен, когда он появился в полицейском участке совсем недалеко от моего дома. Это был один из нескольких полицейских участков, где его еще не знали достаточно хорошо. Моя жена великодушно забрала его и продержала у нас дома три месяца — три месяца совершенно невыносимых. Мальчик был одновременно и самым милым, и самым бешеным из детей, часто разыгрывал сумасшествие. К счастью, мы знали, чего нам следует ожидать. На первом этапе мы предоставили ему полную свободу и давали шиллинг всякий раз, когда он выходил из дома. Ему стоило только позвонить по телефону, и мы забирали его, в какой бы полицейский участок он ни угодил.
Скоро наступили перемены: симптом бродяжничества “перевернулся”, и мальчик начал разыгрывать нападение изнутри. Это было время, заполненное работой для нас обоих, и когда я уделял ему чуть меньше внимания, происходили ужасные вещи. Интерпретации делались на протяжении нескольких минут днем или ночью, и часто только разрешение через кризис позволяло сделать верную интерпретацию, как если бы мальчик был в анализе. Правильной интерпретацией было то, что он оценивал абсолютно все.
Важно для замысла данной статьи — показать, как изменения в личности мальчика порождали ненависть во мне и что я делал в этой связи.
Бил ли я его? Нет, я никогда не делал этого. Но если бы я не знал все о своей ненависти к нему и не хотел бы, чтобы он тоже это все знал, я бы не показал эту ненависть никаким образом. В критические моменты я справлялся с ним, применяя физическую силу, но без гнева или упреков, и выгонял его из дома, независимо от погоды и времени суток. У нас был специальный звонок, в который он мог звонить, зная, что его тут же пустят обратно в дом без всяких напоминаний о прошлом. Он звонил, как только его маниакальные взрывы проходили. Причем всякий раз, выставляя его за порог, я говорил ему что-то в том духе, что происшедшее заставило меня ненавидеть его. Сказать это не представляло труда, потому что было правдой. Я думаю, такого рода слова были важны для прогресса в состоянии мальчика, но они были также чрезвычайно важны и для меня, поскольку давали возможность воспринимать ситуацию без аффектов, сохраняя умеренность, избавляя от всего наносного и от желания убить его.

Из всего комплекса проблем ненависти и ее корней я могу выделить один пункт, потому что считаю его очень существенным для аналитика, который занимается психотическими пациентами. Я думаю, что мать ненавидит ребенка до того, как он начинает ненавидеть ее, и до того как он узнает о ее ненависти к нему.
Прежде чем развить эту мысль, я хочу обратиться к Фрейду. В работе “Влечения и их судьба” (1915), где он оригинально высвечивает проблему ненависти, Фрейд пишет: “Говоря об инстинкте, мы считаем, что он “любит” объекты, посредством которых стремится к достижению удовольствия, но сказать, что он “ненавидит” объект, — значит поставить себя в затруднительное положение. Мы должны отдавать себе отчет в том, что отношения любви и ненависти не могут характеризовать отношения инстинктов к их объектам, они выражают отношения эго к объектам вообще…”. Я считаю, что это правильно и важно. Не значит ли это, что личность должна быть интегрирована до того, как ребенок сможет сказать, что он ненавидит? Как бы рано ни была достигнута интеграция — может быть, она случается раньше, на вершине возбуждения или ярости, — есть более ранняя стадия, на которой, что бы разрушительное ни делал ребенок, он делает это без ненависти. Для описания такого состояния я использую термин “безжалостная любовь”. Приемлемо ли это? Как только ребенок оказывается способен ощутить себя цельной личностью, слово “ненависть” получает смысл при описании определенной группы его чувств.

Мать, однако, начинает ненавидеть своего ребенка с самого начала. Фрейд считал, что мать при некоторых условиях может испытывать только любовь к своему сыну; впрочем, мы может усомниться в этом. Мы знаем о материнской любви и признаем ее реальность и силу. Позвольте мне все же указать причины, по которым мать ненавидит своего ребенка, даже если это мальчик.

Ребенок — не ее собственная (психическая) концепция.
Ребенок — не единственно из ее детской игры, он — и папин ребенок, и ребенок брата и т.п.
Ребенок появился на свет не по волшебству.
Ребенок — угроза материнскому телу при беременности и родах.
Ребенок — вмешательство в личную жизнь матери и вызов ей.

В большей или меньшей степени мать чувствует, что ее собственная мать испытывала потребность в ребенке и что этот ее ребенок отражает требование ее матери.
Ребенок повреждает соски матери даже при сосании, которое является проявлением жевательной активности.
Он безжалостен, обращается с ней, как тиран, она — его бесправная прислуга, рабыня.
Она полюбила его, его выделения и все, связанное с ним, пока он не начинает возражать ей по поводу себя самого.

Он пытается навредить ей, периодически бьет ее.
Он показывает свое разочарование ею.
Его возбужденная любовь — корыстная любовь; так что получив то, что он хочет; он желает вышвырнуть ее, как корку апельсина.
Ребенок поначалу должен доминировать, должен быть защищен от любых случайностей, жизнь должна подчиняться его желаниям, и все это требует от матери постоянного и детального приобретения знаний. Например, она не должна быть тревожной, когда держит его на руках.
Ребенку не следует знать всего, что ей приходится делать ради него или чем она для него жертвует. И прежде всего он не должен вызывать ее ненависти.
Он подозрителен, отказывается от ее хорошей пищи, заставляя ее не доверять себе самой, но хорошо ест, когда его кормит тетка.

После ужасного утра, проведенного с ним, она отстраняется от него, а он улыбается чужому человеку, который говорит: “Ну разве он не мил?”.
Если она когда-либо забывает о нем, то знает, что он всегда будет отплачивать ей тем же.
Он возбуждает ее, но и фрустрирует: она не может съесть его или использовать для занятия сексом.
Я думаю, что в анализе психотиков и на завершающих этапах анализа даже психически здорового человека аналитик должен придерживаться позиции, сходной с позицией матери по отношению к новорожденному ребенку. Глубоко регрессируя, пациент не может идентифицировать себя с аналитиком или принимать его точку зрения, подобно тому, как плод или новорожденный не может сочувствовать матери.
Мать в состоянии ненавидеть своего ребенка, никак не проявляя этого внешне. Она не может продемонстрировать ему свою ненависть, опасаясь сделать что-то не то, она не может естественно не ненавидеть, когда ребенок делает ей больно, она отступает к мазохизму. Я думаю, здесь лежит источник ложной теории природного мазохизма у женщин. Наиболее замечательная особенность матери — ее готовность нести определенный ущерб от своего ребенка, быть в достаточной мере ненавидимой им, будучи не вправе отплатить тем же, и ее способность ждать наград, которые могут и не прийти. Может быть, она находит некоторую поддержку в напеваемых ею детских песенках, которые так нравятся ее ребенку, но смысла которых он, к счастью, не понимает.

На верхушке дерева, баю-баю, детка,
Дует, дует ветер, качает колыбельку,
Сломится ветка — рухнет колыбелька,
С колыбелькой — детка, с деткой — все-все-все.

Я думаю о матери (или отце), которые играют с маленьким ребенком; ребенок доволен игрой и не знает, что родитель своими словами выражает ненависть, причем, может быть, в терминах родового символизма. Сентиментальность непригодна для родителей, фактически она отрицает ненависть, и сентиментальность матери — это, с точки зрения ребенка, совсем не хорошо. Я сомневаюсь, что ребенок в процессе развития способен полностью выдержать свою ненависть, находясь в сентиментальном окружении. Ему нужна ненависть в ответ на ненависть
Подобным образом и психотик в анализе не сможет выдержать свою ненависть, если аналитик не в состоянии его возненавидеть.

Если согласиться со сказанным, то остается еще рассмотреть вопрос об интерпретации ненависти аналитика к пациенту. Очевидно, это чревато опасностью, и необходимо очень осторожно выбирать время для такой процедуры. Но я считаю, что анализ не может считаться завершенным, пока аналитик, пусть в самом конце, не найдет возможности рассказать пациенту о своих действиях, предпринятых без его ведома в то время, когда тот был болен, в начале их работы. До тех пор, пока такая интерпретация не проделана, пациент до известной степени удерживается в позиции ребенка, который так и не может понять, чем же он обязан своей матери.

Аналитик должен проявить все свое терпение, выдержку и надежность, подобно матери, привязанной к ребенку; должен быть способен понимать желания и потребности пациента; откладывать в сторону все, что мешает сосредоточиться на пациенте и объективно относиться к нему; должен быть в состоянии притворяться, что он хочет делать то, что он на самом деле делает только потому, что это нужно пациенту.
В начале может быть долгий инициальный период, когда позиция аналитика не может быть оценена (даже бессознательно) пациентом. Здесь нельзя ожидать признания. На искомом примитивном уровне пациент не способен к идентификации с аналитиком и, конечно, не может увидеть, что ненависть аналитика часто порождается проявлениями незрелой любви со стороны пациента.
При аналитическом исследовании или просто ведении психотических по преимуществу пациентов на аналитика (психиатра, медсестру) ложится колоссальная нагрузка, и важно изучать пути формирования психотической тревоги и ненависти у тех, кто работает с тяжелыми психическими больными. Только таким образом можно надеться избежать терапии, приспособленной больше к интересам врача, нежели пациента.

© 2000 Перевод с англ. А.В.Литвинова и А.Ф.Ускова

Книга. Карен Хорни. «Невротическая личность нашего времени»

 

ведение
Глава 1. Культурные и психологические условия неврозов
Глава 2. Причины, побуждающие изучать “невротическую
личность нашего времени”
Глава 3. Беспокойство
Глава 4. Беспокойство и враждебность
Глава 5. Основная структура неврозов.
Глава 6. Невротическая потребность в любви
Глава 7. Дальнейшие характеристики невротической
потребности в любви
Глава 8. Пути приобретения любви и чувствительность
к отказу
Глава 9. Роль сексуальности в невротической потребности
в любви
Глава 10. Стремление к власти, престижу и обладанию
Глава 11. Невротическая конкуренция
Глава 12. Уклонение от конкуренции
Глава 13. Невротическое чувство вины
Глава 14. Смысл невротического страдания
Глава 15. Культура и невроз

СКАЧАТЬ КНИГУ

Книга. Фенихель О. «Психоаналитическая теория неврозов»

Книга представляет собой энциклопедическое руководство по клиническому психоанализу. Она по праву считается и классическим учебником, иклассическим научным трудом. Подробно, как ни в одном другом издании, с психоаналитических позиций рассматриваются все виды психических расстройств. Описанию частной психопатологии предшествует изложение принципов психоаналитической психологии, достойное место отводится также проблеме формирования характера, психоаналитической терапии. Библиография содержит более 1500 источников. Книга рассчитана на психологов, психотерапевтов, психиатров.

 

 

 

СКАЧАТЬ КНИГУ.

 

 

Книга. Ральф Ромео ГРИНСОН «ТЕХНИКА И ПРАКТИКА ПСИХОАНАЛИЗА»

 

Учебник выдающегося американского психоаналитика Ральфа Р. Гринсона является одним из самых читаемых и часто переиздаваемых руководств по технике классического психоанализа, он рекомендован в качестве базового в американской программе обучения психоаналитиков.
Успех книги во многом объясняется тем, что Гринсон из «первых рук» передает читателю клинический опыт и посвящает в тонкости профессии. Он был одним из первых, кто приоткрыл для читателя дверь в свой кабинет и позволил взглянуть на то, как психоаналитическая теория воплощается в практической работе. В книге Гринсон детально рассматривает технику анализа переноса и сопротивления, проблемы установления рабочего альянса, позицию аналитика и требования, которые выдвигает психоаналитическая ситуация.
Книга адресована главным образом практикующим психоаналитикам и студентам, изучающим психоаналитическую технику, а также будет полезна всем, интересующимся вопросами психотерапии.

 

СКАЧАТЬ КНИГУ

 

 

Книга. Ференци Ш. «Теория и практика психоанализа»

Теория и практика психоанализа

Издательства: Университетская книга, ПЕР СЭ, 2000 г.
320 стр., ISBN 5-9292-0007-6, 5-7914-0086-4
Формат: 84×108/32 Перевод с немецкого И.В.Стефанович.

От издателя

Книга посвящена теоретическим разработкам Ш.Ференци в области психоанализа. Разбираются понятия интроекции и проекции, на основе которых предлагается критерий разграничения неврозов и психозов (для первых характерна интроекция, для вторых — проекция).

Автор подробно рассматривает особенности развития «принципа (или чувства) реальности», исследует механизм возникновения промежуточной ступени в развитии чувства реальности — между отрицанием реальности и согласие на какое-то неудовольствие.

Также в книге представлены описания многочисленных случаев

практического психоанализа в самом широком диапазоне: гомосексуальность в патогенезе паранойи, возникновение тиков и т.д. Теоретические разработки Ш.Ференци в этой области не потеряли своего значения и сегодня.

Шандор Ференци (Sandor Ferenczi)

Теория и практика психоанализа

Содержание:

Часть I. Теория психоанализа

Интроекция и перенесение (1909 г.)

К определению понятия интроекции (1912 г.)

Ступени развития чувства реальности (1913 г.)

Проблема согласия на неудовольствие. Дальнейшие шаги в познании чувства реальности (1926 г.)

К онтогенезу символов (1913 г.)

К теме «дедовского комплекса» (1913 г.)

К вопросу об онтогении денежного интереса (1914 г.)

О роли гомосексуальности в патогенезе паранойи (1913 г.)

Алкоголь и неврозы (1911г.)

К нозологии мужской гомосексуальности (1911г.)

О непристойных словах. Доклад по псхологии латентного периода (1911 г.)

Мышление и мышечная иннервация (1919 г.)

Тик с точки зрения психоанализа (1921 г.)

Научное значение работы Фрейда «Три очерка по теории сексуальности» (1915 г.)

Критика работы Юнга «Превращения и символы либидо» (1913 г.)

Из «Психологии» Германа Лотце (1913 г.)

К вопросу об организации психоаналитического движения (1908 г.)

К 70-летию со дня рождения Зигмунда Фрейда (1926 г.)

Часть II. Практика психоанализа

О кратковременном симптомообразовании во время анализа (1912 г.)

Некоторые «проходные симптомы»

К вопросу о психоаналитической технике (1918 г.)

«Дискретные» анализы (1914 г.)

К вопросу о влиянии на пациента в психоанализе (1919 г.)

Дальнейшее построение «активной техники» в психоанализе (1920 г.)

О форсированных фантазиях. Активность в технике ассоциирования (1923 г.)

Противопоказания к активной психоаналитической технике (1925 г.)

К критике «Техники психоанализа» Ранка (1927 г.)

О мнимо-ошибочных действиях (915 г.)

Об управляемых сновидениях (1911г.)

Подмена аффектов в сновидении (1916 г.)

Сновидение об окклюзивном пессарии (1915 г.)

 

скачать книгу

 

 

Д. Н. Хуизенга. Инцест как травма: психоаналитический случай.

Нэнси, 35-летней пациентке психоанализа, у которой первый половой акт с отцом произошел в возрасте 9 лет, приснилось, что у нее сильное вагинальное кровотечение, и что она пришла ко мне за гигиеническими прокладками. В ее сне я ответила, что она может решить этот вопрос сама, и, истекая кровью, она в отчаянии покинула мой кабинет, осознавая, однако, что ее кровотечение не смертельно. На следующей сессии Нэнси ассоциировала на тему своей фантазии о том, что нож распарывает ее матку, и гадала, было ли у нее кровотечение после полового акта с отцом. Она говорила о том, что мать не догадалась о ее страданиях и не поняла, что она нуждается в помощи. Я прокомментировала, что она боится, что я не смогу помочь ей с этой раной, с этим ощущением вспоротой матки. Она ответила: «Жизнь — это поиск. Хороший терапевт занимается настоящим, но не забывает о прошлом. Но сможете ли Вы восполнить прошлое?»

Этот сон приснился Нэнси на двенадцатом месяце 40-месячного курса психоанализа. Он обнаружил ее неосознанную фантазию о повреждении, нанесенном инцестом: ее отец разорвал ее гениталии и матку. До этого сна Нэнси чувствовала себя неполноценной в роли женщины и матери и полагала, что ее гениталии отличаются от гениталий других женщин. Она не осознавала, что эти чувства коренятся, отчасти, в ее инцестуозном опыте. Когда сон был проанализирован, последствия инцеста приобрели для пациентки большую аффективную значимость.

Сновидения, подобные сну Нэнси, наглядно иллюстрируют тот устойчивый вред, который инцест в течение длительного времени наносит психике. Психоанализ дает нам возможность понять, каково интрапсихическое влияние этой травмы, и найти способ лечения инцестуозной раны. Однако прежде чем мы с Нэнси смогли успешно анализировать ее сны, мне пришлось помочь ей укрепить определенные психологическое способности — особенно способность к символизации и формированию фантазий — с тем, чтобы можно было более четко связывать ее сны с теми конфликтами, о которых они пытались поведать. Нижеследующий материал представляет собой краткое изложение анализа Нэнси; особое внимание уделено ее снам — для того, чтобы проиллюстрировать травматические последствия инцеста и его влияние на способность к символизации и формированию фантазий.

Однако сначала я хотела бы сказать несколько слов о психологической травме, сновидениях, способности к символизации и о фантазии. Лапланш и Понталис (1973, р.456), а также Даулинг (1987) используют термин «психологическая травма» для обозначения внешнего события в жизни пациента, которое характеризуется интенсивностью, неспособностью пациента реагировать на такое событие психологически адекватно, а также тем потрясающим и длительным воздействием, которое оно оказывает на его психическую организацию. Их точка зрения основывается на представлениях Фрейда (1926), который понимал травму как переживание беспомощности со стороны Эго, а также Кристалла (1978), придававшего большое значение тому воздействию, которое детская травма оказывает на символизацию, формирование фантазий и способность к вербализации эмоций.

Инцест между дочерью и отцом наносит интрапсихическую травму, отзвуки которой сопровождают ребенка всю его жизнь. Инцест как внешнее событие, а также влияние инцеста на будущие отношения и взрослую сексуальность пациента уже достаточно подробно описаны (обзор психиатрической литературы по данному вопросу см. у Herman, 1981). У моей пациентки Нэнси инцестуозный опыт наложился на уже существовавшую эдипальную фантазию, усиленную травмирующей сепарацией с матерью, произошедшей в пятилетнем возрасте. Именно это слияние фантазии и реальности дало толчок развитию множества сильных и противоречивых чувств.

Даулинг (1987, р.50) характеризовал сновидения как окно, раскрывающееся в мир переживаний пациента в его реакции на травму, окно, которое в ином случае было бы закрыто. Де Соссиер (1982, р.168) отмечал, что в посттравматических состояниях сновидения могут отражать фантазии, являющиеся частью первоначальной травмирующей ситуации, либо развившиеся как реакция на травму. Он также описал, как травма сама по себе может искажать способность Эго сновидца к символизации, препятствуя таким образом эффективному использованию символов для отражения элементов травмирующей ситуации, конфликтов, вызванных травмой, и ассоциативных связей с другими составляющими внутреннего мира сновидца. Ситуация аналогична той, которая возникает при нарушении детской игры, когда тревога захлестывает способность ребенка к символизации. Поэтому, говорит Де Соссиер, сновидения, связанные с отсроченными последствиями ранней детской травмы, часто кошмарны, пугающи и реалистичны. Такие сны сильно отличаются от снов, не связанных с посттравматическим состоянием, которые могут доставлять удовольствие, ослаблять психическое напряжение и вызывать состояние психической релаксации (р.168).

Эти соображения особенно уместны в случае Нэнси, чей инцестуозный опыт начался в латентном периоде. Как напоминает нам Сарнофф (1976), символизация и фантазия являются основными механизмами, которые латентный ребенок использует для защиты от сексуальных и агрессивных влечений и конфликтов, а также для их интеграции. Поэтому неудивительно было бы обнаружить у Нэнси серьезное ограничение способности видеть сны, фантазировать и использовать символы; так это и было.

До начала курса психоанализа и на ранних его стадиях сновидения, связанные с инцестом, были повторяющимися, вызывали у Нэнси тревогу и казались ей чрезвычайно «реальными». Она в ужасе просыпалась среди ночи, и только объятия мужа могли успокоить ее. У нее было мало ассоциаций к этим снам, они просто напоминали ей о самом факте инцеста. В ходе анализа и в результате проработки конфликтов сны изменились, их символика, а также фантазии и ассоциации к ним стали богаче. Как латентное, так и явное их содержание отражало обычные темы, связанные с инцестом: соблазнение, отсутствие материнской защиты, идентификацию с агрессором и восприятие себя как ущербной жертвы. Восприятие аналитика/матери как защитницы, идентификация с аналитиком как с сильной женщиной и возвращение позитивных воспоминаний об отношениях с родителями, предшествовавших инцесту, стали признаками успешной проработки травмы.

Как и для многих других жертв родительско-детского сексуального злоупотребления инцестуозный акт стал для Нэнси двойным предательством. Во-первых, это была чрезмерная сексуальная стимуляция и разрушение границ между фантазией и реальностью со стороны ее отца. Во-вторых — одновременное отсутствие защиты со стороны матери. Как бы сильно маленькая девочка ни желала своего отца, она должна быть уверена, что сексуальный контакт между ними невозможен. Без этого чувства уверенности ребенок не может свободно играть с символами и фантазиями. Поэтому после инцестуозного акта, независимо от того, насколько он соответствовал тайным или неосознанным желаниям маленькой девочки, она, вероятно, будет чувствовать, что отец использовал ее и злоупотребил ею. Она может переживать невыносимые конфликты, вызванные сексуальными и агрессивными чувствами, особенно теми, которые возникли в связи с инцестом, и ее ощущение границы между фантазией и реальностью может быть размыто. Часто жертвы инцеста никому не рассказывают о случившемся, таким образом лишая себя помощи со стороны матери и других взрослых. Скрытность лишает их материнской заботы, утешения и защиты.

Когда они становятся взрослыми, отношения с мужем и детьми также могут страдать от этого предательства. Нэнси не могла доверять себе и тем, кого она любит. Сексуальная близость с мужем пугала ее, поскольку сексуальные ощущения вызывали у нее воспоминания об инцесте. Она избегала близости со своими детьми из страха, что она не сможет оградить их от своих сексуальных желаний. Инцестуозный опыт определял ее образ Я. Она чувствовала себя ущербной, жертвой. Она идентифицировалась с отцовской агрессивностью, защищаясь от чувства бессилия, которое, в свою очередь, было одной из причин спутанности ее женской идентичности.

В первый раз Нэнси пришла ко мне на прием спустя несколько лет после окончания более-менее успешного курса психотерапии. Она хотела продолжить лечение в связи с паническими атаками, навязчивыми мыслями и торможениями в сфере сексульности. В наших первых беседах она упоминала об инцесте, но, казалось, не осознавала, какое огромное влияние он оказал на ее развитие. Мы начали с двух сессий в неделю, в течение которых она рассказывала о своих связанных с инцестом снах, которые были реалистичными, повторяющимися и вызывали у нее тревогу. Все ее ассоциации относились к инцестуозному акту. Эти связанные с травмой ужасающие реалистичные сны свидетельствовали о том, что механизмы смещения, символизации и подавления не смогли защитить ее от конфликтов и страха, порожденных травмой. Именно эта проблема побудила меня рассмотреть возможность психоанализа. Я надеялась, что в процессе психоанализа и под его защитой она сможет развить свою способность к использованию символов и метафор в снах и фантазиях, восстановить заблокированные связи между ее сегодняшней жизнью и прошлыми событиями, обогатить поток ассоциаций и высвободить аффекты; все это должно было помочь реконструировать события и значение инцеста и проработать тот ущерб, который он нанес ее психике.

Фактически, Нэнси пережила в детстве две серьезные психические травмы. Когда Нэнси было пять лет, мать оставила семью, пытаясь уйти от постоянных ссор, возникавших по причине тяжелого нрава и требовательности отца Нэнси. Мать сказала Нэнси, что идет в магазин, и не возвращалась в течение шести месяцев. Хотя Нэнси и две ее младшие сестры остались под заботливой опекой отца и бабушек, она чувствовала себя ответственной за то, что мать ее бросила, и боялась, что больше никогда ее не увидит. Она винила себя в бегстве матери, считая, что мать ушла из-за того, что Нэнси была слишком похожа на своего отца — такая же требовательная, упрямая, непослушная и часто раздражительная. Она вспоминала, как в аэропорту она вывернулась из рук родителей и заставила отца бегать за ней и ловить ее. Когда Нэнси только начала ходить, мать привязала ее к столу, а она стащила стол с крыльца, чтобы играть на улице. Позже мы увидели, как оставление матерью усилило эдипальные желания Нэнси по отношению к отцу, подготовило почву для инцеста, усилив ее склонность обращаться скорее к отцу, чем к матери в поисках эмоционального комфорта, и, возможно, усилив склонность отца искать утешения в отношениях с дочерью, а не с женой.

Вдобавок, Нэнси была чрезвычайно раздосадована фактом рождения своей сестры, которая была на 18 месяцев ее младше. Она вспоминала, что после рождения сестры она бросила свою куклу на проезжую часть и наблюдала, как ее переехал грузовик. Позднее, когда мать оставила ее, Нэнси боялась, что может нечаянно причинить боль своим сестрам, которых она описывала как «нытиков» и «плакс». После возвращения матери поведение Нэнси резко изменилось, она стала ответственным, послушным и услужливым ребенком. Она чувствовала, что должна ухаживать за матерью, которую она теперь считала страдалицей, покорно терпящей тиранию своего мужа. Позже, по мере того, как ухудшалось финансовое положение семьи, отец становился все более раздражительным и деспотичным.

Второй травмой, для которой первая могла стать важным предрасполагающим фактором, был инцест. Это происходило с Нэнси с 9 до 11 лет, и за это время отец совершил с ней около 8 половых актов. Обычно он подходил к ней сзади. Она не помнила, как он прикасался к ней. Она помнила, как он спрашивал, не больно ли ей, и она отвечала «нет», и как потом он вытирал свой пенис носовым платком. Во время полового акта Нэнси чувствовала страх, оцепенение, «как будто ее там не было». Отец оставил ее в покое только после того, как она несколько раз ему отказала. До инцеста Нэнси обожала отца; позднее в процессе лечения она припомнила множество счастливых минут, проведенных с ним, как они вместе качались в шезлонге и плавали в близлежащих озерах. Это были особые отношения, с ним она чувствовала духовную близость. После инцеста она почувствовала отвращение к нему и вину. Она стала избегать его и сблизилась с матерью. Она никому не рассказывала об инцесте до того момента, как стала взрослой.

Несмотря на свою ужасную тайну, Нэнси чрезвычайно хорошо функционировала вне дома. Она была очень общительной, прекрасно училась и с удовольствием дружила как с девушками, так и с юношами. После школы она уехала в другой город, где поступила в колледж, а затем в аспирантуру, получила степень магистра по трудотерапии и вышла замуж за доброго человека, которого она любила, но к которому не испытывала сексуального влечения. Симптомы полученной травмы не проявлялись до того момента, как она вышла замуж. После одного из посещений родительского дома у нее начались панические атаки и ночные кошмары. Она призналась мужу в том, что фригидна и поделилась с ним воспоминаниями об инцесте. После этого она начала психотерапию у психоаналитика-мужчины, которая продлилась несколько лет и дала хороший результат. Панические атаки стали реже, уменьшился ее страх перед сепарацией; она стала более отзывчивой в сексуальном плане и научилась достигать оргазма путем мастурбации. Хотя она стала получать удовольствие от близости, достичь оргазма во время полового акта у нее все же не получалось.

В течение последующих 10 лет Нэнси функционировала как человек с хорошо интегрированным обсессивным характером. Она преуспевала в работе и наслаждалась семейной жизнью. Однако конфликты, связанные с ее неосознанной зависимостью от мужа, а также последствия перенесенного инцеста, мешали ей увидеть в муже сексуально привлекательного партнера. Она получала удовольствие от беременности и материнства. Внешне это была прекрасная мать, всегда готовая внимательно выслушать своего сына, помогающая ему делать уроки. Однако она несколько дистанцировалась от него, избегая сексуальных или агрессивных чувств. Сын реагировал на ее отстраненность вспышками раздражения, в основе которых, по-видимому, лежало стремление быть ближе к матери. У Нэнси не было близких отношений с другими женщинами, с которыми она могла бы поделиться своими заботами или попросить у них совета. С женщинами — коллегами по работе она была отстраненной и критичной, подозревая в них таких же беспомощных жертв, какой была ее мать.

Настойчивость этих симптомов и проблемы с характером заставили Нэнси обратиться ко мне по поводу возобновления курса психотерапии. Поначалу ей казалось, что я, психотерапевт-женщина, не смогу ей помочь, потому что буду такой же неумелой, как и ее мать. В течение начальной стадии лечения, когда мы встречались два раза в неделю на протяжении нескольких месяцев, она забывала материал от сессии к сессии, и пока мы не виделись, забывала о моем существовании. Хотя она вспоминала об инцесте и предшествовавшем ему бегстве матери, она рассказывала об этих событиях без видимого аффекта. Как было сказано выше, ее мучили повторяющиеся ночные кошмары. В одном из них ее преследовал обнаженный мужчина. В другом она видела себя в постели с отцом. Она была не в состоянии использовать эти сновидения для продвижения терапии или продуктивно работать с ними. По прошествии шести месяцев я поняла, и объяснила Нэнси, что мы не можем достичь нужной интенсивности лечения, сконцентрироваться на симптомах и воздействовать на них, если будем встречаться два раза в неделю, и предложила ей курс психоанализа. Нэнси неохотно согласилась. Постепенно выяснилось, что возросшая до четырех раз в неделю частота наших встреч и психоаналитический сеттинг оказались чрезвычайно полезны. Терапевтический альянс и позитивный перенос обеспечили достаточную поддержку и защиту, которые позволили Нэнси проживать связанные с ее прошлым болезненные воспоминания и конфликты, вызванные к жизни переносом, сновидениями и ассоциациями.

Поначалу Нэнси дистанцировалась от аналитического материала, ведя рассказ в поверхностной манере и излишне детализируя. Позволив себе свободно ассоциировать, она тут же останавливалась и говорила, что чувствует себя так, как будто в комнату вошел ее отец. Ей также приходилось защищаться от осознания своего гнева по отношению к сестрам. Эта защитная установка выразилась в сновидении, в котором она наблюдала за своими соседями через ограду на заднем дворе, но притворялась, что не замечает происходящего. В действительности, отец соседа покончил с собой, но во сне он предстал живым. Несмотря на то, что ее собственный отец все еще был жив, после инцеста он умер для нее как родитель. Этот взгляд «из-за ограды» и притворное неведение являли собой главные защиты против осознания факта инцеста. Однако на протяжении нескольких месяцев, которые длилась начальная фаза анализа, Нэнси более свободно ассоциировала и стала выражать чувства страха, гнева и печали. Она больше не смотрела на себя и других «из-за ограды».

К шестому месяцу психоанализа Нэнси признала мою помощь в борьбе с переполняющими ее чувствами, и ей приснилось, что мы вместе строим дамбу, чтобы предотвратить потоп, и затем приснилось, что мы расчищаем дорогу, и она связывала это со вновь открывшимся для нее доступом к ее чувствам, относящимся к прошлому и настоящему. Как только она стала позволять себе видеть и признавать то, что она чувствует, мы узнали, что Нэнси поначалу чувствовала, что ее соблазняют психоанализом, а она не в состоянии отклонить мое предложение близости, так же как она не могла отказать отцу в его сексуальных притязаниях. Когда прояснились эти ее ощущения, связанные с соблазнением психоанализом, ей стало сниться множество снов о соблазнении, наполненных обнаженными телами мужчин и женщин. Например, в отношении ее чувства, что ее принуждают проходить анализ, ей снилось, что ее обнимает женщина с пенисом, и что она извивается в объятиях этой женщины. Она связала это со своим страхом быть захваченной чувствами по отношению к отцу, которые выходили на поверхность в результате психоаналитического процесса. Она сознавала, что испытывает сексуальное возбуждение в родительском переносе и ей казалось, что наш общий смех — эротичный, соблазняющий. Осознание чувства, что я соблазнила ее на психоанализ, усиливало ее желание сказать мне «Нет!», то самое «Нет!» отцу, на которое в детстве ей потребовалось три года. Затем она стала разыгрывать свой отказ от соблазнения, отменяя наши встречи или прося меня об изменениях в расписании. Она также отталкивала меня, критикуя, подобно тому, как она делала это с мужем. Упрочившийся терапевтический альянс и ее прекрасная способность к наблюдению позволили ей отметить для себя происхождение этих чувств.

По контрасту с происходящим в терапии Нэнси теперь воспринимала сепарации как оставление. Она беспокоилась, что я брошу ее так же, как это сделала ее мать, если она будет слишком энергичной, или слишком упрямой, или раздражительной. Она также беспокоилась, что может причинить вред сыну, так же, как она боялась, что может навредить сестрам, когда мать оставила их. Эти страхи особенно отчетливо проявлялись во время выходных или в другое время, когда мы не виделись. В качестве реакции на импульсы, лежащие в основе эти страхов, у нее развилась настоятельная потребность прятать из поля зрения ножи, а также она беспокоилась, что какой-нибудь незнакомец может пристать к ее сыну, или нанести ему вред.

Мой отъезд в отпуск пробудил в ней воспоминания об отъезде матери. «Отпуск» превратился в «окончание». По моем возвращении Нэнси с горечью описывала свое чувство брошенности, и как она, рыдая, звала мать. Она вспоминала свои ночные страхи, появившиеся во время отсутствия матери, и опасалась, что я так же, как ее мать, оставлю ее, потому что не смогу вынести ее энергии и гнева. Она также вспоминала, какой хорошей, покладистой дочерью, негневливой и ни о чем не печалящейся, стала она после возвращения матери.

Позднее, когда анализ длился уже год, в преддверии надвигающегося расставания ей снилось, что я покинула ее, а ее прежний психоаналитик убеждает ее в том, что я вернусь. Она рассказала мне, что в выходные она заставляла свои чувства умолкнуть, чтобы не испытывать тоску по мне и чтобы не оставаться наедине с чувствами, которые ей слишком трудно выносить. И снова, оставаясь один на один со своим гневом — на этот раз направленным на меня, — она опасалась причинить вред сыну, так же, как она боялась причинить его сестрам, когда ей было пять лет.

В процессе нашей работы Нэнси осознала, что после инцеста ее отец умер для нее как родитель. В одном из ее сновидений отец должен был быть застрелен: он нападал на нее с ножом, и его нужно было остановить. Я интерпретировала этот сон как ее желание отомстить отцу за ту боль, которую он ей причинил. Она ответила, что ненавидит его и хочет рассказать ему о своих страданиях и о неспособности испытывать сексуальное возбуждение. Казалось, что годы не уменьшили ее боль, которая теперь так остро проявлялась во время сессий.

Сон о трагическом персонаже Еврипида — Медее, баюкающей на руках мертвые тела своих детей, отражал несостоятельность ее родителей и ее боязнь идентифицироваться с ними. Казалось, что Медея укачивает своих детей, но на самом деле она была их убийцей. Кровь каплями стекала из ран на их шеях. Идентифицируясь с Медеей, Нэнси в то же время была и убитым ребенком, из вагины которого сочилась кровь. Она также связывала этот сон со своим соперничеством с сестрами, что, свою очередь, проливало свет на ее опасение, что она может убить сына, на ее настоятельную потребность прятать кухонные ножи и навязчивое беспокойство о безопасности своего ребенка. В ее сознании секс и жестокость, изнасилование и убийство были сплавлены воедино с ужасом и болью инцестуозного акта.

По мере того, как Нэнси все больше осознавала свою идентификацию с отцом, ее внешность стала приобретать мужские черты. Она одевалась в синие джинсы и просторные блузы, носила туфли на плоской подошве и коротко стриглась. На этой фазе лечения ей приснилось, что ее напугал лев, и что потом она осталась с ним и укротила его настолько, что могла без страха трепать его гриву. В своих ассоциациях к этому сну она связала образ льва не только с отцовским пенисом, но и с львиным рыком внутри себя — с фаллическим, напористым, энергичным и упрямым началом в самой себе. На пике этой фазы лечения ей снилось, что она топит своего сына, и она согласилась с моей интерпретацией, что она пытается утопить мальчика, который есть в ней самой. В ответ она стала рассказывать, что она очень похожа на своего маленького сына и что, как она полагает, ее родители хотели, чтобы она родилась мальчиком.

В ходе дальнейшей работы выяснилось, что Нэнси чувствует себя более сильной и защищенной, когда фантазирует, что у нее есть пенис. Нэнси вспомнила, что еще до того, как мать бросила ее, она брала рулон туалетной бумаги и представляла себе, что это ее пенис, и что она с его помощью занимается любовью с младшей сестрой. (Я про себя предположила, что эта фантазия могла быть отражением еще одной травмы — созерцания в раннем возрасте первичной сцены — которая предшествовала инцесту и подготовила для него почву. Однако никакой информации, которая подтвердила бы мое предположение, не поступило). По ассоциации с моим местоположением позади кушетки, Нэнси вспомнила, что во время первого инцестуозного акта отец вошел в нее сзади. Она идентифицировалась со мной как с агрессивным отцом/аналитиком, и в ее фантазии у нее был пенис, и она занималась со мной любовью, входя в меня сзади. Она также увидела связь между этой фантазией и сновидением о Медее — наличие пениса превращало ее в ту самую мать с ножом.

В конечном итоге осознание своей идентификации с мужчиной-агрессором и своей ненависти к этой стороне себя позволило Нэнси принять и интегрировать себя как женщину. Избавившись от страха быть похожей на своего отца, она стала больше времени посвящать воспитанию сына. Вспышки его гнева пошли на убыль, поскольку он стал чувствовать себя ближе к своей, теперь уже более любящей, матери.

По прошествии 18 месяцев ее навязчивости ослабли. Она больше не рисовала в своем воображении картины катастроф, жертвой которых мог стать ее ребенок, вместо этого у нее появились мысли такого рода: » «М» означает как «Медея», так и «мать»». Такие навязчивые мысли были для нее «ударом под дых», так как они омрачали радость ее отношений с сыном. В символах ее сновидений было меньше смещения и они стали менее пугающими. Например, в сновидении, отражающем вред, нанесенный инцестом, она теперь видела себя в декольтированном платье с блестками, выставляющем на обозрение ее дефекты — искривление позвоночника и выступающий, как у беременной, живот. Она хотела быть женственной и боялась, что быть женщиной означает быть неполноценной. Ей хотелось убежать от этого конфликта, подобно тому, как ее мать сбежала от своих. Ей снилось, что она пропускает сессию и едет кататься в низкой спортивной машине фаллической формы.

По мере того, как мы прорабатывали инцестуозную травму и утрату матери, ее сны стали отражать вновь возникшее у желание быть женственной. Например, во сне она говорила другу, чтобы он не прикасался к красивой чаше с небрежно уложенными круглыми фруктами, украшенными затейливым рисунком. Этот узор ассоциировался у нее с собственными таинственными гениталиями. Уже много лет будучи взрослой женщиной она так и не знала, как выглядят ее гениталии, и где у нее находится клитор. Она печалилась о годах, проведенных в подавлении собственной сексуальности и вспоминала, как мать запрещала ей мастурбировать. Она осознала, что испытывает сексуальное возбуждение во время сессий, и размышляла о том, как бы ей можно было сблизиться со своими подругами, не испытывая при этом сексуального возбуждения.

В течение последнего года психоанализа Нэнси удалось разрешить множество конфликтов, связанных с принадлежностью к женскому полу. Она не хотела ощущать себя побежденной жертвой, какой была ее мать и она сама в детстве. Она чувствовала себя так, как будто она была воплощением гнева ее матери по отношению к отцу. Она стремилась идентифицироваться с другой женщиной, сильной и уверенной в себе и в то же время сексуальной. Тогда она стала проявлять любопытство в отношении моей сексуальной жизни. Испытываю ли я оргазм? Бывают ли у меня романы? Она стала идентифицироваться с моим идеализированным образом, который она для себя создала, и стиль ее одежды сменился на спокойный, женственный и элегантный. Она отметила, что глаза и волосы у нас похожего цвета, и стала носить одежду той же цветовой гаммы, что и я. Нэнси читала романы, написанные сильными женщинами, такими, как Джейн Остин и Вирджиния Вульф. Она также близко подружилась со многими преуспевающими, яркими женщинами и с воодушевлением рассказывала мне об их успехах.

Ряд сновидений показал, что Нэнси не чувствовала больше такого дискомфорта в отношении своей вагины. Ей снилось, что она присутствует на «открытии» галереи живописи, изображающей красивые отверстия в виде воронок. Она связала этот сон со своим желанием показать мужу свое сексуальное возбуждение. Ей снилось, что стены моего офиса обиты мягким розовым материалом, и вызвало у нее ассоциацию с внутренней поверхностью ее влагалища. Она рассказала, что теперь во время сексуального акта у нее появлялись ощущения внутри влагалища, и секс стал приносить большее удовлетворение.

Проработав последствия инцеста и многие из тех конфликтов, которые он вызвал, а также упрочив восприятие себя как уверенной, женственной, сексуально полноценной зрелой женщины, Нэнси теперь могла успешнее справляться с обычными эдиповыми и доэдиповыми конфликтами и переносом. Теперь она могла посмотреть в лицо своему страху соперничества с матерью. Например, она вспомнила, как она испугалась, что мать узнает об инцесте и захочет ее убить. Она откровенно флиртовала с мужьями своих подруг и теперь осознавала, что делает это компульсивно. Она воспринимала мои интерпретации как соперничество, и интересовалась, не завидую ли я тому, что она купила себе новый дом. Она отметила, что ей нравится соперничать с подругами, и осознала свое соперничество с мужем и со мной.

В течение этого периода Нэнси также осознала свою зависимость от меня в материнском переносе, и ей снилось, что ей 9 лет и она ждет перед кабинетом моей детской консультации, пока я играю с другой маленькой девочкой. В этом сне появился ее прежний психотерапевт и сказал ей, что я скоро закончу и она сможет поиграть со мной. Этот сон напомнил ей о том, как мать заботилась о ее младших сестрах. Посредством нашей «игры» с ее ассоциациями в процессе анализа я стала для нее матерью, игравшей с ней до инцеста и до оставления. Проанализировав этот сон, Нэнси поняла, что она пыталась справиться со своими чувствами, вызванными рождением младших сестер, делая вид, что она «взрослая девочка», Нэнси смогла теперь соприкоснуться со своим желанием получить утешение, выражавшемся в переносе. Она представляла себе, что я держу ее в объятиях, как это делал ее муж, и мечтала посетить дом, в котором она жила в детстве, и вновь найти там свою мать, с которой они весело играли вместе до того, как она оставила Нэнси в пятилетнем возрасте. В жизни и в аналитическом процессе Нэнси также заново открыла в себе способность играть, фантазировать и видеть сны таким образом, чтобы это помогало ей разрешать ее конфликты.

Через три года после начала анализа, когда Нэнси уже была готова к его завершению, ей приснилось, что она покидает меня. В этом сне она была маленькой девочкой, с чемоданом в руках (ее идентификация со мной) ожидающей поезда. Впервые она вспомнила, что ее мать несла чемодан, когда уходила от них. Затем ей снилось, что она едет в поезде, состоящем из прочных крытых вагонов, вместе с другими сильными женщинами. Она уютно устроилась в кресле машиниста рядом со своей сильной, компетентной матерью. По ассоциации с этим сном она вспомнила, что ей нравилось спать в одной постели с матерью и сестрами.

Сон, который приснился Нэнси в конце анализа, иллюстрирует ее возросшую способность использовать символы со смещением и вторичной разработкой. В этом сне она плыла на лодке с другими детьми, и случилось «повреждение снизу». Железная крышка люка, защищавшая ее, также мешала ей спастись. Она открыла люк и уплыла, оставив других детей позади. Из ее ассоциаций было ясно, что, прекращая анализ, она оставляет позади свое детство, а также боль и страдание, которые она перенесла. Теперь она была свободна. Теплая вода напомнила ей, как они с отцом плавали в теплом озере, задолго до инцеста. Поддерживая ее в воде, он учил ее плавать. Так или иначе, эти приятные воспоминания об отношениях с отцом, предшествовавших инцесту, позволили ей испытать ўбольшую свободу в сексуальных отношениях с мужем.

В своем заключительном сне Нэнси отказалась играть в драме о Медее, сказав, что не может даже понарошку совершить такой страшный поступок, как убийство собственных детей. Я обратила ее внимание на то, что теперь она может выбирать. У нее нет необходимости идентифицироваться со своими виновными родителями, поступившими таким образом. Теперь Нэнси могла играть с символом «действие» — действие (участие) в пьесе, действие (акт) пьесы и действие как поступок и как идентификация.

К концу лечения Нэнси была довольна своей жизнью. Шрам от инцеста остался, но прошлое больше не терзало ее так сильно. Она очень любила своего мужа, и они замечательно провели вместе отпуск, почти медовый месяц. Ей все еще трудно было испытывать оргазм во время полового акта, но она стала легче достигать оргазма с помощью петтинга и мастурбации. Она радовалась своим друзьям, сыну и работе. Она радовалась тому, что она женщина.

Обсуждение

Последствия и значение инцестуозного опыта, будучи в любом случае безусловно травмирующими, варьируются у разных индивидов, и отражают возраст, в котором произошел инцест, объектные отношения и уровень развития, существовавшие до травмы, роль и отношения инцестуозного объекта в семье, а также посттравматический опыт ребенка. В частности, решающее значение имеет уровень развития Эго на момент травмы. Кристал обсуждает это в своей работе (Krystal, 1978) и предполагает, что критический поворотный момент в способности ребенка справляться с травмой наступает приблизительно в возрасте пяти лет (то есть, когда начинается разрешение эдипова периода). К этому времени у детей вырабатывается потенциал, позволяющий им обрести и упрочить способность идентифицироваться с родительским умением справляться с аффектом и выносить его. Когда мать оставила Нэнси, девочка уже достигла стадии развития Эго, соответствующей Эдипову периоду. Она боролась за то, чтобы функционировать отдельно от матери, помнила о той радости, которую доставляло ей общение с отцом, и отреагировала на уход матери стремлением быть более взрослой и презрительным отношением к детскому поведению сестер. Таким образом, несмотря на то, что эта первая травма стала тяжелым ударом для ее Эго, Нэнси обладала достаточными внутренними резервами и внешними ресурсами для того, чтобы ответить на нее защитами и формированием симптомов, а не структурной дезорганизацией и тяжелыми искажениями в области эго.

Однако после инцеста реакцией Нэнси стало отщепление аффективных откликов, серьезная задержка в развитии Эго, сексуальное оцепенение, а также сужение когнитивной сферы и ограничение использования фантазии, игры и символов, особенно в отношении агрессии, конфликтов и воспоминаний, связанных с инцестом. Поэтому она говорила об оцепенении, о вине и страхе, постоянно сталкиваясь с пугающими фрагментами воспоминаний и чувствами, напоминавшими ей об инцесте.

Одним из последствий инцестуозной травмы стало нарушение способности к символизации, которое отразилось в фантазиях, игре и сновидениях Нэнси. Описывая совершенно иной вид травмы, той, что встречается у взрослых детей бывших узников концентрационного лагеря, Губриш-Симитис (1984) описала похожие искажения. Она заметила, что у ее пациентов обнаруживаются когнитивные трудности в использовании метафор, ограничивающие их способность успешно справляться с сексуальными и агрессивными конфликтами (с. 305). У детей, родители которых пережили Холокост, и у пациентов, которые, подобно Нэнси, в латентном возрасте пережили инцестуозный опыт, задействовался такой механизм как интенсивное подавление связей между символом и его реальным значением, либо реальным объектом, который символ должен был бы представлять.

Способность к использованию фантазии и символов развилась у Нэнси еще до того, как мать покинула ее. Например, ее гнев по поводу рождения сестры выразился в том, что она бросила куклу на улице, чтобы ее переехал грузовик. Однако она вспомнила, что ее интерес к игре ослаб после возвращения матери. Фантазия вызывала у нее слишком большую тревогу. Инцест стал ошеломляющей стимуляцией сексуальных и агрессивных чувств и разрушил тот щит, которым были для нее отношения с бабушкой и отцом. Она осталась одна со своими гневом и сексуальностью и боялась, что они затопят ее. Результатом явилось дальнейшее подавление фантазии и символизации.

С точки зрения развития, способность защищаться от переполняющего аффекта связана с первичными объектными отношениями. Компетентная родительская фигура является для ребенка примером, идентифицируясь с которым, ребенок научается справляться с аффективными реакциями, и который в процессе воспитания служит ребенку защитой от ошеломляющих стимулов. В последней роли первичный объект становится вспомогательным стимульным барьером, щитом, который успокаивает ребенка, не давая его собственным эмоциям затопить его. Если такая защитная функция терпит неудачу, интенсивные стимулы могут вызывать травмирующие аффекты, в результате чего у ребенка возникает не только чувство беспомощности, но и ощущение отсутствия или утраты защищающего родительского объекта.

При лечении тех пациентов, родители которых не сумели должным образом выполнить эту функцию, аналитику сложно и трудно обеспечить защиту, необходимую для развития терапевтического альянса и позитивного переноса. Двойная потеря — защищающего отца и защищающей матери — в случае инцеста между отцом и дочерью, лишает пациентку не только родителей, но и способности в будущем строить доверительные отношения, в том числе и с аналитиком. Перенос может возрождать у пациентки ощущение соблазнения, предательства и отсутствия защиты, которые она испытала в детстве и постоянно продолжает испытывать со стороны своих интернализованных родителей и их внешних заместителей. Таким образом, в переносе аналитик становится для пациентки и злоумышленником, и потенциальным защитником, и тогда, под напором переживаемого в переносе ощущения недоверия, предательства и соблазнения, становится трудно поддерживать позитивный перенос и терапевтический альянс. В таких случаях символическое воссоздание в аналитическом сеттинге утраченной защитной родительской функции становится необходимым условием успешного лечения. Анализ Нэнси, как я полагаю, показывает, что это символическое обеспечение восстановленной родительской функции вновь дает пациентке возможность больше использовать символы в своих фантазиях и сновидениях, что позволяет ей проработать конфликты, вызванные такой травмой как оставление и инцест.

Проследив один за другим сны Нэнси, можно увидеть, как восстановление функции символов и фантазии отражало процесс ее выздоровления и способствовало ему. Сны, которые снились ей до начала анализа, отличались реалистичностью, конкретностью, были пугающими и не вызывали иных ассоциаций, кроме как с самим фактом инцеста. Нэнси или была переполнена своими чувствами и ассоциациями, связанными с инцестом — выражением этого были ее панические атаки — или же дистанцировалась, стараясь быть беспристрастной, занимая защитную позицию «наблюдающего из-за ограды», как это явствовало из первого рассказанного ею в анализе сна. Она также держала дистанцию со своим сыном, который реагировал на это вспышками гнева, пытаясь стать ближе к матери, и со своим мужем, с которым она была фригидной и критичной. Подобным же образом она избегала тесной эмоциональной близости со мной в процессе психотерапии. Ее сны о плотине и о завале на дороге сигнализировали о том, что у нее развивается способность защищаться от чувств, связанных с инцестом и уходом матери.

Когда было достигнуто чувство безопасности в отношениях с аналитиком, терапевтический альянс и позитивный перенос начали углубляться. В этот период сны Нэнси стали более доступны для понимания, а ассоциативные связи к этим снам — богаче. Посредством символов Нэнси могла теперь проживать обе части конфликта. Например, в своем сне о Медее она смогла увидеть, что она является и жертвой, и убийцей. Поскольку она осознала свою идентификацию с убийцей/отцом и свою жажду мести, у нее больше не было необходимости справляться со своей агрессией, навязчиво беспокоясь о безопасности сына или компульсивно пряча ножи. Теперь она поняла, что ее страх стать убийцей проистекал из ее же страха быть убитой, рассеченной пенисом/ножом своего отца. Сам символ ножа подвергся трансформации, что видно из ее сна о льве. Здесь она также сумела прочувствовать обе стороны львиной натуры. Лев был опасен, но с ним можно было и подружиться. Таким образом, Нэнси научилась наслаждаться мужественностью своего супруга, его пенисом, так же, как она смогла полюбить льва внутри себя — свою раннюю идентификацию с отцом и свое собственное энергичное, жизнерадостное Я маленькой девочки, ранее подавляемое.

По мере того, как конфликты Нэнси подвергались анализу, она вновь обретала способность играть. Она играла с сыном, играла с символами в своих снах и в анализе и, с помощью сна, в котором она ждала, когда она сможет поиграть со мной в моей детской консультации, она вспомнила, как играла с матерью. В одном из своих заключительных снов она смогла символизировать инцест и нанесенный им ущерб и сместить их с себя на лодку, из которой она сумела «убежать» вплавь, а плавать ее научил отец, до инцеста.

Нэнси бессознательно воспринимала инцест как «повреждение внизу». Ее гениталии, ее матка были разорваны. Ее сексуальная жизнь была расстроена, способность к материнской заботе нарушена. До курса психоанализа она пыталась восполнить ущерб, идентифицируясь с мужчиной-агрессором, что в дальнейшем привело к конфликту феминной идентичности. Катан (1973) в своей статье, посвященной детям, которые были изнасилованы и позже, будучи взрослыми, проходили лечение, описывает несколько случаев женщин, которые чувствовали себя так, как будто у них появился пенис. Нэнси тоже бессознательно восстановила фантазируемый пенис, который она воображала у себя в трехлетнем возрасте, играя с сестрой. Эта фантазия защищала ее от чувства беспомощности и ущербности, но вызывала у нее сильный конфликт феминной идентичности. Этот конфликт был разрешен, когда она признала и проанализировала свой гнев по отношению к отцу, отказалась от защитной идентификации с ним как с агрессором и соблазнителем и конструктивно идентифицировалась с сильной, женственной женщиной-аналитиком, репрезентировавшей ее мать, какой та была до ухода из семьи.

Таким образом, курс психоанализа стал для Нэнси гигиенической прокладкой, повязкой на ее вагинальную рану, нанесенную пенисом отца, «вспоровшим» ее гениталии в процессе полового акта, той повязкой, которую она так хотела получить в своем сне. Путем эффективного разрешения конфликтов в процессе аналитической работы были восстановлены способность ее эго свободно использовать символы, фантазировать и играть, а также важные ассоциативные связи между событиями и конфликтами, вызванными инцестом. С помощью символов, обнаруженных в ее снах и фантазиях, Нэнси смогла проработать значительную часть ущерба, нанесенного инцестом. Она не была больше испуганной, оцепеневшей и виноватой. Она горевала об утрате родителей — отца, совершившего инцест, и матери, сначала бросившей ее, а потом не сумевшей защитить ее от отца. Она отказалась от идентификации с отцом как с агрессором и нашла более удачный выход из порожденных этой идентификацией конфликтов, пагубно влиявших на ее исполнение роли жены, матери и женщины. Она не опасалась больше стать Медеей, мстительной убийцей, и, вновь получив доступ к более ранним идентификациям с добрыми, любящими, умелыми родителями, смогла возродить воспоминания о родителях, относящиеся ко времени, где еще не было ухода матери и инцеста.

Дональд В. Винникотт «Переходные объекты, переходные явления. Исследование первого «Не-Я» предмета»

Хорошо известно, что после своего появления на свет младенцы сразу же начинают использовать кулаки, большие пальцы и остальные пальцы руки для стимуляции оральной эрогенной зоны, чтобы в тайном союзе с инстинктами получить в этой зоне удовлетворение. Кроме того, мы знаем, что в возрасте нескольких месяцев младенцам обоего пола нравится играть с куклами, и большинство матерей дают детям особый объект, надеясь, что они привыкнут к подобным объектам.

Между этими двумя разными по времени явлениями существует определенная связь. Целесообразно провести исследование процесса трансформации первого из них во второе и при этом ввести в оборот клинический материал, которым до сих пор в определенной степени пренебрегали.

Первый предмет

Те, кому случалось близко сталкиваться с интересами и заботами матери, знают о большом разнообразии паттернов младенцев в использовании первого «не-я»-предмета 1. Эти паттерны доступны для непосредственного наблюдения.

Существует много вариантов развития событий, точкой отчета которого служит тот момент, когда младенец засовывает кулак в рот. В конце концов,это приводит к появлению привязанности к плюшевому медвежонку, кукле, мягкой игрушке или игрушке из твердого материала.

Очевидно, что помимо орального возбуждения и удовлетворения здесь содержится еще один важный аспект, который, правда, может служить основой чего-то иного. При этом в поле исследования оказываются многие важные проблемы, в числе которых можно назвать следующие:

  1. Характер объекта.
  2. Способность младенца к осознанию объекта как «не-я».
  3. Местоположение объекта — снаружи, внутри, на границе.
  4. Способность младенца к созданию, обдумыванию, придумьванию, конструированию объекта.
  5. Начало нежных объектных отношений.

Я ввел термины «переходный объект» и «переходные явления» для обозначения промежуточной области опыта между большим пальцем и медвежонком, между оральным эротизмом и подлинным объектным отношением, между первичной творческой деятельностью и проекцией того, что уже интроецировано; между первичным незнанием о признательности и признанием ее (скажи «спасибо!»).

Согласно этому определению, лепет младенца или исполнение более взрослым ребенком различных песен и мелодий во время приготовления ко сну относятся к промежуточной области переходных явлений. К этой области относится также использование объектов, не являющихся частью тела младенца, но и не осознаваемых до конца как принадлежность внешней реальности.

Общеизвестно, что характеристика человеческой натуры с точки зрения межличностных взаимоотношений будет неточной даже с учетом функции воображения, а также наличия сознательных и бессознательных фантазий, в том числе вытесненного бессознательного. Существует еще один способ описания людей, появившийся в результате исследований двух последних десятилетий. О каждом индивиде, достигшем стадии существования с ограничивающей мембраной, отделяющей внутреннее от внешнего, можно сказать, что этот индивид обладает внутренней реальностью — внутренним миром, который может быть богатым или бедным и находиться либо в состоянии мира либо в состоянии войны. Это помогает нам, но в достаточной ли мере?

Я считаю, что если существует потребность в этой двойной характеристике, то существует и потребность в тройной характеристике: третья часть жизни человека, которую мы не можем не принимать в расчет, — это промежуточная область опыта, которая испытывает влияние со стороны внутренней реальности и внешней жизни. Этой области не уделяется особого внимания по той причине, что она считается лишь местом отдыха для индивида, занятого решением извечной человеческой задачи — не допустить взаимодействия внутренней и внешней реальности и в то же время обеспечить их связь друг с другом.

Довольно часто говорят о «проверке реальности» и проводят четкое различие между апперцепцией и перцепцией. В данной работе я излагаю гипотезу о существовании промежуточного состояния между неспособностью и растущей способностью младенца к осознанию и принятию реальности. Поэтому я займусь исследованием сущности доступной младенцу иллюзии, которая во взрослой жизни становится неотъемлемой частью искусства и религии и, кроме этого, может стать еще и признаком сумасшествия, когда взрослый человек предъявляет слишком значительные требования к доверчивости других, заставляя их признать иллюзии, которых они сами не испьпъшают. Мы можем проявить уважение к иллюзорному опыту и, если пожелаем, можем собраться вместе и образовать группу на основе схожести иллюзорного опыта. Это естественная причина создания людьми группировок.

Я надеюсь на понимание того, что я не имею здесь в виду игрушечного медвежонка или первое использование младенцем пальцев рук. Я не собираюсь проводить специфического исследования первого объекта объектных отношений: меня интересует первый предмет, становящийся собственностью ребенка, а также промежуточная зона между субъективно воспринимаемым и объективно воспринимаемым.

1 Следует особо подчеркнуть, что в данном случае использовано слово «предмет», а не слово «объект». В отпечатанном варианте доклада, розданного перед заседанием, я по ошибке использовал в одном месте слово «объект» (вместо «предмет»), и это привело к неясностям при обсуждении. В ходе него было указано, что первым «не-я»-объектом для младенца является грудь. Слово «переходный» часто употребляет Фэрберн в своей книге «Психоаналитическое исследование личности» (Fairbairn 1952), в частности на с. 35. (См. также Int. J. Psycho-Anal, 22).

Возникновение личного паттерна

В психоаналитической литературе много говорилось о развитии от «руки во рту» до «руки на гениталиях», однако при этом меньше внимания уделялось следующей после руки во рту стадии — взаимодействию с подлинными «не-я»-объектами. Рано или поздно в развитии младенца появляется тенденция присоединять к своему личному паттерну объекты, «другие, чем я». В какой-то степени эти объекты заменяют грудь, но это не имеет отношение к данному аспекту обсуждения.

Некоторые младенцы кладут большой палец в рот, а остальными пальцами гладят свое лицо посредством движений предплечья. В этом случае рот становится активным по отношению к большому пальцу, но не по отношению к остальным пальцам. Поглаживание верхней губы или другой части лица остальными четырьмя пальцами может стать более важным, чем нахождение большого пальца во рту; более того, у младенца можно наблюдать одно лишь это поглаживание при отсутствии объединения рта и большого пальца 1.

При усложнении аутоэротического опыта в виде сосания большого пальца обычно происходит одно из следующих явлений:

(1) пальцами другой руки младенец берет в рот внешний объект, скажем, часть простыни или одеяла. Пальцы другой руки он при этом также засовывает в рот;

(2) младенец держит и сосет (или просто держит) кусочек материи 2. Объектом в данном случае обычно служит салфетка и (позднее) носовой платок. Это зависит от того, что окажется доступным для младенца;

(3) младенец в первые месяцы жизни начинает вырывать кусочки шерсти, собирать их и поглаживать ими лицо 3. Иногда младенцы глотают эти кусочки шерсти, что в некоторых случаях приводит к недомоганиям;

(4) младенец держит большой палец во рту и издает звуки, похожие на «мам-мам», на какие-то мелодии, а также лепечет 4 и пукает.

Можно предположить, что мышление или фантазирование связаны с подобного рода функциональными переживаниями.

Все эти явления я называю переходными. Они имеют место у любого ребенка, приводя к возникновению вещей или явлений — комочка шерсти, уголка обычного или пухового одеяла, слова, мелодии или действий, которые становятся жизненно важными для младенца для использования во время отхода ко сну, а также его защитой от тревоги, особенно от тревоги депрессивного типа. Младенец может найти какой-то мягкий объект или тип объекта и пользоваться им, и тогда этот объект становится тем, что я называю переходным объектом. Впоследствии он по-прежнему сохраняет для младенца свою важность. Родители постепенно узнают о его ценности и берут его на прогулку с ребенком. Мать не препятствует тому, чтобы этот объект стал грязным и даже стал пахнуть, отдавая себе отсчет в том, что, если его забрать, чтобы помыть, опыт младенца перестанет быть непрерывным и перерыв в данном случае может свести на нет значение и ценность объекта для младенца.

Я считаю, что паттерн переходных явлений начинает проявляться в 4-6-8-12 месяцев. Я умышленно даю такие широкие временные рамки, чтобы охватить все возможные варианты.

Паттерны, возникшие в младенчестве, могут сохранить свою активность в детстве, а потому первоначальный мягкий объект продолжает оставаться со-вершенно необходимым при подготовке ребенка ко сну, в одиночестве или при угрозе депрессии. Когда ребенок здоров, у него наблюдается постепенное повышение интереса как такового и в конце концов у него сохраняется прочный интерес даже при приближении депрессивной тревоги. Потребность в специфическом объекте или поведенческом паттерне может снова появиться и в более позднем возрасте при угрозе фрустрации.

Первый предмет используется в сочетании со специальными приемами, берущими начало в раннем детстве, которые могут включать в себя более не-посредственную активность аутоэротического характера или существовать отдельно от нее. Постепенно в жизни младенца появляются плюшевые медвежата, куклы и игрушки из твердых материалов. Мальчики несколько больше тяготеют к игрушкам из твердых материалов, а девочки — к игрушкам, с которыми можно играть в «семью». Важно, однако, отметить, что мальчики и девочки практически не отличаются друг от друга в использовании первоначального «не-я»-объекта, который я называю «переходным объектом».

Когда младенец начинает издавать связные звуки («мам», «та», «да»), в его языке может появиться специальное «слово», обозначающее переходный объект. Название, которое дает ребенок этим ранним объектам, очень часто имеет большое значение, и в него обычно входит слово, используемое взрослыми (которые частично вводятся ребенком в этот объект). К примеру, звук «м» в названии «ма» может появиться из-за использования взрослыми слов «малыш» или «медведь».

Надо сказать, что иногда у младенца нет других переходных объектов, кроме его матери. Иногда у него могут быть такие нарушения в эмоциональном развитии, что он оказывается не в состоянии испытывать удовольствие от переходного состояния, или у него нарушается последовательность используемых объектов. Эта последовательность может, правда, сохраняться в скрытой форме.

1 Ср.: Freud 1905, а также Hotter 1949, с. 51.

2 Одним из самых последних примеров подобного рода — часть одеяла и кукла во рту в фильме Робертсона (Тэвистокская больница) «Ребенок ложится в больницу».

3 Данный случай объясняет использование термина «собирание шерсти», означающего «нахождение в переходной или промежуточной зоне».

4 См. последнюю статью У. К. М. Скотта «Болтовня».

Перечень особых качеств во взаимоотношениях

  1. Младенец заявляет о своих правах на владение объектом, и мы соглашаемся с этим. Тем не менее в данном случае с самого начала имеет место частичное упразднение всемогущества.

  2. Младенец нежно прижимает объект к себе, относится к нему с большой любовью и повреждает его.

  3. Объект не претерпевает иных изменений, кроме изменений, которые вносит в него младенец.

  4. Младенец относится к объекту с инстинктивной любовью, инстинктивной ненавистью и в дальнейшем объект подвергается агрессии в чистом виде.

  5. Наряду с этим объект кажется младенцу источником тепла, имеющим определенную структуру, движущимся или совершающим действия, которые демонстрируют наличие у него жизненной силы или своей собственной реальности.

  6. По нашему мнению, объект появился извне, но ребенок думает по-другому. Тем не менее объект не возник в самом ребенке, он не является галлюцинацией.

  7. Объект подвергается постепенному декатексису, поэтому в течение не-скольких лет о нем еще сохраняется довольно прочное воспоминание. Я имею в виду, что у здорового ребенка переходный объект не «продвигается внутрь», а ощущение его необязательно подвергается вытеснению. Он не забывается, но о нем и не грустят. Он теряет свое значение по той причине, что переходные явления приобретают диффузный характер, распространяются по всей промежуточной области между «внутренней психической реальностью» и «внешним миром, одинаково воспринимаемым двумя людьми», то есть по всему культурному полю.

Здесь предмет моего обсуждения соприкасается с игрой, художественным творчеством и оценкой, религиозными чувствами, сновидениями, а также с фетишизмом, ложью и воровством, происхождением и утратой чувства любви, наркоманией, талисманами навязчивых ритуалов и т.д.

Связь переходного объекта с символами

Часть одеяла (или что-то другое) служит символом частичного объекта, такого, как, например, грудь. Тем не менее дело здесь не столько в его символической ценности, сколько в его актуальности: важным является не то, что он представляет собой реальную грудь (или мать), а то, что он заменяет грудь (или мать).

При использовании символики младенец уже ясно понимает разницу между фантазией и фактом, между внутренними и внешними объектами, а также между первичной креативностью и перцепцией. Понятие «переходный объект» предполагает, по моему, постепенное приобретение ребенком способности к допущению сходства и различия. Я думаю, что для обозначения источника символизма во времени необходим термин, который описывает путь ребенка от полной субъективности к объективности. Мне кажется, что переходный объект (часть одеяла и т.д.) как раз и является тем, что мы можем непосредственно увидеть в этом прогрессивном по своему характеру движении к опыту.

Переходный объект можно понять, не достигнув полного понимания характера символизма. Мне кажется, что правильное исследование символизма осуществимо лишь в процессе развития индивида и в лучшем случае он является переменной величиной. Рассмотрим, например, облатку Святого причастия, символизирующую тело Христа. Я думаю, что буду прав, если скажу, что римско-католическая церковь считает ее телом, а протестантская — заменой тела (напоминанием о нем, но не самим телом). Тем не менее в обоих случаях она является символом.

Одна шизоидная пациентка спросила меня после Рождества, понравилось ли мне есть ее во время рождественской трапезы, а затем поинтересовалась, съел ли я ее на самом деле или только в своей фантазии. Я знал, что ни один из двух возможных ответов на последний вопрос не удовлетворит ее: расщепление в ее психике требовало двойственного ответа.

 

Клиническое описание переходного объекта

Любой, кто сталкивался с родителями и детьми, имел возможность обнаружить в их отношениях бесконечное разнообразие иллюстративного клинического материала 1. Нижеследующие примеры даются лишь для того, чтобы напомнить читателям о похожем материале, с которым они сталкиваются в своей собственной практике.

 

Два брата: отличия в раннем использовании предметов

(Нарушение использования переходного объекта.) X, в настоящее время здоровый человек, в своем движении на пути к зрелости столкнулся с определенными трудностями. Когда X был еще младенцем, его мать, воспитывая его, «училась быть матерью» и благодаря тому, чему она тогда научилась, смогла избежать некоторых ошибок в воспитании остальных детей. Она самостоятельно ухаживала за ребенком, и в основе ее беспокойства за X сразу после его рождения были также и внешние причины. Она очень серьезно отнеслась к своим материнским обязанностям и несколько месяцев кормила X грудью. Она чувствовала, что этот процесс слишком затянулся и его было очень трудно отучить от груди. Он никогда не сосал большой палец или другие пальцы, и когда она отучила его от груди, «он не получил никакой замены»: у него никогда не было впоследствии бутылочки, пустышки или похожих на них вещей. У него рано возникло очень сильное чувство привязанности к самой матери как человеку и потребность в ней.

После того как ему исполнился год, у него появился игрушечный кролик, с которым он мог играть, и его привязанность к этому кролику распространилась на настоящих кроликов. Он играл с этим кроликом до пяти или шести лет. Его можно описать как утешителя, однако он так и не приобрел свойств переходного объекта: он никогда не был для X важнее матери и никогда не был частью его самого (подобные свойства противоположны свойствам переходного объекта). В описываемом случае X после отнятия от груди (в возрасте семи месяцев) под влиянием причиненного этим фактом беспокойства заболел впоследствии астмой, от которой вылечился лишь спустя некоторое время. Для него было важно, что он нашел работу далеко от родного города. Его привязанность к матери была все еще очень сильной, хотя он был с медицинской точки зрения нормальным, здоровым человеком. Он так и не женился впоследствии.

(Типичное использование переходного объекта.) Младший брат X (назовем его Y) развивался вполне нормально. Сейчас у него уже трое здоровых детей. Мать кормила его грудью в течение четырех месяцев и затем без труда отучила от груди 2. В первые недели своей жизни Y сосал большой палец, и это также «способствовало тому, что он перенес период отлучения от груди легче, чем его старший брат». Вскоре после отнятия от груди, когда ему было 5-6 месяцев, он начал засовывать в рот краешек одеяла в том месте, где кончался шов. Он был очень рад, когда из уголка рта торчал кусочек шерсти, и он щекотал им свой нос. Очень рано эти кусочки получили у него обозначение «баа»: он сам изобрел это слово, как только научился произносить членораздельные звуки. Ему уже был почти год, когда он смог заменить край одеяла мягкой зеленой шерстяной фуфайкой с красным галстуком. Этот объект был для него не «утешителем», как у находившегося в депрессии его старшего брата, а «пустышкой». Он был успокоительным средством, которое всегда действовало. Это типичный пример того, что я называю переходным объектом. Когда Y был маленьким и ему давали его «баа», он сразу же начинал сосать его и обязательно успокаивался. Если это происходило в то время, когда ему уже было пора спать, он засыпал. В этот период своей жизни он продолжал сосать большой палец (пока ему не исполнилось три или четыре года) и, уже будучи взрослым, он по-прежнему помнил о том, как сосал палец, и о твердом месте на пальце, образовавшемся в результате этого действия. Теперь он интересовался (с позиции отца), как сосут большой палец его собственные дети и что собой представляет их «баа».

О семи обычных детях из этой семьи были собраны следующие сведения, сведенные для сравнения в общую таблицу.

Таблица 1

psychic.ru

1 В одной обнаруженной мною статье по данному вопросу встречаются замечательные примеры. Вульфф (Wulff 1946), несомненно, изучает то же самое явление, однако он называет объекты «фетишистскими объектами». Я не вполне уверен в правильности этого термина и об этом я еще буду говорить ниже. Я не знал о существовании статьи Вульффа до тех пор, пока не написал свою статью; однако я получил большое удовольствие от того, что данная тема благодаря стараниям коллеги уже вышла на уровень обсуждения, и это оказало мне большую поддержку. См. также описание случая Абрахамом (Abraham 1916, с. 267) и Lindner 1879.

2 Мать «сделала из воспитания первого ребенка вывод о том, что во время кормления грудью ребенку нужно также давать и бутылочку с молоком», то есть прививать ребенку положительное значение заменяющих себя средств, при помощи которых она смогла отучить Y от груди легче, чем X.

*Бесчисленные, похожие друг на друга мягкие объекты, различающиеся по цвету, длине, ширине, которые очень рано становятся доступными для сортировки и классификации.

Помощь со стороны ребенка

Что является важным при рассмотрении истории

При консультациях с родителями очень важно получить информацию о ранних приемах и предметах всех детей в семье. Это заставит мать сравнить своих детей друг с другом и даст ей возможность вспомнить и сравнить их поведение в раннем возрасте.

 

Помощь со стороны ребенка

Информацию о переходных объектах может предоставить сам ребенок; например, мальчик по имени Энгус (возраст 11 лет и 9 месяцев) рассказывал мне, что у его брата «тонны плюшевых мишек и других игрушек», а «до этого у него были маленькие медвежата», и дальше он начал рассказывать о себе. Он сказал, что у него никогда не было плюшевых мишек. У него был колокольчик на веревке, и он засыпал, дергая за ее кончик. Случалось, что веревка обрывалась, и на этом все заканчивалось. Было также что-то еще, чего он очень стеснялся, — пурпурный кролик с красными глазами. «Я не любил его. Я обычно забрасывал его куда-нибудь». Сейчас он у Джереми. Я отдал его ему. Я отдал его Джереми, потому что кролик был непослушный. Он падал с комода. Он все еще навещает меня. Мне нравится, когда он женя навещает». Он удивился, когда нарисовал пурпурного кролика. Следует заметить, что этот одиннадцатилетний мальчик с обычным для своего возраста чувством реальности говорил о свойствах и действиях переходного объекта так, как будто чувство реальности у него отсутствовало. Когда я встретился с его матерью, она выразила удивление тем, что Энгус до сих пор помнит пурпурного кролика. Она легко узнала его на цветном рисунке.

 

О существовании других подобных примеров

Я умышленно не привожу здесь дополнительного клинического материала — главным образом по той причине, чтобы у читателя не сложилось впечатление, что приводимые мной факты встречаются редко. Почти в каждом клиническом случае в переходных явлениях или их отсутствии можно найти что-то интересное. (В своих следующих работах я планирую привести другие примеры и затронуть дополнительные вопросы).

Теоретическое исследование

На основе общепринятой психоаналитической теории можно сделать следующие выводы:

  1. Переходный объект заменяет грудь или объект первых взаимоотношений.

  2. Переходный объект предшествует появлению способности к проверке реальности.

  3. Ребенок переходит от (магического) всемогущего контроля над переходным объектом к контролю над ним посредством манипуляции (с использованием мышечного эротизма и удовольствия от согласованности своих движений).

  4. Переходный объект может в конце концов превратиться в фетишистский объект и в этом качестве проявлять активность как особенность взрослой сексуальной жизни. (По этому вопросу см. Wulff 1946.)

  5. Под влиянием анально-эротической организации переходный объект может заменить фекалии (однако он приобретает запах и остается грязным по другим причинам).

 

Взаимосвязь с внутренним объектом (Кляйн)

Понятие «переходный объект» интересно сравнить с понятием «внутренний объект», введенным Мелани Кляйн. Переходный объект не является внутренним объектом (последний представляет собой психическое понятие) — он является собственностью. В то же время он не является (для младенца) внешним объектом.

Я бы сказал следующее. Младенец может использовать переходный объект, когда внутренний объект жив, носит реальный характер и является достаточно добрым (не слишком надоедает ему). Качества этого внутреннего объекта в свою очередь зависят от существования, живости и поведения внешнего объекта (груди, материнской фигуры, общего внимания окружения к ребенку). Плохие качества внешнего объекта или его отсутствие косвенно ведут к смерти внутреннего объекта или к тому, что этот объект становится надоедливым. После продолжительного отсутствия внешнего объекта внутренний объект перестает быть значимым для ребенка, и только после этого переходный объект также теряет свое значение. Следовательно, переходный объект может заменить «внешнюю» грудь, но он делает это косвенным путем — через замещение «внутренней» груди.

Переходный объект, в отличие от внутреннего объекта, никогда не находится под магическим контролем и, в отличие от реальной матери, не является источником внешнего контроля.

 

Иллюзия — потеря иллюзии

В качестве основы для своего позитивного вклада в осмысление данной проблемы я должен сказать здесь о некоторых вещах (хотя эти вещи легко понять на практике), которые, по моему, слишком легко принимаются на веру во многих психоаналитических работах по детскому эмоциональному развитию.

Ребенок не сможет перейти от принципа удовольствия к принципу реальности или к первичной идентификации и тем более выйти за пределы последней (см. Freud 1923, с. 14) 1 если его мать будет недостаточно хорошей 2. Достаточно хорошая «мать» (ею необязательно должна быть родная мать) — это мать, которая активно приспосабливается к потребностям ребенка, причем ее адаптация постепенно уменьшается в соответствии с растущей способностью ребенка объяснять отсутствие адаптации и терпеть результаты фрустрации. Разумеется, родная мать ребенка лучше относится к нему, чем кто-либо другой, потому что эта активная адаптация требует непринужденного и терпеливого сосредоточения на одном ребенке, и успешные результаты заботы о ребенке зависят от степени самоотдачи, а не от степени умственного развития или полученного образования.

Хорошая мать, как я уже говорил, начинает с практически полного приспособления к потребностям своего ребенка, и с течением времени степень такого приспособления уменьшается по мере возрастающей способности ребенка справляться с ее невниманием.

Ребенок привыкает к отсутствию постоянного внимания со стороны матери при помощи следующих средств:

  1. Многократный опыт ребенка приучает его к тому, что фрустрация через какое-то время заканчивается. Сначала это количество времени, естественно, должно быть небольшим.

  2. Укрепление чувства процесса.

  3. Начало психической деятельности.

  4. Использование аутоэротического удовлетворения.

  5. Воспоминание, повторное переживание, фантазирование, сновидение; интеграция прошлого, настоящего и будущего.

Если все пойдет на лад, младенец научится извлекать пользу из своего опыта фрустрации, поскольку отсутствие постоянного внимания к его желаниям приведет к тому, что объекты станут реальными, то есть ненавистными или любимыми. Из этого следует, что если все пойдет на лад, то длительное, неослабное внимание к его потребностям будет выводить ребенка из равновесия, так как адаптация подобного рода похожа на чудо, а объект, который ведет себя идеально, становится не лучше, чем чистая галлюцинация. Тем не менее вначале приспособление к ребенку должно быть практически полным. Если этого не произойдет, он не сможет приобрести способность переживать взаимоотношения с внешней реальностью и сформировать представления об этой реальности.

1 См. также Freud 1921, с. 65.

2 Одно из последствий, причем самое главное, неспособности матери быть хорошей в начале жизни ребенка подробно (на мой взгляд) обсуждается Мэрион Милнер в ее статье, опубликованной в «Сборнике, посвященном юбилею Мелани Кляйн» («Melanie Klein Birthday Volume», Hogarth Press, 1952; см. также Int. J. of Psycho-Anal., 32,1952, p. 181). Она доказы-вает, что из-за этой неспособности матери развитие Эго остается незавершенным и происходит преждевременное отделение плохого объекта от хорошего. При этом нарушается период иллюзии (которую я называю «переходной фазой»). При анализе или при различного рода деятельности в повседневной жизни можно обнаружить настойчивые поиски индивидом важного убежища ДЛЯ СВОИХ ИЛЛЮЗИЙ. В этом смысле иллюзия имеет положительное значение. См. также Freud, S. Aus denAnfdngen der Psychoanalyse: Briefe an Wilhelm Fliess. В 1895 году Freud писал (с. 402, 413), что раннее функционирование ребенка может успешно осуществляться лишь при наличии помощи извне.

 

Иллюзия и ее значение

В начальный период жизни младенца мать посредством практически сто-процентного приспособления к ребенку создает у него иллюзию, что ее грудь является его частью и находится, так сказать, под магическим контролем. Говоря про заботу о ребёнке в целом, то же самое можно сказать о спокойных периодах между возбуждениями. Всемогущество является чуть ли не фактом опыта. Конечная цель матери заключается в постепенном разрушении иллюзии ребенка, но ее попытки в этом направлении будут безуспешными, если в самом начале она не предоставила достаточных возможностей для ее появления.

Другими словами, грудь снова и снова создается ребенком на основе его способности к любви или (можно сказать) под влиянием его потребности. У младенца развивается субъективное явление, которое мы называем «материнской грудью» 3. В нужный момент мать помещает реальную грудь туда, где ребенок готов творить.

Отсюда можно сделать вывод, что человек с самого рождения сталкивается с проблемой взаимоотношений между объективно воспринимаемым и субъективно понятым. Решение этой проблемы не поможет ему, если в раннем детстве мать плохо обращалась с ним. Промежуточная область, которую я здесь имею в виду, — это доступная ребенку область, расположенная между первичной креативностью и объективной перцепцией, основанной на проверке реальности. Переходные явления представляют собой ранние стадии использования иллюзии, без которой идея взаимоотношения человека с объектом, воспринимаемого другими как внешний, лишена для него смысла.

psychic.ru

Смысл рис. 1 заключается в следующем: в некоторой гипотетической точке раннего развития каждого индивида младенец в определенных ус-ловиях, обеспечиваемых его матерью, способен понять идею о чем-то, отвечающем его растущей потребности, вызванной в свою очередь напря-жением инстинктов. Нельзя сказать, что младенец с самого начала знает о том, что будет создано. Здесь появляется мать ребенка. Она дает ребенку грудь и потенциально готова его кормить. Адекватная адаптация матери к желаниям ребенка создает у ребенка иллюзию существования внешней реальности, которая соответствует способности ребенка творить: иными словами, то, что дает ему мать, частично пересекается с тем, что он может понять. С точки зрения наблюдателя ребенок воспринимает то, что на самом деле представляет собой его мать, но это еще не вся истина. Младенец воспринимает грудь лишь постольку, поскольку грудь может быть сотворена здесь и теперь. Взаимообмен между матерью и ребенком отсутствует. С психологической точки зрения ребенок сосет грудь, которая является частью его самого, а мать дает ему молоко, которое является частью ее самой. Идея взаимного обмена в психологии основывается на иллюзии.

На рис. 2 области иллюзии придана определенная форма для иллю-страции основной, по моему мнению, функции переходного объекта и переходных явлений. Переходный объект и переходные явления начинаются для человека с того, что является самым важным для него, то есть надежно защищенной нейтральной зоны его опыта. О переходном объекте можно сказать, что он представляет собой результат соглашения между нами и ребенком, и мы никогда не спросим: «Ты сам придумал или это было представлено тебе извне?» Здесь важно то, что никто не ждет определенного ответа на этот вопрос, и сам вопрос подобного рода является ненужным.

Эта проблема, которая вначале, несомненно, доставляет скрытое беспокойство младенцу, постепенно становится хорошо заметной, поскольку главной задачей матери (после создания возможностей для появления иллюзии) является разрушение этой иллюзии. Эта задача предшествует отнятию от груди и после него она по-прежнему остается задачей родителей и воспитателей. Иными словами, проблема иллюзии — это одна из главных человеческих проблем, которую ни один индивид не в состоянии решить окончательно, несмотря на то, что ее теоретическое понимание создает возможности для ее теоретического решения. Если дела в этом процессе постепенного разрушения иллюзии идут хорошо, то наступает период фрустраций, которые мы называем «отнятием от груди». При этом, правда, следует помнить, что, когда мы говорим о явлениях, связанных с отнятием от груди (которым уделила особое внимание миссис Кляйн), мы предполагаем существование лежащего в их основе процесса, создающего возможность для появления иллюзии и ее постепенного разрушения. Если процесс «появления и разрушения иллюзии» прекратится, младенец окажется не в состоянии нормально подготовиться к отнятию от груди и к реакции на него, и в этом случае вообще бессмысленно говорить об отнятии его от груди. Простое прекращение кормления грудью — это еще не отнятие от груди.

Мы можем увидеть огромное значение отнятия от груди на примере нормального ребенка. Когда мы наблюдаем сложную реакцию ребенка на это действие, мы знаем, что это произошло в результате нормального процесса «появления и разрушения иллюзии», благодаря которому мы можем пренебречь им в наших рассуждениях о действительном отнятии от груди.

3 Я имею в виду здесь умение быть матерью в самом полном смысле этого слова. Когда говорят о том, что первый объект — это грудь, слово «грудь», как я думаю, употребляется ДЛЯ замены понятия «умение быть матерью» и ДЛЯ обозначения реальной части тела. Мать может быть достаточно хорошей матерью (в том смысле, как я это понимаю) и кормя младенца из бутылочки с молоком. Если придерживаться этого расширенного по-нимания слова «грудь» и составной частью этого термина считать умение быть матерью, то тогда возникает связь между теориями раннего развития, предложенными Мелани Кляйн и Анной Фрейд. Единственным различием между ними остается лишь время их создания, являющееся несущественным различием, которое автоматически исчезнет в будущем.

Выводы из теории «появления и разрушения иллюзии»

В статье высказано мнение о том, что задача принятия реальности остается нерешенной до конца, ни один человек не может освободиться от напряжения, связанного с наличием внутренней и внешней реальности, а освобождение от этого напряжения обеспечивается промежуточной областью опыта 4 (искусство, религия, и т.д.). Эта промежуточная область является непосредственным продолжением области игры маленького ребенка, который «потерялся» в этой игре.

В младенчестве эта промежуточная область необходима как начальная основа для взаимоотношений ребенка с внешним миром. Ее появление становится возможным благодаря заботе достаточно хорошей матери в ранней критической фазе. Для этого требуется непрерывность (во времени) внешней эмоциональной среды и отдельных элементов физической среды, таких, как переходный объект или переходные объекты.

Переходные явления доступны младенцу благодаря интуитивному осознанию родителями напряжения, связанного с перцепцией объектов, и мы не подвергаем сомнению проявления объективности или субъективности ребенка в тех случаях, когда речь идет о переходном объекте.

Если взрослый потребует от нас признать его субъективные явления объективными, то мы увидим в этом признак сумасшествия. Если же взрослый человек способен наслаждаться личной промежуточной сферой, не предъявляя при этом никаких требований, то мы можем признаться в существовании наших собственных промежуточных областей и порадоваться их совпадению, то есть общему опыту членов группы в искусстве, религии или философии.

4 Ср. Riviere 1936.

О статье Вульффа

Мне хотелось бы обратить особое внимание на уже упоминавшуюся выше статью Вульффа, в которой содержится замечательный клинический материал, служащий иллюстрацией того, что я назвал переходными объектами или переходными явлениями. Между нашими точками зрения существует определенное различие — различие между моим термином «переходный объект» и понятием Вульффа «фетишистский объект». Изучение статьи Вульффа показывает, что он использовал слово «фетишистский», когда относил к младенчеству то, что в теории обычно связывают с сексуальными перверсиями. Я не могу сказать, что он уделил в своей статье достаточно места рассуждениям о переходном объекте ребенка как здоровом раннем опыте. Я считаю, что переходные явления являются здоровыми по своей сути и носят всеобщий характер. Если же мы распространим слово «фетишистский» на нормальные явления, мы что-то упустим в значении этого термина.

Я бы предпочел использовать слово «фетишистский» для описания объекта, который присутствует в случае мании, связанной с материнским фаллосом. Затем я бы сказал, что мы должны сохранить место для иллюзии материнского фаллоса, то есть идеи, носящей универсальный, а не патологический характер. Если мы сместим теперь наш акцент с объекта на слово «иллюзия», то вплотную подойдем к переходному объекту младенца. В данном случае очень важно понятие «иллюзия», которое является универсальным для области опыта.

Далее мы можем позволить переходному объекту быть потенциальным материнским фаллосом, но сначала он должен стать грудью, то есть вещью, созданной младенцем и в то же время обеспечиваемой внешним окружением. В этом смысле я думаю, что исследование использования младенцем переходного объекта и переходных явлений в целом поможет пролить свет на происхождение фетишистского объекта и фетишизма. Однако мы теряем что-то ценное при движении назад от психопатологии фетишизма к переходным явлениям, относящимся к самому первому опыту, универсальным для здорового эмоционального развития и неотъемлемо связанным с ним.

Резюме

В статье уделено внимание обширному полю наблюдения за ранними пере-живаниями здорового младенца, выраженными в основном в его взаимоотношениях с первым предметом.

Первый предмет относится ко времени аутоэротических феноменов, сосания кулака и большого пальца и продолжается с появлением первой мягкой игрушки, куклы или игрушек из твердых материалов. Оно связано с внешним объектом (материнской грудью) и с внутренними объектами (магически инт-роецированной грудью), но отличается от них обоих.

Переходные объекты и переходные явления относятся к области иллюзии, которая стоит у истоков опыта. Ранняя стадия развития становится возможной благодаря особой способности матери к адаптации к желаниям своего ребенка, создающей у ребенка иллюзию реальности существования того, что он создает.

Эта промежуточная область опыта, которая является относительно независимой от внутренней или внешней реальности, составляет основную часть опыта младенца и сохраняется в течение всей жизни индивида как сильное переживание, связанное с искусством, религией, миром фантазий и творческой научной деятельностью.

По этой причине можно говорить о позитивном значении иллюзии.

Переходный объект ребенка, как правило, постепенно декатектируется (осо-бенно в случае появления культурных интересов).

В области психопатологии:

О наркомании можно говорить как о регрессии к ранней стадии, в которой переходные явления еще носят устойчивый характер.

Фетиш можно описать как активность специфического объекта или вида объекта, возникающего еще в младенческом опыте в переходной области и связанного с манией материнского фаллоса.

Ложь и воровство можно описать как бессознательное стремление индивида к устранению разрыва в непрерывности опыта, связанного с переходным объектом.

МЕЛАНИ КЛЯЙН К вопросу о психогенезе маниакально-депрессивных состояний.

 

Мои более ранние работы содержат отчет о фазе садизма в его зените, через которую дети проходят во время первого годы жизни. В самые первые месяцы жизни ребенка и него имеются садистические импульсы, направленные не только против груди матери, но также против ее тела внутри: вычерпать его, сожрать его содержимое, разрушить его всеми средствами, которые может предоставить садизм. Развитие ребенка управляется механизмами интроекции и проекции. С самого начала Эго интроецирует объекты “хорошие” и “плохие”, для каждых из них прототипом является грудь матери — для хороших объектов, когда ребенок получает ее и для плохих, когда она покидает его. Но именно потому, что ребенок проецирует свою собственную агрессию на эти объекты, он ощущает их “плохими” и не только тогда, когда они фрустрируют его желания: ребенок представляет их как действительно опасные — преследователи, которых он боится, что они сожрут его, вычерпают содержимое его тела, разрежут его на куски, отравят его — короче, осуществят свое разрушение всеми возможными садистическими средствами. Эти образы, которые фантастически нарушают картину реальных объектов, на которой они основаны, устанавливаются не только во внешнем мире, но, посредством процесса инкорпорации, также внутри Эго. Следовательно, совсем маленькие дети проходят через ситуации тревоги (и реагируют на них с механизмами защиты), содержимое которых сравнимо с психозами взрослых.

Один из самых ранних методов защиты против страха преследователей, воспринимаемых как существующих во внешнем мире либо интернализированных, является метод скотомизации, отрицания психической реальности; это может приводить к существенному ограничению механизмов интроекции и проекции, и к отрицанию внешней реальности, и формирует основу самых тяжелых психозов. Очень скоро, также, Эго начинает попытки защититься против интернализированных преследователей посредством процессов изгнания (expulsion) и проекции. В то же время, так как страх интернализированных объектов нисколько не уничтожается с их проекцией, Эго выстраивает против преследователей внутри тела те же силы, какие она применяет против них во внешнем мире. Содержание этих тревог и механизмы защит формируют основу паранойи. В инфантильном страхе волшебников, колдунов, злых зверей и т.д. мы видим нечто от этой психотической тревоги, в частности параноидной тревоги, но здесь она уже подверглась проекции и модификации. Один из моих выводов, более того, заключается в том, что инфантильная психотическая тревога, в особенности параноидная тревога, связана с обсессивными механизмами и модифицируется этими механизмами, которые появляются очень рано.

В этой статье я собираюсь рассмотреть депрессивные состояния в их отношении к паранойе с одной стороны и к мании с другой. Я получила материал, на котором основаны мои выводы, из анализа депрессивных состояний в случаях тяжелых неврозов, пограничных состояний и из анализа пациентов, и взрослых, и детей, которые проявляли смешанные параноидные и депрессивные наклонности.

Я изучала маниакальные состояния в различной степени и форме, включая легкие гипоманиакальные состояния, которые возникают у нормальных людей. Анализ депрессивных и маниакальных черт у нормальных детей и взрослых также оказался очень поучительным.

Согласно Фрейду и Абрахаму, фундаментальным процессом в меланхолии является потеря любимого объекта. Реальная потеря реального объекта, или некоторые сходные ситуации, имеющие такое же значение, приводят к тому, что объект становится инсталлированным в Эго. Вследствие, однако, избытка каннибалистических импульсов в субъекте, эта интроекция терпит неудачу и в результате возникает заболевание.

Итак, почему именно процесс интроекции столь специфичен для меланхолии? Я полагаю, что основное различие между инкорпорацией в паранойе и в меланхолии связано с изменениями в отношении субъекта к объекту, хотя это также вопрос изменения в конституции интроецирующего Эго. Согласно Эдварду Гловеру, Эго, [but loosely] сперва слабо организованное, состоит из значительного числа ядер Эго. С его точки зрения, в первую очередь ядра орального Эго и позже ядра анального Эго преобладают над другими. На этой очень ранней фазе, в которой оральный садизм играет ведущую роль, и которая, на мой взгляд, является основой шизофрении, сила Эго идентифицироваться с его объектами все еще мала, частично из-за того, что она само все еще не скоординировано (un-coordinated) и частично потому, что интроецированные объекты все еще главным образом являются частичными объектами, которые приравниваются к выделениям.

В паранойе характерные защиты направлены главным образом на аннигиляцию “преследователей”, хотя тревоги по поводу Эго занимают главное место в этой картине. Когда Эго станет лучше организованным, интернализированные образы будут сильнее приближаться к реальности и Эго будет полнее идентифицироваться с “хорошими” объектами. Страх преследования, который сперва ощущался по поводу Эго, теперь относится к также и к хорошим объектам, и с этого времени предохранение хорошего объекта рассматривается как синоним выживания Эго.

Рука об руку с этим развитием происходит изменение величайшей важности, а именно, переход от отношения к частичным объектам к отношению с целостным объектом. Посредством этого шага Эго достигает новой позиции, которая составляет основу ситуации, называемой потерей любимого объекта. Пока объект не живет как целый, его потеря не может восприниматься как потеря целого.

С этим изменением в отношении к объекту появляется тревога нового содержания, и происходит изменение в механизме защиты. Развитие либидо также подвергается решающему влиянию. Параноидная тревога, не станут ли объекты, садистически разрушенные, сами источником яда и опасности внутри тела субъекта, заставляет его, несмотря на силу его оральных садистических атак, быть в то же самое время очень недоверчивым к ним, все-таки инкорпорируя их.

Это приводит к ослаблению [weakening? — слабость, склонность] оральных фиксаций. Одна из манифестаций этого может наблюдаться в трудностях, которые очень маленькие дети проявляют в отношении еды, что, я думаю, всегда имеет параноидные корни. Когда ребенок (или взрослый) идентифицируется более полно с хорошим объектом, либидные стремления усиливаются; он развивает жадную любовь и желание поглотить этот объект и механизм интроекции усиливается. Кроме того, он оказывается вынужден постоянно повторять инкорпорацию хорошего объекта, частично из-за страха, что он уничтожил его своим каннибализмом — т.е. повторение этого действия направлено на тестирование реальности его страхов и опровержение их — и частично из-за страха интернализированных преследователей, против которых ему требуется помощь хорошего объекта. На этой стадии Эго более чем когда-либо движимо одновременно любовью и потребностью интроецировать объект.

Другим стимулом для интроекции является фантазия, что любимый объект может быть сохранен в безопасности внутри себя. В этом случае опасности изнутри проецируются на внешний мир.

Если, однако, забота [consideration] об объекте усиливается, и устанавливается лучшее понимание психической реальности, тревога, не будет ли объект разрушен в процессе интроекции его, приводит — как описывал Абрахам — к различным нарушениям в функции интроекции.

Мой опыт свидетельствует, более того, что имеется глубокая тревога, связанная с опасностями, которые ожидают объект внутри Эго. Оно не может быть безопасно сохранено там, так как место внутри ощущается как опасное и ядовитое, в котором любимый объект погибнет. Здесь мы видим одну из ситуаций, которые я описала как являющиеся фундаментальными в “потере любимого объекта”, а именно, ситуации, когда Эго становится полностью идентифицированным с его хорошими, интернализированными объектами, и в то же самое время начинает осознавать свою собственную неспособность защитить и сохранить их против интернализированных, преследующих объектов и Ид. Эта тревога психологически оправданна.

Эго, когда оно становится полностью идентифицированным с объектом, не отказывается от своих более ранних механизмов защиты. Согласно гипотезе Абрахама, аннигиляция и изгнание объекта — процессы, характерные для более раннего анального уровня -инициируют депрессивный механизм. Если это так, это подтверждает мое представление о генетической связи между паранойей и меланхолией. На мой взгляд, параноидный механизм разрушения объектов (либо внутри тела либо во внешнем мире) всеми средствами, которыми оральный, уретральный и анальный садизм может управлять, продолжает, но в меньшей степени и с определенной модификацией оказывать влияние на [to the change] изменение отношения субъекта к его объектам. Как я уже говорила, страх, не будет ли хороший объект изгнан вместе с плохим приводит к обесцениванию механизмов изгнания и проекции. Мы знаем, что на этой стадии Эго больше использует интроекцию хорошего объекта в качестве механизма защиты. Это связано с другим важным механизмом: механизмом совершения репараций объекту. В некоторых моих ранних работах я обсуждала в деталях понятие реставрации (restoration) и показала, что это намного больше, чем просто реактивное образование. Эго чувствует себя принуждаемым (и я могу добавить, принуждаемым его идентификацией с хорошим объектом) совершить реституцию (restitution) за все садистические атаки, которые оно пустило в ход против этого объекта. Когда ярко выраженное различие между хорошим и плохим объектом достигнуто, субъект пытается восстановить первый, совершая хорошее в восстановлении каждой детали его садистических атак. Но Эго все еще не может достаточно быть уверенным в благожелательности этого объекта и в своей собственной способности совершить реституцию. С другой стороны, благодаря его идентификации с хорошим объектом и благодаря другим ментальным успехам, которые это подразумевает, Эго оказывается вынужденным более полно осознать психическую реальность, и это приводит его к болезненному конфликту. Некоторые из его объектов — неопределенное число — являются его преследователями, готовыми поглотить его и причинить ему огромный вред [do violence]. Всевозможными способами они угрожают одновременно Эго и хорошему объекту. Каждый вред, причиненный в фантазии ребенком его родителям (первоначально из ненависти и вторично из самозащиты), каждый акт агрессии [violence], совершенный одним объектом с другим (в особенности деструктивный, садистический коитус родителей, который рассматривается как еще одно последствие его собственных садистических желаний) — все это разыгрывается [played out] одновременно во внешнем мире и, так как Эго постоянно вбирает в себя весь внешний мир, также внутри Эго. Теперь, однако, все эти процессы рассматриваются как постоянный источник опасности одновременно для хороших объектов и для Эго.

Верно, что теперь, когда хорошие и плохие объекты более ясно дифференцированно, ненависть субъекта направлена скорее против последних, тогда как его любовь и его попытки репарации больше сфокусированы на первых; но избыток его садизма и тревоги действует как препятствие этому продвижению в ментальном развитии. Каждый внешний или внутренний стимул (например, каждая реальная фрустрация) чревата крайней опасностью: не только плохим объектам, но также и хорошим угрожает Ид, поскольку каждый приступ ненависти или тревоги может временно уничтожить дифференциацию и таким образом привести к “потере любимого объекта”. И это не только сила неконтролируемой ненависти субъекта, но также его любовь, что угрожает объекту, поскольку в этой фазе его развития любящий объект и поглощающий очень тесно связаны. Маленький ребенок, который верит, когда его мама исчезает, что он съел ее или разрушил ее (либо из любви либо из ненависти), терзается тревогой одновременно за нее и за хорошую мать, которую он поглотил в себя.

Теперь становится ясно, почему, в этой фазе развития, Эго чувствует постоянную угрозу своему обладанию интернализированными хорошими объектами. Оно полно тревоги, не умрут ли эти объекты. И у детей, и у взрослых, страдающих от депрессии, я обнаруживала страх мучительно умирающих или мертвых объектов (особенно родителей) внутри них и идентификацию Эго с объектами в этом состоянии.

С самого начала психического развития существует постоянная корреляция реальных объектов с объектами, инсталлированными внутри Эго. Именно по этой причине тревога, которую я только что описала, проявляет себя в преувеличенной фиксации ребенка на его матери или тем, кто за ним ухаживает. Отсутствие матери возбуждает в ребенке тревогу, не передадут ли его плохим объектам, внешним или интернализированным, либо по причине ее смерти, либо по причине ее превращения в “плохую” мать.

Оба случая указывают на то, что он потерял свою любимую мать, и я особо привлекла бы внимание в факту, что этот страх потери “хороших”, интернализированных объектов становится постоянным источником тревоги, что его реальная мать может умереть. С другой стороны, каждое переживание, которое говорит о потере реального любимого объекта, стимулирует страх потери также и интернализированного.

Я уже говорила о том, что мой опыт привел меня в выводу, что потеря любимого объекта имеет место во время той фазы развития, в которой Эго совершает переход от частичного к полному инкорпорированию объекта. Описав сейчас ситуацию Эго в этой фазе, я могу выразиться более точно по этому поводу. Процессы, которые впоследствии обозначаются как “потеря любимого объекта” обусловлены чувством неспособности (failure) у субъекта (во время отнятия от груди и в периоды, которые предшествуют и следуют за ним) сохранить его хороший, интернализированный объект, т.е. самому обладать им. Одна из причин этой неспособности состоит в том, что он не может преодолеть его параноидный страх интернализированных преследователей.

В этой точке мы сталкиваемся с вопросом о важности для всей нашей теории. Мои собственные наблюдения и наблюдения ряда моих коллег в Англии присели нас в выводу, что прямое влияние ранних процессов интроекции и на нормальное, и на патологическое развитие намного более значимое, и в некоторые отношениях иное, чем до сих пор обычно принимается в психоаналитических кругах.

Согласно нашим взглядам, даже самые ранние инкорпорированные объекты формируют основу Супер-Эго и входят в его структуру. Это вопрос далеко не просто теоретический. Когда мы изучаем отношение раннего инфантильного Эго к его интернализированным объектам и к Ид, и приходим к пониманию постепенных изменений, которым подвергаются эти отношения, мы получает более глубокое понимание (insight into) ситуаций специфической тревоги, через которые проходит Эго, и специфических механизмов защиты, которые оно развивает, когда становится более высоко организованным. Гладя с этой точки зрения на наш опыт, мы находим, что мы достигли более полного понимания самых ранних фаз психотического развития, структуры Супер-Эго и генезиса психотических заболеваний, поскольку там, где мы имеем дело с этиологией, кажется существенным принимать во внимание диспозицию либидо не просто как таковую, но также рассматривать ее в связи с самыми ранними отношениями субъекта в его интернализированным и внешним объектам, рассмотрение, которое подразумевает понимание механизмов защиты, развиваемых Эго постепенно при столкновении с различными ситуациями тревоги.

Если мы примет этот взгляд на формирование Супер-Эго, его безжалостная суровость в случае меланхолии станет более понятной. Преследования и требования интернализированных объектов; нападения таких объектов друг на друга (особенно те, которые представлены садистическим коитусом родителей); настоятельная необходимость выполнять очень строгие требования “хороших” объектов и примирять их внутри Эго с исходящей от Ид [resultant] ненависти; постоянная неуверенность в “хорошести” хорошего объекта, которая заставляет его с такой легкостью превращаться в плохой объект — все эти факторы объединяются, чтобы создать в Эго чувство, что оно является жертвой противоречивых и невозможных требований изнутри, состояние, которое ощущается как нечистая совесть. Иначе говоря: самые ранние проявления [utterances] совести ассоциированы с преследованием плохими объектами. Само слово “грызущая совесть” (Gewissenbisse) свидетельствует о безжалостности “преследования” совести и о том факте, что первоначально она воспринимается как пожирающая свою жертву.

Среди различных внутренних требований, которые влияют [go to] на суровость Супер-Эго у меланхолика, я упоминала его настойчивую потребность исполнять самые строгие требования “хороших” объектов. Именно эта часть картины — а именно, только жестокость “хороших”, т.е. любимых внутренних объектов — признавалась до сих пор общим аналитическим мнением, а именно, в безжалостной суровости Супер-Эго у меланхолика. Но, на мой взгляд, только глядя в целом на отношение Эго к его фантастически плохим объектам, равно как и к его хорошим объектам, только глядя на всю картину внутренней ситуации, которую я пыталась описать в этой статье, мы можем понять рабство, в которое попадает Эго, когда подчиняется исключительно жестоким требованиям и указаниям его любимого объекта, который был инсталлирован внутри Эго. Как я уже упоминала раньше, Эго старается держать хорошее отдельно от плохого, реальные отдельно от фантастических объектов. В результате появляется понятие об исключительно плохих и исключительно совершенных объектах, то есть, его любимые объекты являются в различных аспектах [in many ways] исключительно высоко моральными и требовательными. В то же самое время, так как Эго не может действительно держать свои реальные хорошие и плохие объекты отдельно друг от друга в своем уме, часть жестокости плохих объектов и Ид начинает относиться к хорошим объектам и это тогда вновь усиливает суровость их требований. Эти строгие требования служат цели поддержать Эго в его борьбе против его неконтролируемой ненависти и его плохих атакующих объектов, с которыми Эго частично идентифицируется. Чем сильнее тревога потерять любимые объекты, чем сильнее Эго стремится сохранить их, и чем труднее становится задача восстановления, тем строже будут требования, которые ассоциированы с Супер-Эго.

Я пыталась показать, что трудности, которые Эго переживает когда оно переходит к инкорпорации целостного объекта, происходят от его все еще несовершенной способности справиться с управлением, посредством его новых механизмов защиты, со свежим содержанием тревоги, возникающим при этом продвижении в его развитии.

Я осознаю, как трудно провести четкую линию между содержанием тревоги и чувствами параноика и тех, кто депрессивный, так как они очень близко связаны друг с другом. Но они могут быть отделены друг от друга, если в качестве критерия дифференциации рассмотреть, является ли тревога преследования главным образом относящейся к сохранению Эго — и в этом случая она параноидная — или к сохранению хороших интернализированных объектов, с которыми Эго идентифицируется как целое. В последнем случае — который является депрессивным случаем — тревога и чувства страдания имеют намного более сложную природу. Тревога, не будут ли хорошие объекты и с ними Эго разрушены, или тревога, что они находятся в состоянии дезинтеграции, взаимосвязана с постоянными и отчаянными попытками сохранить хорошие объекты, и интернализированные, и внешние.

Мне кажется, что только когда Эго интроецирует объект как целое и устанавливает лучшее отношение к внешнему миру и к реальным людям, тогда оно способно понять бедствие, создаваемое его садизмом и особенно его каннибализмом, и почувствовать страдание от этого. Это страдание относится не только к прошлому, но также и к настоящему, так как на этой ранней стадии развития садизм находится в самом разгаре. Требуется более полная идентификация с любимым объектом и более полное осознание его значения, чтобы Эго стало осознавать состояние дезинтеграции, к которому оно приводило [has reduced] и продолжает приводить свой любимый объект. Эго тогда сталкивается с психическим фактом, что его любимые объекты находятся в состоянии распада (dissolution) — на части [in bits] — и отчаяние, раскаяние, и тревога, происходящие от этого осознания, находятся на дне многочисленных ситуаций тревоги. Перечислю только некоторые из них: существует тревога о том, как собрать эти куски вместе правильным образом и в правильное время; как выбрать правильные части и отделаться от плохих частей; как оживить объект, когда он собран вместе; и существует тревога о том, что выполнению этой задачи могут помешать плохие объекты и своя собственная ненависть, и т.д.

Ситуации тревоги этого типа, как я обнаружила, находятся в основе не только депрессии, но также всех задержек [inhibitions] в работе. Попытки сохранить любимый объект, восстановить и возродить его [repair and restore], попытки, которые в состоянии депрессии связаны с разочарованием, так как Эго сомневается в своей способности достичь этого восстановления, являются определяющими факторами во всех сублимациях и во всем развитии Эго. В этой связи я сейчас напомню о специфическом значении для сублимации частей, к которым был редуцирован любимый объект, и усилия собрать их вместе. Это “совершенный” объект, который в частях; поэтому попытка отменить (undo) состояние дезинтеграции, к которому он был редуцирован, предполагает необходимость сделать его прекрасным и “совершенным”. Мысль о совершенстве, более того, столь притягательна потому, что она опровергает мысль о дезинтеграции. У некоторых пациентов, которые отвернулись от своей матери в нелюбви или ненависти, или использовали другие механизмы, чтобы убежать от нее, я обнаруживала, что в их уме тем не менее существует изображение прекрасной матери, но которое ощущается только как изображение, а не ее реальная личность. Реальный объект воспринимается как непривлекательный — действительно испорченный, неисправимый и следовательно страшный человек. Прекрасное изображение было отделено от реального объекта, но не было отброшено, и играет огромную роль в специфических способах [their] сублимаций.

По-видимому, желание совершенства коренится в депрессивной тревоге о дезинтеграции, которая таким образом имеет огромное значение во всех сублимациях.

Как я уже указывала раньше, Эго приходит к пониманию своей любви к хорошему объекту, целому объекту и в добавок к реальному объекту, вместе с ошеломляющим пониманием вины перед ним. Полная идентификация с объектом основанная на либидной привязанности [attachment], сперва к груди, а затем к целой личности, идет рука об руку с тревогой за него (о его дезинтеграции), с виной и раскаянием, с чувством ответственности за сохранение его невредимым в защите от преследователей и Ид, и с печалью, относящейся к ожиданию неизбежной потери его. Эти эмоции, либо сознательные, либо бессознательные, на мой взгляд являются существенными и фундаментальными элементами чувства, которое мы называем любовью.

В этой связи я могу сказать, что мы знакомы с самоупреками депрессивного человека [the depressive], которые представляют собой упреки против объекта. Но, на мой взгляд, [ego’s hate of the id, cf.: p.131: subject hates his id] Эго ненависть к Ид, которая главенствует [paramount] в этой фазе, отвечает гораздо больше за его чувство недостойности и отчаяние, чем это делают его упреки против объекта. Я часто обнаруживала, что эти упреки и ненависть к плохим объектам вторично усиливаются как защита против ненависти к Ид, которая еще более непереносима. В соответствии с современным анализом [last] именно бессознательное знание Эго, что ненависть действительно также существует, равно как и любовь, и что она может в любой момент взять верх (тревога Эго о том, что его увлечет Ид и таким образом разрушит любимый объект), приносит печаль, чувство вины и отчаяние, которые лежат в основе печали. Эта тревога также ответственна за сомнения о хороших качествах любимого объекта. Как указывал Фрейд, сомнение является в реальности сомнением в своей собственной любви и “человек, который сомневается в своей собственной любви, может, или скорее должен, сомневаться в каждой меньшей вещи”.

Параноик, следует сказать, также интроецировал целый и реальный объект, но не был способен достичь полной идентификации с ним, или, если достиг [got as far as this], он не был способен сохранить ее [maintain it]. Упомяну несколько причин, которые ответственны за эту неудачу: тревога преследования слишком велика; подозрения и тревоги фантастической природы стоят на пути полной и стабильной интроекции хорошего объекта и реального объекта. Как бы он не был интроецирован [in so far as], существует малая возможности для поддержания его как хорошего объекта, так как сомнения и подозрения всех видов вскоре превратят любимый объект обратно в преследователя. Таким образом, это отношение к целым объектам и к реальному миру все еще находится под влиянием его раннего отношения к интернализированным частичным объектам и выделениям как преследователям и может вновь дать дорогу последним.

Мне кажется, что для параноика характерно то, что хотя по поводу своей тревоги преследования и своих подозрений он развивает очень сильную и острую способность к наблюдению за внешним миром и реальными объектами, это наблюдение и его чувство реальности тем не менее нарушено, так как его тревога преследования заставляет его глядеть на людей главным образом с точки зрения, являются ли они преследователями или нет. Там, где тревога преследования [for the] относительно Эго господствует, полная и стабильная идентификация с другим объектом, в смысле видения и понимания его так, как он реально существует, и полная способность любить, не возможны.

Другой важной причиной, почему параноик не может сохранить его отношение к целому объекту, состоит в том, что когда тревоги преследования и тревоги за самого себя столь сильны, он не может выдержать дополнительную нагрузку тревог за любимый объект и, кроме того, чувств вины и раскаяния, которые сопровождают эту депрессивную позицию. Более того, в этой позиции он значительно меньше может использовать проекцию, из-за страха выбросить его хорошие объекты и таким образом потерять их, и, с другой стороны, из-за страха испортить хорошие внешние объекты, выбрасывая то, что плохое, из самого себя.

Таким образом, мы видит, что страдания, связанные с депрессивной позицией, толкают его обратно к параноидной позиции. Тем не менее, хотя он убежал от нее, депрессивная позиция уже была достигнута и, следовательно, склонность к депрессии имеется всегда. Этим объясняется, на мой взгляд, тот факт, что мы часто встречаем депрессию вместе с тяжелой паранойей, равно как и в более легких случаях.

Если мы сравним чувства параноика с чувствами депрессивного человека в отношении дезинтеграции, то можно увидеть, что для депрессивного человека характерна наполненность печалью и тревогой за объект, который он хотел бы объединить вновь в целое, тогда как для параноика дезинтегрированный объект главным образом представляет собой множество преследователей, так как каждая часть вырастает вновь в преследователя. Это понимание опасных фрагментов, к которым редуцируются объекты, кажется мне согласующимся с интроекцией частичных объектов, которые приравнены к выделениям (Абрахам), и с тревогой о множестве внутренних преследователей, к которым, на мой взгляд, приводит интроекция множества частичных объектов и большого количества опасных выделений.

Я говорила уже о различии между параноиком и депрессивным человеком с точки зрения их отношения к любимым объектам. Давайте теперь рассмотрим в этой связи задержки и тревоги о пище. Тревога о поглощении опасных веществ, деструктивных для внутренности человека, будет таким образом параноидная, тогда как тревога о том, что внутренний хороший объект подвергается опасности введением плохих веществ извне в него будет депрессивной. Опять, тревога о том, что внешний хороший объект подвергается опасности внутри человека, когда инкорпорируется, является депрессивной. С другой стороны, в случаях с ярко выраженными параноидными чертами я встречала фантазии о завлечении внешнего хорошего объекта к себе вовнутрь, т.е. в место, полное опасных монстров, и т.д. Здесь мы видим параноидные причины для интенсификации механизма интроекции, хотя мы знаем, что депрессивные личности применяют этот механизм столь характерным образом с целью инкорпорации хорошего объекта.

Теперь, сравнивая в этом отношении ипохондрические симптомы, мы можем сказать, что боль и другие манифестации, которые в фантазии происходят от атак внутренних плохих объектов против Эго являются типично параноидными. Симптомы, которые происходят, с другой стороны, от плохих внешних объектов и Ид против хороших, т.е. внутренняя борьба, в которой Эго идентифицируется со страданиями хороших объектов, являются типично депрессивными.

Например, пациент, которому в детстве говорили, что у него солитеры (которых он никогда не видел), связывал солитеров внутри него со своей жадностью. Во время анализа у него были фантазии, что солитер проел дорогу через его тело, и он сильно тревожился, что появится рак. Этот пациент, который страдал от ипохондрических и параноидных тревог, был очень подозрительным ко мне, и среди других вещей, подозревал меня в сговоре с другими людьми, враждебно настроенными к нему. В это время он видел сон, что детектив арестовал враждебного и преследующего человека и поместил этого человека в тюрьму. Но затем детектив оказался ненадежным и стал сообщником врага. Детектив представлял собой меня и вся тревога была интернализирована и была также связана с фантазией о солитере. Тюрьма, в которую был помещен враг, была его собственной внутренностью [inside] — в действительности особой частью его внутренности, где должен был содержаться преступник. Стало ясно, что опасный солитер (одна из его ассоциаций была о том, что солитер бисексуальный) представлял собой двоих родителей во враждебном альянсе (в действительности в половом акте) — против него.

В то время, когда анализировались фантазии о солитере, у пациента развился понос, который — как он ошибочно думал — был смешан с кровью. Это испугало его очень сильно; он ощущал это как подтверждение опасных процессов, происходящих внутри него. Это чувство основывалось на фантазиях, в которых он атаковал своих плохих объединенных родителей внутри него ядовитыми выделениями. Понос означал для него ядовитые выделения, равно как и плохой пенис его отца. Кровь, которая, как он думал, была в его выделениях, представляла меня (это было показано ассоциациями, в которых я была связана с кровью). Таким образом, понос ощущался представляющим опасное оружие, с которым он сражался против своих плохих интернализированных родителей, равно как и с самими отравленными и разрушенными родителями — солитером. В раннем детстве он в фантазии атаковал своих реальных родителей ядовитыми выделениями и действительно мешал им в половой связи дефекацией. Понос всегда был чем-то очень пугающим для него. Вместе с этими атаками на его реальных родителей вся эта война стала интернализированной и угрожала разрушить его Эго. Я могу сказать, что этот пациент вспомнил во время анализа, что в возрасте приблизительно десяти лет он определенно чувствовал, что у него имеется маленький человек внутри его желудка, который контролировал его и давал ему указания, которые он, пациент, должен был выполнять, хотя они были извращенные и ошибочные (он имел аналогичные чувства в отношении к своему реальному отцу).

С прогрессом анализа и уменьшением недоверия ко мне, пациент стал очень беспокоиться обо мне. Он всегда очень волновался о здоровье своей матери; но он не был способен развить реальную любовь к ней, хотя он делал все возможное для ее удовольствия. Теперь, вместе с беспокойством обо мне, сильные чувства любви и благодарности вышли на поверхность, вместе с чувствами недостойности, печали и депрессии. Пациент никогда не чувствовал себя по-настоящему счастливым, его депрессия распространялась, можно сказать, на всю его жизнь, но он никогда не страдал он действительно депрессивных состояний. В своем анализе он прошел через фазы глубокой депрессии со всеми симптомами, характерными для этого состояния ума. В то же самое время изменились чувства и фантазии, связанные с его ипохондрическими болями. Например, пациент тревожился, что рак найдет себе дорогу в содержимом его желудка; но теперь, это выглядело так, что хотя он боялся за свой желудок, он действительно хотел защитить “меня” внутри себя — в действительности его интернализированную мать — которую, как он чувствовал, атакует пенис его отца и его собственное Ид (рак). В другой раз у пациента были фантазии, связанные с физическим дискомфортом по поводу внутреннего кровотечения, от которого он должен умереть. Стало ясно, что я идентифицировалась с кровотечением, причем меня представляла хорошая кровь. Мы должны вспомнить, что, когда доминировали параноидные тревоги и я ощущалась главным образом как преследователь, я идентифицировалась с плохой кровью, которая была смешана с поносом (с плохим отцом). Теперь драгоценная хорошая кровь представляла меня — потеря ее означала мою смерть, которая влекла за собой его смерть. Теперь стало ясно, что рак, который он сделал ответственным за смерть его любимых объектов, равно как и за его собственную, и который символизировал пенис плохого отца, еще больше ощущался как его собственный садизм, особенно его жадность. Вот почему он ощущал себя таким нестоящим и был в таком отчаянии.

Когда параноидные тревоги доминировали и тревога по поводу его плохих объединенных объектов превалировала, он чувствовал ипохондрические тревоги только за свое собственное тело. Когда появились депрессия и печаль, любовь к хорошему объекту и беспокойство о нем вышли на поверхность, и изменилось содержание тревог, равно как и все чувства и защиты. В этом случае, равно как и в других, я обнаружила, что параноидные страхи и подозрения усиливались как защита против депрессивной позиции, которая перекрывалась ими. Я сейчас процитирую другой случай с сильными параноидными и депрессивными чертами (паранойя преобладала) и с ипохондрией. Жалобы по поводу физических проблем, которые занимали большую часть каждого часа, сменялись сильными подозрениями к людям в его окружении и часто становились прямо связанными с ними, так как он делал их ответственными за его физические проблемы тем или иным образом. Когда, после тяжелой аналитической работы, недоверие и подозрения уменьшалось, его отношение ко мне улучшалось все больше и больше. Стало ясно, что, погребенная под постоянными параноидными обвинениями, жалобами и критикой других, существовала исключительно глубокая любовь к его матери и забота о его родителях равно как и о других людях. В то же самое время печаль и глубокая депрессия выступали на первый план. Во время этой фазы ипохондрические жалобы изменились, как в способе, каким они были представляемы мне, так и в содержании, которое лежало за ними. Например, пациент жаловался на различные физические проблемы и затем начал рассказывать, какие медикаменты он принимает — перечисляя, что он принимает для своих легких, своего горла, своего носа, своих ушей, своего кишечника и т.д. Это выглядело так, будто он нянчится с этими частями своего тела и этими органами. Он начал говорить о его беспокойстве о некоторых молодых людях, находящихся у него на попечении (он был учителем) и затем о своем волнении за некоторых членов его семьи. Стало совершенно ясно, что различные органы, которые он старался вылечить, идентифицировались с его интернализированными братьями и сестрами, перед которыми он чувствовал вину и которых он должен был непрерывно держать в порядке. Именно его сверхтревожность о том, чтобы привести их в порядок [put right], потому что он разрушил их в фантазии, и его избыточная печаль и огорчение по поводу этого, привели его к такому усилению параноидных тревог и защит, что любовь и забота о людях и идентификация с ними оказались погребенными под ненавистью. В этом случае также, когда депрессия вышла на первый план в полной силе и параноидные тревоги уменьшились, ипохондрические тревоги стали относиться к интернализированным любимым объектам и (поэтому) к Эго, тогда как раньше они переживались в отношении только к Эго.

Попытавшись провести различие между содержанием тревоги, чувствами и защитами, действующими при паранойе и в депрессивных состояниях, я должна вновь прояснить, что, на мой взгляд, депрессивное состояние основано на параноидном состоянии и генетически происходит от него. Я рассматриваю депрессивное состояние как результат смешивания параноидной тревоги с того содержания тревоги, чувств разочарования и защит, которые связаны с неизбежной потерей целого любимого объекта. Мне кажется, что введение термина для этих специфических тревог и защит может способствовать пониманию структуры и природы паранойи, равно как и маниакально-депрессивных состояний.

На мой взгляд, когда бы не существовало состояние депрессии, будь это в нормальном, невротическом, в маниально-депрессивном или в смешанном случае, имеется всегда при этом специфическое сочетание тревог, чувств разочарования и различных вариаций этих защит, которые я описала здесь во всей полноте. [at full length]

Если эта точка зрения окажется правильной, мы сможем понять те очень часто встречающиеся случаи, где нам предстает смешанная картина параноидных и депрессивных наклонностей, так как мы сможем тогда выделить различные элементы, из которых она составлена.

Соображения о депрессивных состояниях, которые я представила в этой статье, на мой взгляд, могут привести нас к лучшему пониманию все еще загадочных реакций самоубийства. Согласно открытиям Абрахама и Джеймса Гловера, самоубийство направлено против интроецированного объекта. Но, когда при совершении самоубийства Эго стремится убить свои плохие объекты, на мой взгляд, в то же самое время оно нацелено на сохранение своих любимых объектов, внутренних и внешних. Скажем короче: в некоторых случаях фантазии, лежащие в основе самоубийства, нацелены на сохранение внутренних интернализированных хороших объектов и той части Эго, которая идентифицирована с хорошими объектами, и также на разрушение другой части Эго, которая идентифицирована с плохими объектами и с Ид. Таким образом Эго получает возможность соединиться со своими любимыми объектами.

В других случаях, самоубийство, по-видимому, определяется, фантазиями такого же типа, но здесь они относятся к внешнему миру и к реальным объектам, частично как заменителям интернализированных. Как уже говорилось, субъект ненавидит не только свои “плохие” объекта, но также его Ид, и очень сильно. При совершении самоубийства его целью может быть достижение окончательного разрыва [clean breach] его отношений с внешним миром, потому что он хочет избавить некоторый реальный объект — или “хороший” объект, который представляет собой этот весь внешний мир, и с которым идентифицировано Эго — от себя самого, или от той части Эго, которая идентифицирована с его плохими объектами и его Ид. На дне такого шага, как мы понимает, лежит его реакция на свои собственные садистические атаки на тело его матери, которые для маленького ребенка являются первым представителем внешнего мира. Ненависть к реальным (хорошим) объектам и месть им также всегда играют важную роль в таком шаге, но это именно неконтролируемая опасная ненависть, которая непрерывно бьет ключом в нем, и от которой меланхолик своим самоубийством частично пытается сохранить свои реальные объекты.

Фрейд утверждал, что мания имеет в своей основе то же содержание, что и меланхолия, и, фактически, является способом убежать от этого состояния. Я бы сказала, что в мании Эго стремится не только найти убежище от меланхолии, но также от параноидного состояния, с которым оно не способно справиться. Его мучительная и рискованная зависимость от его любимых объектов заставляет Эго стремиться к свободе. Но его идентификация с этими объектами слишком [profound] значительная, чтобы от нее можно было отказаться. С другой стороны, Эго, преследуемое страхам плохих объектов и Ид, в своей попытке избежать всех этих несчастий, прибегает к многим различным механизмам, часть из которых, так как они принадлежат к различным фазам развития, несовместимы друг с другом.

Чувство всемогущества, на мой взгляд, является первой и самой главной характеристикой мании и, более того,(как утверждала Хелен Дейч), мания основана на механизме отрицания. Я отличаюсь от Хелен Дейч в следующем пункте. Она считает, что это “отрицание” связана с фаллической фазой и кастрационным комплексом (у девочек это есть отрицание отсутствия пениса); тогда как мои наблюдения привели меня к выводу, что этот механизм отрицания возникает на самой ранней фазе, в которой неразвитое Эго пытается защитить себя от самой сверхмощной и значительной тревоги из всех, а именно, его страха внутренних преследователей и Ид. Говоря иначе, то, что прежде всего отрицается, есть психическая реальность и Эго затем может перейти к отрицанию большей части внешней реальности.

Мы знаем, что скотомизация может привести к тому, что субъект становится полностью отрезанным от реальности, и к его полной пассивности (inactivity). В мании, однако, отрицание связано со сверх-активностью, хотя этот избыток активности, как указывала Хелен Дейч, часто не имеет никакого отношения к достижению каких-либо реальных результатов. Я уже объясняла, что в этом состоянии источник конфликта состоит в том, что Эго не хочет и не может отказаться от своих хороших внутренних объектов и все же пытается избежать опасной зависимости от них, равно как и от своих плохих объектов. Его попытки отделиться от объекта, при этом не отказываясь от него полностью, по-видимому, обусловлены усилением собственной силы Эго. Оно достигает успеха в этом компромиссе посредством отрицания важности своих хороших объектов и также опасностей, которыми ему грозят его плохие объекты и Ид. В то же самое время, однако, оно пытается непрестанно управлять всеми своими объектами и контролировать их (master and control), и эти усилия проявляются в его гиперактивности.

На мой взгляд, совершенно специфичным для мании является использование чувства всемогущества для цели контроля и управления объектами. Это необходимо по двум причинам: (а) чтобы отрицать страх их, который ощущается, и (в) затем, чтобы механизм (приобретенный в прошлой — депрессивной позиции) осуществления репарации мог быть осуществлен. Управляя своими объектами, маниакальный человек воображает, что будет предохранять их не только он нанесения вреда ему, но и друг другу. Его управление позволяет ему, в частности, предотвращать опасный коитус родителей, который он интернализировал, и их смерть внутри него. Маниакальные защиты принимают так много форм, что, конечно, не легко сформулировать общий механизм. Но я полагаю, что мы действительно имеет такой механизм (хотя его вариации бесконечны) в управлении интернализированными родителями, тогда как в то же само время существование этого внутреннего мира обесценивается и отрицается. И у детей, и у взрослых, я обнаружила, что там, где обсессивный невроз был самым сильным фактором в болезни, такое управление означало усиленное разделение (separation) двух (или более) объектов; тогда как там, где господствовала мания, пациент прибегал к методам более мощным. То есть, объекты убивались, но, так как субъект был всемогущим, он предполагал, что он может также сразу же вновь вернуть их к жизни. Один из моих пациентов говорил об этом процессе как “содержание их в отложенном оживлении”. Убийство соответствует механизму защиты (сохранившемуся от прошлой фазы), состоящему в разрушении объекта; воскрешение соответствует репарации, совершаемой для объекта. В этой позиции Эго осуществляет аналогичный компромисс в своем отношении к объекту. Сильное желание (голод — hunger for) к объектам, столь характерное для мании, указывает на то, что Эго сохранило один защитный механизм от депрессивной позиции: интроекцию хороших объектов. Маниакальный субъект отрицает различные формы тревоги, связанные с этой интроекцией (то есть, тревоги, не интроецирует ли он плохие объекты или не разрушит иначе свои хорошие объекты в результате интроекции); его отрицание относится не просто к импульсам Ид, но к его собственной заботе о безопасности объекта. Таким образом, мы должны предположить, что процесс, в результате которого Эго и Эго-Идеал приходят к совпадению (что, как показал Фрейд, происходит при мании) является следующим. Эго инкорпорирует объект каннибалистическим путем (“пир”, как назвал это Фрейд в своем описании мании), но отрицает, что чувствует какое-либо беспокойство о нем. “Конечно,” говорит Эго, “это совсем не имеет такого большого значения, если этот конкретный объект будет разрушен. Имеется так много других, которые можно инкорпорировать”. Это умаление значения объекта и презрение к нему является, я думаю, специфической характеристикой мании и позволяет Эго осуществлять то частичное отделение, которое мы наблюдаем наряду с сильным желанием к объектам. Такое отделение, которого Эго не может достичь в депрессивной позиции, представляет собой продвижение, усиление Эго в отношении к его объектам. Но этому продвижению препятствуют описанные выше регрессивные механизмы, которые Эго в то же самое время применяет в мании.

Прежде чем я перейду к тому, чтобы высказать несколько соображений о роли, которую параноидные, депрессивные и маниакальные позиции играют в нормальном развитии, я собираюсь обсудить два сновидения пациента, которые иллюстрируют некоторые положения, которые я выдвинула в связи с психотическими позициями. Различные симптомы и тревоги, из которых я упомяну только тяжелые депрессии и параноидные и ипохондрические тревоги, вынудили пациента С. прийти на анализ. В то время, когда он видел эти сновидения, его анализ далеко продвинулся. Ему снилось, что он путешествует со своими родителями в поезде, вероятно без крыши, так как они были на свежем воздухе. Пациент чувствовал, что он “управляет всем”, заботясь о родителях, которые были намного старше и больше нуждались в его заботе, чем в реальности. Родители лежали в постели, не рядом, как обычно, но концы постелей были соединены вместе. Пациент обнаружил, что ему трудно держать их в тепле. Затем пациент мочился, тогда как его родители наблюдали за ним, в сосуд, в центре которого имелся цилиндрический объект. Мочеиспускание казалось сложным, так как он особо заботился о том, чтобы не мочиться в цилиндрическую часть. Он чувствовал, что [would have not mattered] было не важно, сможет ли он прицелиться в цилиндр и не набрызгать вокруг. Когда он закончил мочиться, он заметил, что сосуд переполнен и почувствовал, что это неприятно. Во время мочеиспускания он заметил, что его пенис был очень большим и ему было некомфортно из-за этого — как если бы его отец не должен был это видеть, так как он почувствует себя униженным, а он не хотел унижать отца. В то же самое время он чувствовал, что своим мочеиспусканием он избавил отца от необходимости вставать с постели и мочиться самому. Здесь пациент остановился и затем сказал, что он действительно чувствовал, будто его родители были частью его самого. В сновидении сосуд с цилиндром был похож на Китайскую вазу, но это было не так, потому что ножка была не под сосудом, как это должно было быть, она была “в неправильном месте”, так как она была над сосудом — на самом деле, внутри него. Пациент затем сказал, что сосуд ассоциируется со стеклянным колпаком, который использовался для газовой горелки в доме его бабушки, и цилиндрическая часть напоминала ему газовую калильную сетку. Затем он подумал о темном коридоре, в конце которого был слабый свет газового фонаря, и сказал, что эта картина пробуждает в нем печальные чувства. Это заставляет его думать о бедных и обветшавших домах, где, казалось, нет ничего живого и только этот слабый свет газового фонаря. Правда, надо только дернуть за шнур, и тогда свет загорится в полную силу. Это напомнило ему, что он всегда боялся газа, и что языки пламени газовой горелки заставляли его почувствовать, что они сейчас выпрыгнут на него, покусают его, как если это были львиные головы. Другая вещь, которая пугала его в газе, был “хлопающий” звук, который он издавал, когда его выключали. После моей интерпретации, что цилиндрическая часть в сосуде и газовая калильная сетка были одним и тем же предметом, и что он боялся мочиться в него, потому что не хотел по каким-то причинам, чтобы пламя погасло, он ответил, что конечно, нельзя гасить газ таким образом, так как газ все равно останется — это не свечка, которую можно просто задуть.

На следующую ночь после этой пациент видел следующее сновидение: Он слышал шипящий звук чего-то, что жалилось в печке. Он не мог видеть, что это было, но он подумал о чем то коричневом, вероятно, это была kidney (почка -?), которая жарилась в кастрюле. Звук, который он слышал, был похож на писк или слабый крик, и ему показалось, что жарится живое существо. Его мать была там и он пытался обратить ее внимание на это, и заставить ее понять, что жарить живое существо было самым последним делом, хуже, чем варить или запекать его. Это было более мучительно, так как горячий жир не давал ему загореться целиком, и сохранял его живым, [while skinning] покрывая его. Он не смог заставить свою мать понять это, и она, казалось, не беспокоилась. Это взволновало его, но некоторым образом и успокоило, так как он подумал, что все это не может быть так печально, если она не беспокоится. Печь, которую он не открывал в сновидении — он не видел kidney и кастрюлю — напомнила ему холодильник. В квартире своего друга он часто путал дверцу холодильника и дверцу печки. Он удивился, что жар и холод, некоторым образом, являются для него одним и тем же. Мучительный горячий жар в кастрюле напомнил ему книгу о пытках, которую он прочел ребенком; его особенно взволновало отсечение головы и пытки горячим маслом. Отсечение головы напомнило ему о короле Чарльзе. Его очень взволновала история о его казни, и позже у него развилось своеобразное увлечение им. Что касается пыток горячим маслом, он обычно много думал о них, представляя себя в такой ситуации (особенно как горят его ноги), и пытался придумать как, если это произойдет, можно было бы сделать так, чтобы сделать боль по возможности самой слабой.

В тот день, когда пациент рассказал мне это второе сновидение, он сперва сделал замечание о том, как я зажигаю спички, чтобы закурить сигарету. Он сказал, что было очевидно, что я не зажигаю спичку правильным способом, так как верхушка спички отлетает в его сторону. Он подразумевал, что я зажигаю спичку под неправильным углом, и затем сказал: “как мой отец, который неправильно подавал мячи в теннисе”. Он задумался, как часто случалось прежде во время его анализа, что верхушка спички отлетала в его сторону. (Он делал замечания раз или два раньше, что я должно быть пользуюсь обычными спичками, но теперь он критицизм был направлен на мой способ зажигать их.) Он не был склонен говорить, жалуясь, что он был сильно простужен последние два дня; он чувствовал, что его голова очень тяжелая, и уши заложены, слизи было больше, чем обычно в тех случаях, когда он простужался. Затем он рассказал мне сновидение, которое я уже представила, и в ходе ассоциаций его раз упомянул простуду и то, что она сделала его таким несклонным делать что-нибудь.

Анализ этих сновидений пролил новый свет на некоторые фундаментальные моменты в развитии пациента. Они уже возникали раньше и были проработаны прежде в его анализе, но теперь они появились в новой связи и после этого стали полностью ясными и понятными для него. Сейчас я выделю только моменты, касающиеся выводов, сделанных в этой статье; я должна упомянуть, что я не имею возможности процитировать самые важные из возникших ассоциаций.

Мочеиспускание в сновидении ведет к ранним агрессивным фантазиям пациента, направленным на его родителей, особенно против их сексуальной связи. Он фантазировал о том, что покусает и съест их, и, среди других атак, о мочеиспускании на и в пенис его отца, чтобы [skin and] зажечь его и сделать так, чтобы отец заставил мать запылать внутри в их половом акте (пытка горячим маслом). Эти фантазии распространялись на детей внутри тела его матери, которых надо было убить (сжечь). То, что горело заживо в кастрюле (kidney-??), символизировало одновременно пенис его отца — приравненный к выделениям — и детей внутри тела его матери (печь, которую он не открыл). Кастрация отца выражалась ассоциациями об отсечении головы. Присвоение пениса отца было показано чувством, что его пенис слишком большой и что он мочится одновременно за самого себя и за своего отца (фантазии об обладании пенисом отца внутри своего или присоединении его к своему появлялись часто во время его анализа). То, что пациент мочился в сосуд, означало также его сексуальную связь с матерью (поскольку сосуд и мать в сновидении представляли собой одновременно ее как реальную и как интернализированную фигуру). Импотентный кастрированный отец был вынужден смотреть на половые отношения пациента со своей матерью — перевертывание ситуации, через которую пациент проходит в фантазии в своем детстве. Желание унизить своего отца выражалось в его чувстве, что он не должен делать так. Эти (и другие садистические фантазии) приводили к тревогам различного содержания: мать нельзя было заставить понять, что для нее опасен горящий и кусающий пенис внутри нее (горящие и кусающие головы львов, газовая горелка, которую он зажигал), и что ее дети могли сгореть, и в то же самое время были опасны для нее самой (kidney в печи). Чувство пациента, что цилиндрическая ножка была “в неправильном месте” (внутри сосуда, а не снаружи), выражало не только его раннюю ненависть и зависть к тому, что его мать принимает пенис его отца в себя, но также его тревогу об этом опасном событии. Фантазия о сохранении kidney и пенис в живых, тогда как они подвергались мучениям, выражала одновременно деструктивные тенденции против отца и детей, и, в некоторой степени, желание сохранить их. Особое расположение постелей — отличное от расположения в реальной спальной комнате — в которых лежали родители, показывало не только первичное агрессивное и ревнивое стремление разделить их в их половой связи, но также тревогу, не будут ли они повреждены или убиты половой связью, которую в своих фантазиях их сын сделал такой опасной. Желание смерти родителям привело к огромной тревоги за их жизнь [of their death]. Это было показано ассоциациями и чувствами, связанными с слабым газовым светом, увеличенным возрастом родителей в сновидении (старше, чем в реальности), их беспомощностью и необходимостью для пациента держать их в тепле.

Одна из защит против его чувства вины и его ответственности за несчастья, которые он устроил, была выявлена ассоциацией пациента о том, что я зажигаю спички и что его отец подает теннисный мяч неправильно. Таким образом он делал родителей ответственными за их собственную ошибочную и опасную половую связь, но его страх возмездия, основанный на проекции (я сжигаю его) выражался его замечанием о том, что он задумался, как часто во время его анализа верхушки от моих спичек отлетали в его сторону, и всеми другими одержаниями тревог, связанных с атаками на него (голова льва, горящее масло).

Факт, что он интернализировал (интроецировал) своих родителей, проявлялся в следующем: (1) Вагон, в котором он путешествовал со своими родителями, постоянно заботясь о них, “управляя всех”, представлял собой его собственное тело. (2) Вагон был открытым, по контрасту с его чувством, представляющим их интернализацию, что он не мог освободиться от своих интернализированных объектов, но то, что он был открыт, было отрицанием этого. (3) Что он должен был все делать для своих родителей, даже мочиться за своего отца. (4) Определенное выражение чувства, что они были частью его самого.

Но, через интернализацию его родителей, все ситуации тревоги, которые я упомянула прежде в отношении к реальным родителям, стали интернализированными и таким образом умножились, интенсифицировались и, частично, изменились в характере. Его мать, содержащая горящий пенис и умирающих детей (печь с кастрюлей, в которой что-то жарится), находится внутри него. Имеется тревога о том, что его родители занимаются опасными половыми отношениями внутри него, и что необходимо держать их порознь. Эта необходимость стала источником многих ситуаций тревоги, и в его анализе было обнаружено, что она лежит в основе его навязчивых симптомов. В любой момент могли совершить опасный половой акт, сжечь и съесть друг друга, и, так как его Эго стало местом, где разыгрываются все это ситуации тревоги, они могли также разрушить его. Таким образом, он в то же самое время должен был выносить огромную тревогу одновременно за них и за себя самого. Он был полон печали из-за неизбежной смерти интернализированных родителей, но в то же время он не осмеливался полностью оживить их (он не осмеливался дернуть за шнур газовой горелки), так как их полное возвращение к жизни подразумевало половую связь, и это тогда привело бы к их смерти и к его.

Затем, существуют опасности, исходящие от Ид. Если ревность и ненависть, возбужденные какой-либо реальной фрустрацией, бьют ключом в нем, он будет опять в фантазии атаковать интернализированного отца своими горящими выделениями, и нарушать их половых отношения, которые приводят к обновлению тревоги. Либо внешние, либо внутренние стимулы могут увеличить его параноидные тревоги, связанные с интернализированными преследователями. Если он затем также убивает своего отца внутри себя, мертвый отец становится преследователем особого рода. Мы видим это из замечания пациента (и последующих ассоциаций), что горящий газ нельзя погасить жидкостью, останется газ. Здесь параноидная позиция выходит на первый план и мертвый объект внутри становится приравненным к фекалиям и газам. Однако, параноидная позиция, которая была очень сильна в пациенте в начале его анализа, но сейчас значительно ослабела, не много проявляется в этих сновидениях.

В сновидениях доминируют чувства разочарования, которые связаны с тревогой за его любимые объекты и, как я указывала раньше, являются характерными для депрессивной позиции. В сновидении пациент имеет дело с депрессивной позицией различным образом. Он использует садистический маниакальный контроль за своими родителями, держа их отдельно друг от друга и таким образом приостанавливая их приятные, равно как и опасные, половые отношения. В то же самое время, способ, которым он заботится о них, указывает на обсессивные механизмы. Но его главным способом преодоления депрессивной позиции является восстановление (restoration). В сновидении он посвящает себя полностью своим родителям, чтобы они были живы и им было комфортно. Его беспокойство о матери доходит до его самого раннего детства, и стремление держать ее в порядке и восстановить ее, равно как и своего отца, и сделать так, чтобы росли дети, играет важную роль во всех его сублимациях. Связь между опасными событиями внутри него и ипохондрическими тревогами проявляется в замечаниях пациента о том, что он был простужен, когда видел эти сновидения. По-видимому, слизь, которой было больше, чем обычно, идентифицировалась с мочой в сосуде — с жиром в кастрюле — в то же самое время с его спермой, и что его голове, которая была такой тяжелой, он носил гениталии своих родителей (кастрюля с kidney). Слизь, предназначалась для предохранения гениталий его матери от контакта с гениталиями отца, и в то же самое время она подразумевала сексуальные отношения с его матерью внутри. Чувство, которое было у него в голове, что она заблокирована (уши заложены), чувство, которое соответствовало блокированию гениталий родителей друг от друга, и сепарации его внутренних объектов. Одним из стимулов к сновидению была реальная фрустрация, которую пациент пережил незадолго до того, как видел эти сновидения, хотя это переживание не привело к депрессии, но оно сильно нарушило его эмоциональное равновесие, факт, который стал известен из сновидений. В сновидении депрессивная позиция выглядит усиленной, а эффективность мощных защит пациента, в некоторой степени, ослаблена. Это было не так в его реальной жизни. Интересно, что другой стимул к сновидению был совсем другого рода, Уже после болезненного переживания он недавно с его родителями был в коротком путешествии, которое принесло им много удовольствия. Действительно, начало одного из сновидений напоминает ему об этом приятном путешествии, но затем его депрессивные чувства затмевают приятные. Как я уже указывала раньше, пациент прежде обычно очень беспокоился о своей матери, но это отношение изменилось во время его анализа, и он был теперь совершенно счастлив и беззаботен в отношении к своим родителям.

Моменты, которые я выделила в связи со сновидениями, как мне кажется, показывают, что процесс интернализации, который устанавливается на самой ранней стадии в детстве, является определяющим (instrumental) в развитии психотических позиций. Мы видим, как, по мере того как родители становятся интернализированными, ранние фантазии против них ведут к параноидному страху внешних и, еще более, внутренних преследователей, приводят к сожалению и печали в связи с неизбежной смертью инкорпорированных объектов, и к ипохондрическим тревогам, и вызывают попытки овладеть всемогущественным маниакальным путем непереносимыми внутренними страданиями, которые обрушиваются на Эго. Мы также видим, как властный и садистический контроль за интернализированными объектами модифицируется, когда тенденции к восстановлению усиливаются.

У меня нет места для того, чтобы рассмотреть здесь в деталях способы, которыми нормальный ребенок перерабатывает (works through) депрессивную и маниакальную позиции, которые на мой взгляд составляют часть нормального развития. Я ограничусь поэтому несколькими замечаниями общей природы.

В моей предыдущей работе я высказала мнение, на которое я ссылалась в начале этой статьи, что в первые несколько месяцев своей жизни ребенок проходит через параноидные тревоги, относящиеся к “плохой” отрицающей груди, которая воспринимается как внешние и внутренние преследователи. Из этого отношения к частичным объектам, и от их приравнивания с выделениями, на этой стадии вытекает фантастическая и нереалистичная природа отношения ребенка ко всем другим вещам: частям своего собственного тела, людям и вещам вокруг него, который сперва воспринимаются лишь неясно. Объектный мир ребенка в первые два или три месяца его жизни можно описать как состоящий из враждебных и преследующих, или же из удовлетворяющих частей [and portions] реального мира. Вскоре ребенок все больше и больше воспринимает всю (whole) личность матери, и это более реалистичное восприятие распространяется на мир за ней. Факт, что хорошее отношение в своей матери и к внешнему миру помогает ребенку преодолеть свои ранние параноидные тревоги, проливает новый свет на значение этих самых ранних переживаний. С самого начала анализ всегда подчеркивал значение ранних переживаний ребенка, но мне кажется, что только когда мы узнали больше о природе и содержании его ранних тревог, и постоянном взаимодействии между его реальными опытом и жизнью его фантазий, мы смогли полностью понять, почему внешний фактор так важен. Но, когда это происходит, его садистические фантазии и чувства, особенно каннибалистические, в самом разгаре. В то же самое время он теперь переживает изменение в своем эмоциональном отношении к с своей матери. Фиксация либидо ребенка на груди развивается в чувства к ней как к личности. Таким образом, чувства деструктивной и любящей природы переживаются в отношении к одному и тому же объекту, и это приводит к глубоким и разрушительным конфликтам в уме ребенка.

В нормальном ходе событий Эго сталкивается в этот момент своего развития — приблизительно между четвертым и пятым месяцами жизни — с необходимостью признать в определенной степени психическую, равно как и внешнюю реальность. Это заставляет его понять, что любимый объект является в то же самое время ненавидимым, и, в дополнение к этому, что реальные объекты и воображаемые фигуры, и внешние и внутренние, связаны друг с другом. Я уже указывала в другом месте, что в совсем маленьком ребенке существуют, бок о бок с его отношениями к реальным объектам — но на другом уровне, как и должно быть [as it were] — отношения к его нереальным образам, к исключительно хорошим и к исключительно плохим фигурам, и что эти два вида объектных отношений перемешаны и окрашивают друг друга все в большей степени в ходе развития. Первые важные шаги в этом направлении возникают, на мой взгляд, когда ребенок начинает узнавать свою мать как целостную личность и начинает идентифицироваться с ней как с целой, реальной и любимой личностью. Именно в это время [then] депрессивная позиция — характеристики которой я описала в этой статье — выходит на первый план. Эта позиция стимулируется и усиливается “потерей любимого объекта”, которую ребенок ощущает вновь и вновь, когда у него забирают грудь матери, и эта потеря достигает своей кульминации во время отнятия от груди. Шандор Радо указывал, что “самая глубокая точка фиксации в депрессивной позиции находится в ситуации страха потерять любовь (Фрейд), особенно в ситуации голода грудного младенца”. Ссылаясь на утверждение Фрейда, что в мании Эго еще раз сливается с Супер-Эго [merge in unity], Радо приходит к выводу, что “этот процесс является прямым интрапсихическим повторением того слияния с матерью, которое имеет место во время сосания ее груди”. Я согласна с этими утверждениями, но мои взгляды отличаются в важных моментах от выводов, ко которым пришел Радо, особенно в том, каким непрямым и окольным путем, как он думает, что вина становится связанной с этими ранними переживаниями. Я уже указывала ранее, что, на мой взгляд, уже в грудном возрасте, когда он начинает узнавать свою мать как целостную личность, и когда он прогрессирует от интроекции частичных объектов к интроекции всего объекта, ребенок переживает некоторые чувства вины и раскаяния, некоторую боль, которая является результатом конфликта между любовью и неконтролируемой ненавистью, некоторые тревоги о неизбежной смерти любимых интернализированных и внешних объектов — иначе говоря, в меньшей и более слабой степени страдания и чувства, которые мы находим полностью развитыми во взрослых меланхоликах. Конечно, эти чувства переживаются в различных обстоятельствах. Вся ситуация и защиты ребенка, который получает подтверждение вновь и вновь в любви матери, сильно отличаются от ситуации и защит взрослого меланхолика. Но важный момент состоит в том, что эти страдания, конфликты и чувства раскаяния и вины, являющиеся результатом отношения Эго к его интернализированным объектам, уже активны у младенца. То же самое применимо, как я считаю, к параноидной и маниакальной позициям. Если ребенок в этот период времени не может установить свои любимые объекты внутри — если интроекция “хорошего” объекта не проходит — тогда ситуация “потери любимого объекта” возникает уже в таком же смысле, как она обнаруживается у взрослых меланхоликов. Это первое и фундаментальное переживание потери любимого реального объекта, которое переживается через потери груди перед и во время отнятия от груди, только тогда приведет к депрессивному состоянию, если в этот ранний период развития ребенок не смог установить свои любимые объекты внутри Эго. На мой взгляд, также именно на этой ранней стадии развития возникают [set in] маниакальные фантазии, сперва о контролировании груди и, вскоре после этого, о контролировании интернализированных родителей, равно как и внешних, со всеми характеристиками маниакальной позиции, которые я уже описала, и используются для борьбы с депрессивной позицией. В любой момент, когда ребенок находит грудь опять, после того, как потерял ее, запускается маниакальный процесс, посредством которого Эго и Эго-Идеал приходят к соответствию [to coincide] (Фрейд); поскольку удовлетворение ребенка от того, что он накормлен, ощущается не только как каннибалистическая инкорпорация внешних объектов (“пир” в мании, как Фрейд назвал это), но также запускает каннибалистические фантазии, относящиеся к интернализированным любимым объектам и связано с контролем над этими объектами. Без сомнения, чем больше ребенок развить на этой стадии счастливое отношение к своей реальной матери, тем больше он будет способен преодолеть депрессивную позицию. Но все зависит от того, как он сможет найти свой выход из конфликта между любовью и неконтролируемыми ненавистью и садизмом. Как я уже указывала раньше, в самой ранней фазе преследующие и хорошие объекты (грудь) находятся далеко друг от друга в уме ребенка. Когда, вместе с интроекцией целого и реально объекта, они становятся ближе, Эго вновь и вновь возвращается к механизму — столь важному для развития отношений к объектам — а именно, расщеплению образов (imagos) на любимые и ненавидимые, т.е. на хорошие и опасные.

Возможно, именно в этот момент возникает (sets in) амбивалентность, которая, как известно, относится к объектным отношениям — т.е., к целостным и реальным объектам. Амбивалентность, переводимая (carried out in) в расщепление образов, позволяет маленькому ребенку достичь большей уверенности и веры в свои реальные объекты и, таким образом, в свои интернализированные объекты — любить их больше и осуществлять в большей мере свои фантазии о восстановлении любимого объекта, а параноидные тревоги и защиты направлять против “плохих” объектов. Поддержка, получаемая Эго от реального “хорошего” объекта, усиливается механизмом бегства (flight), который колеблется между внешними и внутренними хорошими объектами. [Идеализация.]

По-видимому, на этой стадии развития выполняется объединение внешних и внутренних, любимых и ненавидимых, реальных и воображаемых объектов таким образом, что каждый шаг к объединению приводит вновь к обновленному расщеплению образов. Но по мере увеличения адаптации к внешнему миру, это расщепление осуществляется в плоскостях, которые постепенно становятся все ближе и ближе к реальности. Это происходит до тех пор, пока не установятся в достаточной степени любовь к реальным и интернализированным объектам и вера в них. Тогда амбивалентность, которая частично служит защитой против собственной ненависти и против ненавидимых и пугающих объектов, будет в нормальном развитии вновь уменьшаться в различной степени.

Вместе с усилением любви к своим хорошим и реальным объектам появляется большая вера в свою собственную способность любить и уменьшение параноидной тревоги из-за плохих объектов — изменения, которые ведут к уменьшению садизма и вновь к более лучшим способам овладеть агрессией и отделаться от нее. Репаративные тенденции, которые играют самую важную роль в нормальном процессе преодоления инфантильной депрессивной позиции, запускаются в действие различными методами, из которых я упомяну только два фундаментальных метода: маниакальные и обсессивные позиции и механизмы.

По-видимому, шаг от интроекции частичных объектов к целостному любимому объекту, со всеми последствиями этого, имеет самое важное значение в развитии. Его успех, правда, зависит преимущественно от того, насколько Эго было способно справиться со своим садизмом и со своими тревогами на предыдущей стадии развития, и развило оно или нет сильную привязанность либидо к частичным объектам. Но если Эго сделало этот шаг, оно достигает, как это и должно быть [as it were ?], перекрестка, от которого в различных направлениях расходятся дороги, определяющие все ментальное строение. +

Я уже рассматривала достаточно подробно как неудача [to maintain] в идентификации с интернализированными и реальными любимыми объектами может привести к психотическим расстройствам [of] депрессивных состояний, или мании или паранойи.

Сейчас я хочу упомянуть два других пути, которыми Эго пытается покончить со всеми страданиями, которые связаны с депрессивной позицией, а именно: (а) “бегством к “хорошему”, интернализированному объекту”, механизм, на который Melitta Schmideberg обратила внимание в связи с шизофренией. Эго уже интроецировало целостный любимый объект, но из-за своего чрезмерного страза интернализированных преследователей, которые спроецированы на внешний мир. Эго находит убежище в непомерной вере в свои интернализированные внешние объекты. Результатом такого бегства может быть отрицание психической и внешней реальности и самые глубокие психозы.

(в) Бегством к внешним “хорошим” объектам как средством опровергнуть все тревоги — внутренние равно как и внешние. Этот механизм, который характерен для невроза и может привести к рабской зависимости и к ослаблению Эго.

Эти механизмы защиты, как я уже указывала ранее, играют свою роль в нормальной проработка инфантильной депрессивной позиции. Неудача в проработке этой позиции может привести к преобладанию одного или другого из описанных механизмов бегства и таким образок к тяжелому психозу или неврозу.

Я уже подчеркивала в этой статье, что, на мой взгляд, инфантильная депрессивная позиция является центральной позицией в развитии ребенка. Нормальное развитие ребенка и его способность к любви, по-видимому, будут основываться главным образом на том, как Эго перерабатывает эту узловую позицию. Это опять зависит от модификации, которой подвергаются самые ранние механизмы (которые остаются в действии также и в нормальной личности), в соответствии с изменениями в отношении Эго к его объектам, и особенно от успешного взаимодействия между депрессивными, маниакальными и обсессивными позициями и механизмами.

 

Книга. Джон Кристал. Интеграция и самоисцеление

Алекситимия — единственная наиболее часто встречающаяся причина неблагоприятного исхода или полной неудачи психоанализа и психоаналитической терапии.

Многолетние научные и клинические исследования Джона Кристала, нашедшие отражение в этой важнейшей психоаналитической книге, позволяют приблизиться к решению этой сложной проблемы.


Кристал Джон — профессор психиатрии в Йельском Университете, эксперт в области фармакологии и нейробиологии.


 

 

 

СКАЧАТЬ КНИГУ

Скорбь и ее отношение к маниакально- депрессивным состояниям. Мелани Кляйн

Существенной частью работы скорби, как отмечает Фрейд в статье «Скорбь и меланхолия», является проверка реальности. Фрейд пишет, что «при горе необходим этот период времени для тщательного исполнения требования, налагаемого проверкой реальности, и, […] по завершении этой работы, эго преуспевает в освобождении либидо от утраченного объекта». И далее: «Каждое воспоминание и каждая надежда, которые привязывают либидо к объекту, выявляются и гиперкатектируются, и отделение либидо от объекта завершается. Сложно объяснить в терминах психической экономики, почему этот процесс постепенного исполнения требования реальности, который носит характер компромисса, должен быть исключительно болезненным. Следует отметить, что эта боль кажется нам естественной». И затем: «Нам даже неизвестно, какими экономическими средствами осуществляется работа скорби; однако, следующее предположение, возможно, поможет нам. Реальность выносит свой приговор — объект больше не существует — каждому отдельному воспоминанию и надежде, посредством которых либидо было связано с утраченным объектом, и эго, как бы оказавшись перед выбором, следует ли ему разделить судьбу объекта, убеждается суммой нарциссических удовлетворений в необходимости разорвать связь с несуществующим более объектом, чтобы остаться в живых. По тому, как медленно и постепенно осуществляется это разрыв, мы можем заключить, что ко времени выполнения этого задания энергия, которая была необходима для этого, так или иначе, оказывается израсходованной». На мой взгляд, существует тесная связь между проверкой реальности, осуществляемой при нормальной скорби, и ранними психическими процессами. Я полагаю, что ребенок проходит через психические состояния, которые можно сопоставить со скорбью взрослого человека, или, вернее, что эта ранняя скорбь оживает всякий раз, когда в последующей жизни случается испытывать горе. Важнейшим способом преодоления состояний скорби служит для ребенка, по моему мнению, проверка реальности. Однако, этот процесс, как подчеркивает Фрейд, является частью работы самой скорби. В моей статье «К вопросу о психогенезе маниакально-депрессивных состояний» я представила концепцию инфантильной депрессивной позиции и показала связь между этой позицией и маниакально-депрессивными состояниями. Теперь, чтобы прояснить отношения между младенческой депрессивной позицией и нормальной скорбью, я должна вначале обратиться к некоторым утверждениям, сделанным мной в этой статье, а затем постараться развить их. Это изложение, я надеюсь, будет способствовать дальнейшему пониманию связи между нормальной скорбью с одной стороны и ненормальной скорбью и маниакально-депрессивными состояниями с другой. В этой работе я писала, что младенец испытывает депрессивные чувства, которые достигают своего пика во время отнятия от груди, а также непосредственно перед этим и после этого. Это состояние психики младенца я определила как «депрессивную позицию», и предположила, что это и есть меланхолия in statu nascendi. Оплакиваемый объект — это материнская грудь и все то, что грудь и молоко означают для младенца, то есть любовь, доброта и безопасность. Все это ощущается младенцем как утраченное, причем утраченное в результате его собственной неконтролируемой жадности и деструктивных желаний и импульсов, направленных на материнскую грудь. Возникающий в дальнейшем страх надвигающейся потери (на этот раз уже обоих родителей) проистекает из Эдиповой ситуации, которая складывается так рано и в столь тесной связи с фрустрацией отнятия от груди, что в ее начале преобладают оральные импульсы и страхи. Круг любимых объектов, которые младенец атакует в своих фантазиях и которые вследствие этого он боится потерять, расширяется за счет его амбивалентного отношения к братьям и сестрам. Агрессия, направленная на вымышленных братьев и сестер, которые атакуются им внутри материнского тела, также вызывает чувства вины и утраты. Печаль и беспокойство о грозящей потере «хороших объектов», то есть депрессивная позиция, является, согласно моему опыту, глубочайшим источником болезненных конфликтов как в Эдиповой ситуации, так и в дальнейших отношениях ребенка с окружающими. При нормальном развитии эти страхи и чувство горя преодолеваются различными способами. Наряду с развитием отношений ребенка вначале к матери, а затем к отцу и другим людям, идут процессы интернализации, которым я уделила особое внимание в своей работе. Младенец, инкорпорировав своих родителей, воспринимает их как живых людей внутри своего тела тем реальным образом, которым переживаются глубокие бессознательные фантазии — они являются для его психики «интернализованными» или, по моему определению, внутренними объектами. Таким образом, внутренний мир строится в бессознательном ребенка, соотносясь с его реальным опытом и теми впечатлениями, которые он получает от людей и окружающего мира, и которые преобразуются его фантазиями и импульсами. Если люди в окружающем ребенка мире находятся преимущественно в ладу друг с другом и со своим эго, то достигается внутренняя гармония, безопасность и интеграция. Существует постоянное взаимодействие между тревогами, относящимися к «внешней» матери и тревогами, относящимися к «внутренней матери»; способы, которые использует эго для того, чтобы справляться с этими двумя видами тревог, тесно взаимосвязаны. В психике младенца «внутренняя» мать связана с внешней, двойником которой она является; этот двойник, однако, моментально подвергается изменениям в ходе самого процесса интернализации. То есть на образ матери влияют фантазии младенца, а также внутренние раздражители и внутренний опыт любого рода. Когда внешние ситуации, которые проживает младенец, интернализуются, — а я полагаю, что это происходит с первых дней жизни — это происходит по тому же образцу: они тоже становятся «двойниками» реальных ситуаций, и изменяются под влиянием тех же причин. Тот факт, что после интернализации люди, вещи, ситуации и события — весь создающийся внутренний мир — становятся недоступными для верного наблюдения и суждения ребенка, и в них нельзя удостовериться средствами восприятия, которые действуют в осязаемом вещественном мире, имеет непосредственное отношение к фантастической природе внутреннего мира. Появляющиеся в результате этого сомнения, неуверенность и тревоги постоянно побуждают ребенка наблюдать за миром внешних объектов, порождающим мир внутренних объектов, и пытаться удостовериться в нем; посредством этого внутренний мир понимается лучше. Видимая мать, таким образом, постоянно предоставляет доказательства того, на что похожа «внутренняя» мать, является она любящей или злой, помогающей или мстительной. Степень того, насколько внешняя реальность оказывается в состоянии доказать несостоятельность тревог и горя, относящихся к внутренней реальности, варьируется индивидуально, но может считаться одним из критериев нормальности. Дети, которые управляются внутренним миром настолько, что их тревоги не могут быть разрешены или нейтрализованы даже благоприятными аспектами их отношений с людьми, в дальнейшем неизбежно имеют серьезные психические проблемы. С другой стороны, определенное количество неприятных переживаний при проверке реальности является ценным для ребенка, если, преодолев эти переживания, ребенок чувствует, что он смог удержать свои объекты, их любовь к себе и свою любовь к ним, и, таким образом, сохранить или восстановить внутреннюю жизнь и гармонию перед лицом опасностей. Все удовольствия, которые испытывает ребенок в отношениях с матерью, доказывают ему, что любимый объект не поврежден внутри, так же как и снаружи, не превратился в мстительный. Увеличение любви и доверия и уменьшение страхов посредством счастливых переживаний помогают младенцу постепенно преодолеть депрессивную позицию и чувство утраты (скорбь). Они делают для него возможной проверку внутренней реальности средствами внешней реальности. Чувствуя себя любимым и испытывая удовольствие от общения с людьми, ощущая их поддержку, младенец усиливает свою уверенность в собственной доброте и доброте других людей; его надежда на то, что «хорошие» объекты и эго могут быть спасены и сохранены, возрастает, а амбивалентность и сильный страх внутреннего разрушения уменьшаются. У младенца неприятные переживания и недостаток приятных, в особенности нехватка счастливых близких отношений с любимыми людьми, усиливают амбивалентность, уменьшают доверие и надежду, подтверждают его страхи уничтожения изнутри и преследования извне. Кроме того, они замедляют и, возможно, навсегда приостанавливают благотворные процессы, в ходе которых, в конце концов, достигается чувство безопасности. В процессе приобретения знания каждый новый опыт должен быть приспособлен к тем образцам, которые предоставляет господствующая в это время психическая реальность; в то время как на психическую реальность ребенка постепенно оказывает влияние его прогрессирующее знание о внешней реальности. Каждый шаг в познании внешней реальности совершается наряду с все более прочным установлением «хороших» внутренних объектов и используется эго как одно из средств для преодоления депрессивной позиции. В другой связи я высказала точку зрения, что каждый младенец испытывает психотические по сути тревоги, и что инфантильный невроз это нормальное средство для преодоления и уменьшения этих тревог. Эту точку зрения я могу сейчас повторить с большей уверенностью; она подтверждается моей работой с инфантильной депрессивной позицией, которую я теперь полагаю центральной позицией в развитии ребенка. При инфантильном неврозе ранняя депрессивная позиция находит свое выражение, прорабатывается и постепенно преодолевается, и это является существенной частью процессов организации и интеграции, которые наряду с сексуальным развитием характеризуют первые годы жизни. Обыкновенно, ребенок переживает инфантильный невроз и, помимо других достижений, постепенно приобретает хорошее отношение к людям и к реальности. Я полагаю, что это удовлетворительное отношение к людям зависит от того, насколько он преуспел в борьбе с хаосом внутри самого себя (депрессивная позиция) и прочно установил «хорошие» внутренние объекты. Давайте более подробно рассмотрим способы и механизмы, при помощи которых осуществляется это развитие. У младенца процессы интроекции и проекции, которые управляются агрессией и тревогами, усиливающими друг друга, приводят к возникновению страха преследования вселяющими ужас объектами. К этим страхам добавляется страх потери любимых объектов, то есть возникает депрессивная позиция. Когда я впервые представила концепцию депрессивной позиции, я высказала предположение, что интроекция целостного любимого объекта вызывает беспокойство о том, как бы любимый объект не был разрушен («плохими» объектами и ид) и печаль об этом; эти чувства и страхи, в добавление к набору параноидных страхов и защит, образуют депрессивную позицию. Таким образом, существуют два набора страхов, чувств и защит, которые, как бы они ни варьировались и как бы ни были тесно связаны друг с другом, могут быть разделены для теоретической ясности. Первый набор чувств и фантазий характеризуется страхами разрушения эго внутренними преследователями. Защиты против этих страхов — это, по преимуществу, уничтожение преследователя разными способами. Об этих страхах и защитах я подробно писала в других работах. Второй набор чувств, которые составляют депрессивную позицию, я ранее описывала, не предлагая для них специального термина. Теперь я предлагаю использовать для этих чувств горя и беспокойства по поводу любимых объектов, страха потерять их и жажды вновь приобрести, простое слово, заимствованное из обыденной речи, а именно — «тоску» по любимому объекту. Вкратце — преследование («плохими» объектами) и характерные защиты от этого преследования, с одной стороны, и тоска по любимому («хорошему») объекту, с другой, образуют депрессивную позицию. Когда возникает депрессивная позиция, эго вынуждено (помимо ранних защит) развить способы защиты, которые направлены непосредственно против «тоски» по любимому объекту. Это фундамент всей организации эго. Я ранее называла некоторые из этих способов маниакальными защитами или маниакальной позицией из-за их отношения к маниакально-депрессивным заболеваниям. Колебания между депрессивной и маниакальной позицией являются существенной частью нормального развития. Депрессивные тревоги (тревоги, вызванные страхом разрушения любимых объектов, и самого эго) вынуждают эго создавать жестокие фантазии всемогущества, частично с целью контролировать «плохие» опасные объекты и управлять ими, частично с целью спасти и восстановить «хорошие» объекты. С самого начала эти фантазии о всемогуществе как разрушительном, так и восстановительном, входят во все виды деятельности, интересов и сублимаций ребенка и стимулируют их. Чрезвычайный характер как садистических, так и конструктивных импульсов младенца соответствует чрезвычайному ужасу, который вызывают его преследователи, с одной стороны, и исключительному совершенству его хороших объектов, с другой. Идеализация — это существенная составляющая маниакальной позиции; она связана с другим важным элементом этой позиции, а именно, с отказом (от реальности). Без частичного и временного отказа от психической реальности эго не может вынести бедственной ситуации, со стороны которой оно чувствует угрозу, когда депрессивная позиция достигает своего пика. Всемогущество, отказ (от реальности) и идеализация, тесно связанные с амбивалентностью, дают возможность раннему эго в некоторой степени отстоять себя у внутренних преследователей и оградить себя от опасной рабской зависимости от любимых объектов; тем самым, становится возможным дальнейший прогресс в развитии. Приведу здесь отрывок из моей предыдущей работы: На самой ранней стадии развития преследующие и хорошие объекты (грудь) существуют в психике ребенка порознь. Когда вместе с интроекцией целостного реального объекта они сближаются, эго вновь и вновь прибегает к помощи этого механизма — столь важного для развития объектных отношений — а именно к расщеплению имаго на любимые и ненавистные, то есть на хорошие и опасные. Можно предположить, что именно на этой стадии возникает амбивалентность, которая, как никак, относится к объектным отношениям, то есть к целостным реальным объектам. Амбивалентность, осуществляемая расщеплением имаго, дает маленькому ребенку возможность приобрести больше доверия к реальным объектам, а тем самым и к интернализованным, — любить их больше и осуществлять фантазии о восстановлении любимого объекта. В то же самое время параноидные тревоги и защиты направлены на «плохие» объекты. Поддержка, которую получает эго от настоящего «хорошего» объекта, усиливается механизмом перехода, который осуществляется то в отношении внешних, то в отношении внутренних объектов. (Идеализация.) Кажется, что на этой стадии развития унификация внешних и внутренних, любимых и ненавистных, реальных и воображаемых объектов осуществляется таким образом, что каждый шаг в сторону унификации приводит к новому расщеплению имаго. Но адаптация к внешнему миру увеличивается, и расщепление происходит в слоях, которые постепенно становятся все ближе и ближе к реальности. Так происходит до тех пор, пока, наконец, не устанавливается любовь к реальным и интернализованным объектам. Тогда, при нормальном развитии, амбивалентность уменьшается. Как уже говорилось, всемогущество господствует в ранних фантазиях, как в деструктивных, так и в репаративных, и влияет на сублимацию так же, как и на объектные отношения. Всемогущество, однако, тесно связано в бессознательном с садистическими импульсами, с которыми оно впервые ассоциируется, когда ребенок чувствует вновь и вновь, что его попытки репарации потерпели неудачу. Маленький ребенок чувствует, что садистические импульсы легко могли возобладать. Ребенок, который не может вполне доверять своим конструктивным и репаративным чувствам, прибегает к всемогуществу. По этой причине на ранней стадии развития у эго нет адекватных средств, чтобы удовлетворительно справляться с виной и тревогой. Все это приводит к тому, что у ребенка, и в какой то степени у взрослого, возникает потребность в навязчивом повторении некоторых действий или, напротив, во всемогуществе и отказе. Когда терпят поражение маниакальные защиты, при которых опасности, исходящие от разных источников отрицаются или минимизируются за счет всемогущества, эго вынуждено сражаться со страхами нанесения вреда и дезинтеграции обсессивными способами. В другом месте я писала, что пришла к выводу, что обсессивные механизмы являются защитой против параноидных тревог, так же как и средством их смягчения, и здесь я лишь кратко покажу связь между обсессивными механизмами и маниакальными защитами в отношении депрессивной позиции при нормальном развитии. Сам факт того, что маниакальные защиты действуют в такой тесной связи с обсессивными, усугубляет страх эго, что репарация, осуществляемая обсессивными средствами, также не удастся. Желание контролировать объект, садистическое наслаждение от своего превосходства и его унижения, от господства и от триумфа над ним, могут так сильно войти в акт репарации (осуществляемой в мыслях, действиях или посредством сублимации), что благоприятный цикл, начавшийся этим действием, прервется. Объекты, которые должны были быть восстановлены, снова обратятся в преследователей и, в свою очередь, оживут параноидные страхи. Эти страхи усиливают параноидные механизмы защиты (разрушение объекта) так же как и маниакальные механизмы (контролирование объекта и т. д.). Прогрессировавшая репарация, таким образом, нарушается или вовсе сводится к нулю — в зависимости от того, в какой степени эти механизмы активированы. В результате неудачного акта репарации эго вновь и вновь вынуждено прибегать к маниакальным и обсессивным защитам. Когда в ходе нормального развития достигается относительный баланс между любовью и ненавистью, и различные аспекты объектов унифицируются, наступает определенное равновесие между этими противоположными и одновременно тесно связанными защитами, и их интенсивность снижается. В этой связи я хочу подчеркнуть важность триумфа, тесно связанного с презрением и всемогуществом, как элемента маниакальной позиции. Как известно, дети жаждут сравниться с взрослыми. Кроме чувства соперничества ребенком движет желание, смешанное со страхом, «перерасти» собственную неполноценность (в конечном счете, преодолеть собственную деструктивность и плохие внутренние объекты и быть в состоянии их контролировать); оно является стимулом для достижений любого рода. Мой опыт показывает, что желание перевернуть детско-родительские отношения, получить власть над родителями и испытать торжество над ними всегда в той или иной степени связано с импульсом к достижению успеха. Придет время, фантазирует ребенок, когда он будет сильным, большим и взрослым, богатым и могущественным, а родители превратятся в беспомощных детей, или, в других фантазиях, станут старыми, слабыми, бедными и отвергнутыми. Триумф над родителями и чувство вины, которое он вызывает, часто калечит устремления разного рода. Некоторые люди вынуждены оставаться неуспешными, потому что для них успех предполагает унижение или даже причинение вреда другому; в первую очередь, триумф над родителями, братьями и сестрами. Попытки, которые они предпринимают, стремясь достичь чего-либо, могут носить весьма конструктивный характер, однако скрытый в них триумф и проистекающий от этого вред объекту могут перевесить в психике субъекта и, следовательно, предотвратить осуществление этих попыток. В результате этого репарация, осуществляемая в отношении любимых объектов, (в глубинах психики это те же самые объекты, над которыми торжествуют), вновь расстраивается, и вследствие этого вина остается неразрешенной. Триумф субъекта над объектами с необходимостью подразумевает для него их желание триумфа над ним, и, следовательно, ведет к развитию у него чувств недоверия и преследования. За этим может последовать депрессия или усиление маниакальных защит и более жестокий контроль над объектами, которые не удалось примирить, восстановить или улучшить; чувство преследования этими объектами вновь начинает господствовать. Все это имеет непосредственное отношение к инфантильной депрессивной позиции и к успешному или неуспешному ее преодолению эго. Триумф над внутренними объектами, которые эго маленького ребенка контролирует, унижает и мучает — это часть деструктивного аспекта маниакальной позиции, который затрудняет репарацию и воссоздание внутреннего мира и внутренней гармонии; этот триумф затрудняет работу ранней скорби. Чтобы проиллюстрировать этот процесс развития, рассмотрим некоторые черты, которые мы можем наблюдать у людей, страдающих гипоманией. Такие люди в своем отношении к другим людям, предметам или событиям склонны к преувеличенной оценке (идеализации) или презрению (дезавуации). Также у них имеется склонность представлять все в больших масштабах, оперировать большими числами; все это в соответствии с величием всемогущества, при помощи которого они защищают себя от страха потерять невосполнимый объект, мать, по которой они, по сути, все еще скорбят. Их тенденция не придавать значения деталям и маленьким числам и презрение к добросовестности резко контрастирует с исключительной мелочностью и сосредоточенностью на пустяках (Фрейд), и является частью обсессивного механизма. Это презрение, однако, также в некоторой степени базируется на отказе. Им приходится отрицать свои порывы к осуществлению репарации, потому что они вынуждены отрицать причину репарации, а именно, нанесение вреда объекту и последовавшие за этим печаль и вину. Возвращаясь к ходу раннего развития, мы можем сказать, что каждый шаг эмоционального, интеллектуального и психического роста служит эго средством для преодоления депрессивной позиции. Развивающиеся умения, способности и навыки ребенка усиливают его веру в психическую реальность его конструктивных тенденций, в его способности контролировать враждебные импульсы и управлять ими, так же как и «плохими» внутренними объектами. Таким образом, тревоги, берущие свое начало в различных источниках, успокаиваются и это выражается в уменьшении агрессии и опасений, вызванных плохими внешними и внутренними объектами. Кроме того, крепнущее эго с растущей способностью доверять людям, может предпринять следующий шаг к унификации имаго — внешних, внутренних, любимых и ненавидимых — и к дальнейшему смягчению ненависти посредством любви, и, таким образом, к общему процессу интеграции. Когда в результате постоянных и разнообразных доказательств, полученных при проверке реальности, усиливается вера ребенка в свою способность любить, в свои репаративные силы и в безопасную интеграцию хорошего внутреннего мира, маниакальное всемогущество уменьшается и обсессивная природа импульсов, направленных на репарацию, снижается. Это означает, что детский невроз преодолен. Теперь мы должны соотнести инфантильную депрессивную позицию с нормальной скорбью. Резкая боль, вызванная реальной потерей любимого человека, по моему мнению, сильно усугубляется бессознательными фантазиями скорбящего о потере внутренних «хороших» объектов. Испытывающий скорбь ощущает, что «плохие» объекты преобладают, и его внутренний мир находится под угрозой распада. Нам известно, что потеря любимого человека вызывает у скорбящего желание восстановить утраченный любимый объект в эго. (Фрейд и Абрахам.) На мой взгляд, однако, скорбящий не только принимает в себя (реинкорпорирует) человека, которого он только что лишился, но также восстанавливает свои интернализованные хорошие объекты (в конечном счете, любимых родителей), которые становились частью его внутреннего мира, начиная с самых ранних стадий его развития. Всякий раз, когда переживается потеря любимого человека, эти объекты также оказываются под угрозой разрушения и гибели. В этой связи реактивируется ранняя депрессивная позиция и, вместе с ней, возобновляются переживания тревоги, чувства вины, потери и горя, вызванные фрустрирующей грудью и Эдиповой ситуацией. В числе этих эмоций страх быть обворованным и наказанным родителями также оживает в глубинных слоях психики. К примеру, если у женщины умирает ребенок, то вместе с болью и горем оживает и усиливается ранний ужас быть обворованной «плохой» мстящей матерью. Собственные ранние агрессивные фантазии о том, как она крадет у матери младенцев, вызывают страхи и ощущение того, что она за эти фантазии наказана. Эти чувства усиливают амбивалентность и приводят к ненависти и подозрительности по отношению к окружающим. Усиление чувства преследования в состоянии скорби причиняет исключительную боль, так как с возрастанием амбивалентности и недоверия дружеские отношения с людьми, которые могли бы оказаться столь благотворными в это время, затруднены. Боль, ощущаемая в ходе медленного процесса проверки реальности и при работе скорби, вызвана необходимостью не только обновить связи с внешним миром, и тем самым переживать утрату вновь и вновь, но и, посредством этого, с мукой отстроить заново свой внутренний мир, который находится под угрозой повреждения и распада. Как маленький ребенок, преодолевающий депрессивную позицию, бессознательно борется за создание и интеграцию внутреннего мира, так и скорбящий проходит через боль воссоздания и реинтеграции. При нормальной скорби реактивируются ранние психотические тревоги; скорбящий по сути дела болен, но потому что его состояние столь обычно и кажется нам столь естественным, мы не называем скорбь болезнью. (По схожим причинам до последнего времени инфантильный невроз нормального ребенка не признавался таковым.) Или, точнее: при скорби субъект проходит через смягченную временную маниакально-депрессивную стадию и преодолевает ее, таким образом, повторяя, хотя и при иных обстоятельствах и с иными проявлениями, процессы, через которые проходит ребенок на ранних стадиях развития. Величайшая опасность для скорбящего исходит от обращения его ненависти на утраченного любимого человека. Одним из способов, которым ненависть выражает себя при скорби, является ощущение триумфа над умершим. Я упоминала триумф ранее в этой статье как часть маниакальной позиции в развитии младенца. Инфантильное желание смерти родителям, братьям и сестрам фактически осуществляется всякий раз, когда умирает любимый человек, потому что он с необходимостью является своего рода представителем самых ранних значимых фигур, и таким образом перенимает некоторые чувства, которые относятся к ним. Таким образом, смерть, каким бы сокрушительным ударом она ни была, в некотором роде ощущается как победа и вызывает чувство торжества и, следовательно, чувство вины. В данном случае мои взгляды расходятся с взглядами Фрейда, который утверждал: «Во-первых, при нормальной скорби потеря объекта также безусловно преодолевается, и этот процесс также поглощает всю энергию эго. Почему же при завершении скорби не возникает экономического условия для фазы триумфа или хотя бы признака этого состояния? Мне представляется невозможным ответить на этот вопрос немедленно». По моему опыту, чувства триумфа неизбежно связаны даже с нормальной скорбью, и оказывают замедляющее воздействие на работу скорби, или, вернее, во многом усугубляют боль и трудности, которые переживает скорбящий. Когда в скорбящем в тех или иных проявлениях берет верх ненависть к утраченному любимому объекту, это не только превращает утраченного любимого человека в преследователя, но и колеблет веру скорбящего в хорошие внутренние объекты. Поколебленная вера в хорошие объекты более всего нарушает процесс идеализации, который является существеннейшим промежуточным шагом в психическом развитии. Для ребенка идеализированная мать — защита от мстящей или мертвой матери и от всех плохих объектов, и, таким образом, она олицетворяет безопасность и саму жизнь. Как нам известно, скорбящий получает огромное облегчение, вспоминая доброту и хорошие качества утраченного человека, частично это происходит потому, что скорбящий обретает уверенность, некоторое время удерживая любимый объект, идеализируя его. Мимолетные состояния эйфории, которые иногда сменяют горе и печаль при нормальной скорби, носят характер мании и обусловлены чувством обладания совершенным любимым (идеализированным) объектом внутри. Однако, в любой момент, когда ненависть вскипает в скорбящем, его вера нарушается, и процесс идеализации расстраивается. (Его ненависть, направленная на любимого человека, усиливается страхом, что, умирая, любимый хотел навлечь на него наказание и лишения, как в прошлом это хотела сделать его мать, которую он считал умершей, всякий раз, когда она уходила прочь, а он хотел ее.) Только постепенно восстанавливая доверие к внешним объектам и ценностям разного рода, нормальный скорбящий оказывается в состоянии усилить свою веру в утраченных любимых людей. Он снова оказывается в состоянии осознавать, что умерший был не совершенен, и при этом не терять любви и доверия к нему и не опасаться мести с его стороны. Когда эта стадия достигнута, сделан существенный шаг в работе скорби. В качестве иллюстрации способов восстановления связей с внешним миром при нормальной скорби приведу следующий пример. В первые несколько дней после сокрушительного удара — потери сына, который погиб в результате несчастного случая в школе, его мать, миссис А., принялась разбирать письма, сохраняя письма сына и выбрасывая все остальные. Таким образом, она пыталась бессознательно восстановить его и сохранить в безопасности внутри себя, и выбросить прочь то, что она ощущала безразличным или враждебным — то есть «плохие» объекты, опасные экскременты и дурные чувства. Некоторые люди, испытывая скорбь, наводят в доме порядок и переставляют мебель — действия, берущие начало в избытке обсессивных механизмов, которые являются повторением одной из защит, призванных бороться с инфантильной депрессивной позицией. В течение первой недели после смерти сына миссис А. плакала немного и не находила в слезах того облегчения, которое они принесли ей впоследствии. Она чувствовала себя оцепеневшей и физически сломленной. Некоторое облегчение, однако, она все же получала от общения с немногими близкими. В этом состоянии миссис А., которой обычно снились сны каждую ночь, полностью прекратила видеть сны вследствие глубоко бессознательного отказа признать реальную потерю. В конце недели ей приснился такой сон: Она увидела двух человек, мать и сына. Мать была в черном платье. Сновидица знала, что этот мальчик уже умер или должен был вскоре умереть. В ее чувствах по отношению к этим двум людям не было никакой печали, она испытывала лишь враждебность. Ассоциации выявили важное воспоминание. Когда миссис А. была маленькой девочкой, с ее братом, у которого были проблемы в школе, должен был позаниматься его одноклассник (я назову его Б.). Мать Б. пришла к матери миссис А., чтобы договориться о времени занятий; миссис А. вспомнила этот эпизод очень живо. Мать Б. вела себя покровительственно, а собственная мать показалась миссис А. угнетенной и подавленной. Миссис А. чувствовала, что ужасный позор упал на ее любимого брата, которым она восхищалась, и на всю ее семью. Брат, несколькими годами старше ее, казался ей знающим, ловким и сильным — одним словом, образцом всех совершенств, и ее идеал пошатнулся, когда стало известно о его проблемах в школе. Сила ее чувств, приписывающих этому случаю характер непоправимого несчастья, сохранившийся в ее воспоминаниях, коренилась в бессознательном чувстве вины. Она чувствовала, что этот эпизод был исполнением ее собственных пагубных желаний. Ее брат был очень расстроен этой ситуацией и проявлял недоброжелательность и ненависть по отношению к другому мальчику. В то время миссис А. четко идентифицировала себя с братом, разделяя его возмущение. Два человека, которых миссис А. видела во сне, были Б. и его мать, и то, что мальчик был мертв, выражало раннее пожелание смерти в его адрес со стороны миссис А. Однако, в то же самое время, пожелание смерти собственному брату и желание нанести ущерб матери, лишив ее сына — очень глубоко подавленные желания — были частью ее размышлений о сновидении. Теперь оказалось, что миссис А., при всем ее восхищении и любви к брату, завидовала ему по разным причинам — его знаниям, его психическому и физическому превосходству, а также его обладанию пенисом. Зависть, которую она испытывала к любимой матери за то, что та обладала таким сыном, нашла свое выражение в ее пожеланиях смерти своему брату. У нее промелькнула мысль: «Сын матери умер или умрет. Это сын той неприятной женщины, который обидел мою мать и моего брата, должен умереть». Но в более глубоких слоях реактивировалось пожелание смерти собственному брату и пробежала мысль: «Это сын моей матери умер, а не мой». (И ее мать, и ее брат были уже мертвы к этому моменту.) Затем пришло другое чувство — она ощутила сочувствие к матери и печаль о себе. Она почувствовала: «Достаточно одной такой смерти. Моя мать потеряла своего сына, она не должна потерять еще и внука». Когда умер ее брат, помимо огромного горя, она бессознательно ощутила свой триумф над ним, берущий начало в ранних чувствах зависти и ненависти и сопутствующем чувстве вины. Некоторые из своих чувств к брату она перенесла на отношения с сыном. В своем сыне она любила брата, но в то же время, часть присущей их отношениям амбивалентности, хоть и смягченная сильными материнскими чувствами, была также перенесена на ребенка. Скорбь по брату, в которой смешались печаль, триумф и вина, вошла в ее нынешнее горе и отразилась в сновидении. Рассмотрим взаимодействие защит, появляющихся в этом материале. Когда произошла утрата, усилилась маниакальная позиция, и начало действовать отрицание. Бессознательно миссис А. упорно отрицала тот факт, что ее сын умер. Когда она оказалась не в состоянии отрицать смерть мальчика с прежним упорством, но еще не могла встретить боль и горе, усилился другой элемент маниакальной защиты, триумф. «Совсем не больно, если какой-то мальчик умрет, — подумалось миссис А. в ходе ее ассоциаций. Это даже справедливо. Теперь я отомщу этому противному мальчишке, который обидел моего брата». Тот факт, что триумф над собственным братом также ожил и усилился, стал очевидным только после тщательной аналитической работы. Но этот триумф был связан с контролем над интернализованными матерью и братом и триумфом над ними. На этой стадии контроль над внутренними объектами усилился, печаль и страдание были смещены с самой миссис А. на ее интернализованную мать. Отрицание вновь заработало — отрицание психической реальности того, что она и ее внутренняя мать — одно целое и страдают вместе. Сострадание и любовь к внутренней матери отрицались, чувства мести и триумфа над интернализованными объектами и контроля над ними усилились, отчасти потому что из-за ее собственных мстительных чувств эти объекты обратились в преследующие фигуры. В сновидении миссис А. содержался только один слабый намек на ее растущее бессознательное знание (знак того, что отрицание ослабевало), что именно она потеряла сына. В день предшествующий сновидению она была в черном платье с белым воротником. У женщины во сне было что-то вроде белого ворота черного платья. Две ночи спустя ей снова приснился сон: Она летела вместе со своим сыном, и он исчез. Она почувствовала, что это означает его смерть, — что он утонул. Она почувствовала, что и она должна утонуть, но затем она сделала усилие и ушла от опасности, обратно к жизни. Ассоциации показали, что в этом сне она решила, что не умрет вместе со своим сыном, а выживет. Оказалось, что даже во сне она чувствовала, что хорошо быть живой и плохо быть мертвой. В этом сновидении ее бессознательное знание о потере присутствует с большей очевидностью, чем двумя днями раньше. Горе и вина сблизились. Чувство триумфа не ушло полностью, а только уменьшилось. Оно еще присутствовало в ее удовлетворении оттого, что она осталась в живых, в то время как ее сын умер. Чувство вины, которое уже начало проявляться, частично основывалось на этом элементе триумфа. Здесь мне снова вспоминается отрывок из статьи Фрейда «Скорбь и меланхолия»: «Реальность выносит свой приговор — объект больше не существует — каждому из воспоминаний и надежд, посредством которых либидо было связано с утраченным объектом, и эго, как бы оказавшись перед выбором, следует ли ему разделить его судьбу, убеждается суммой нарциссических удовлетворений в необходимости разорвать связь с несуществующим более объектом, чтобы остаться в живых». На мой взгляд, «нарциссические удовлетворения», о которых идет речь, содержат в смягченной форме тот элемент триумфа, который, как считал Фрейд, не возникает при нормальной скорби. На второй неделе скорби миссис А. нашла некоторое успокоение, приглядываясь к хорошо расположенным домам в пригородах и испытывая желание самой обзавестись таким домом. Но вскоре это успокоение сменилось приступами отчаяния и горя. Она обильно плакала и находила облегчение в слезах. То утешение, которое она испытала, любуясь домами, происходило оттого, что посредством этого интереса она восстанавливала в фантазиях свой внутренний мир и ощущала удовлетворение, зная, что дома других людей и хорошие объекты существуют. В конечном счете, это означало, что она воссоздает хороших родителей, внутренних и внешних, объединяет их и делает их счастливыми и созидающими. Она осуществляла репарацию родителям за то, что в фантазиях убила их детей; тем самым, она предвосхищала их ярость. Таким образом, страх, что смерть сына была наказанием, которое навлекли на нее мстящие ей родители, ослаб; и чувство, что и сын причинил ей вред и наказал ее своей смертью, также уменьшилось. Ослабление ненависти и страха позволило ее горю выступить в полную силу. Возрастание недоверия и страхов усилило ее ощущение, что ее преследуют и ей управляют внутренние объекты, и укрепило ее необходимость самой управлять ими. Все это нашло выражение в ожесточении ее внутренних отношений и чувств, то есть в возрастании маниакальных защит. (Это можно увидеть в первом сне.) Если эти защиты вновь ослабевают благодаря усилению веры в хорошее — в себе и в других — и страхи уменьшаются, скорбящий оказывается в состоянии сдаться собственным чувствам и выплакать свое настоящее горе. Кажется, что процессы проекции и отвержения, которые способствуют выходу чувств, приостанавливаются на определенных стадиях горя маниакальным контролем, и могут осуществляться свободнее, когда этот контроль ослабевает. Слезами, которые в бессознательном приравниваются к экскрементам, скорбящий не только выражает свои чувства и тем самым ослабляет напряжение, но также извергает «плохие» чувства и «плохие» объекты, способствуя облегчению, которое достигается плачем. Большая свобода во внутреннем мире подразумевает, что интернализованным объектам, которые меньше контролируются эго, позволяется большая свобода чувств. При скорби чувства внутренних объектов также печальны. Они разделяют горе скорбящего, как это сделали бы реальные добрые родители. Как говорит поэт: «Природа скорбит вместе со скорбящим». Я полагаю, что «природа» в данной связи символизирует внутреннюю хорошую мать. Однако, этот опыт сочувствия и взаимного переживания горя во внутренних отношениях тесно связан с внешними. Когда интроекция (так же как и проекция) может осуществляться свободнее, больше доброты и любви может браться извне, и доброта и любовь сильнее ощущаются внутри. Миссис А., которая на ранней стадии своей скорби ощущала в какой-то степени, что ее потеря навлечена на нее мстящими родителями, теперь могла в своих фантазиях чувствовать сочувствие этих родителей (давно уже умерших), их желание поддержать ее и помочь ей. Она чувствовала, что они также страдают от тяжелой потери и разделяют ее горе, как они сделали бы, если были бы живы. В ее внутреннем мире ожесточенность и подозрительность уменьшились, а горе увеличилось. Слезы, которые она проливала, были в какой-то степени слезами, которые проливали ее внутренние родители; она также хотела утешить их, как они — в ее фантазиях — хотели утешить ее. Если постепенно достигается большая безопасность во внутреннем мире, и, следовательно, чувствам и внутренним объектам позволено вновь ожить, могут начаться благоприятные рекреативные процессы. Как мы видим, эта перемена происходит вследствие определенных изменений двух видов чувств, которые формируют депрессивную позицию: преследование уменьшается, и тоска по утраченному объекту начинает ощущаться в полную силу. Другими словами ненависть отступает, и любовь освобождается. Кроме того, чувство преследования «плохими» объектами, и постоянная необходимость самому наблюдать за ними приводит к некоторого рода зависимости, которая усиливает маниакальные защиты. Эти защиты, постольку, поскольку они используются преимущественно против чувства преследования (и не в такой степени против чувства тоски по любимому объекту) крайне садистичны и яростны по своей природе. Когда уменьшается преследование, враждебная зависимость от объекта вместе с ненавистью также уменьшается, и маниакальная защита ослабевает. Тоска по любимому объекту также подразумевает зависимость от него, которая, однако, служит стимулом для репарации и сохранения объекта. Эта зависимость креативна, так как управляется любовью, в то время как зависимость, основанная на ненависти и преследовании, бесплодна и деструктивна. Таким образом, в то время как горе ощущается в полную силу, и отчаяние достигает своего пика, проявляется огромная любовь к объекту, и скорбящий явственно ощущает, что жизнь внутри и снаружи будет продолжаться, что утраченный любимый объект может быть сохранен внутри. На этой стадии скорби страдание может стать продуктивным. Мы знаем, что болезненные ощущения разного рода стимулируют сублимацию, и даже могут выявить новые таланты в некоторых людях, которые начинают рисовать, писать или заниматься другой продуктивной деятельностью под воздействием невзгод и бедствий. Другие люди становятся более продуктивны иным способом — они начинают больше ценить людей, становятся терпимее в отношениях с окружающими — они становятся мудрее. Это личностное обогащение, на мой взгляд, достигается в процессах, близких той работе скорби, которую мы только что исследовали. Всякая боль, вызванная неприятным переживанием независимо от его природы, имеет нечто общее со скорбью. Она реактивирует инфантильную депрессивную позицию; столкновение с неприятностями любого рода и их преодоление требует психической работы, схожей с работой скорби. По-видимому, каждое продвижение в процессе скорби углубляет отношения индивида с его внутренними объектами, приносит счастье обретения их после того, как они казались утраченными (ср. «Потерянный и возвращенный рай»), ведет к увеличению доверия и любви к ним, потому что они доказали, что, так или иначе, они добры и полезны. Это схоже с тем как, шаг за шагом, маленький ребенок строит свои отношения с внешними объектами, обретая доверие к ним не только вследствие приятных переживаний, но и через преодоление фрустраций и неприятных переживаний, когда ему, несмотря ни на что, все же удается удержать хорошие объекты (внутренние и внешние). Фазы работы скорби, когда ослабевают маниакальные защиты и начинается внутреннее обновление жизни, сравнимы с шагами раннего развития, ведущими к большей независимости как от внешних, так и от внутренних объектов. Вернемся к миссис А. Облегчение, которое она испытала, любуясь красивыми домами, явилось следствием укоренения некоторой надежды на то, что она сможет восстановить своего сына также как и своих родителей. Жизнь вновь началась внутри нее и во внешнем мире. В это время она снова обрела способность видеть сны и стала бессознательно сталкиваться со своей потерей. Она испытала сильное желание вновь видеть друзей, но только по одному и на короткое время. Эти чувства большего облегчения, однако, вновь сменились страданием (в скорби, так же как и в развитии ребенка, внутренняя уверенность наступает не сразу, а волнами). Когда миссис А. скорбела уже несколько недель, она пошла вместе с другом пройтись по знакомым улицам, в попытке восстановить старые узы. Внезапно она поняла, что народу на улицах слишком много, дома странные, а солнечный свет кажется искусственным и нереальным. Ей пришлось спасаться бегством в помещение тихого ресторана. Но там она почувствовала, что потолок опускается, а люди становятся смутными и расплывчатыми. Ее собственный дом неожиданно оказался единственным безопасным местом на свете. В анализе стало ясно, что пугающее безразличие этих людей было отражением ее внутренних объектов, которые для нее превратились во множество «плохих» преследующих объектов. Внешний мир казался искусственным и нереальным, потому что ушло настоящее доверие к внутреннему добру. Многие скорбящие восстанавливают узы, связывающие их с внешним миром, очень медленно, потому что они борются с хаосом внутри себя; по схожим причинам младенец развивает свое доверие к объектному миру в отношениях лишь с немногими любимыми людьми. Без сомнения, есть и другие факторы, например интеллектуальная незрелость, которые ответственны за постепенное развитие объектных отношений у младенца, но я считаю, что хаотическое состояние внутреннего мира играет здесь не последнюю роль. Одно из различий между ранней депрессивной позицией и нормальной скорбью заключается в том, что когда ребенок теряет грудь или бутылку, которые символизируют для него «хороший», помогающий, оберегающий объект внутри него, он испытывает печаль, несмотря на то, что его мать находится здесь же. У взрослого человека скорбь вызвана реальной потерей реального человека, однако помощь в этом переполняющем его горе приходит к нему через установленную в раннем возрасте «хорошую» внутреннюю мать. Маленький ребенок борется со своими страхами, боясь потерять и внутреннюю и внешнюю мать, потому что он еще не преуспел в установлении ее внутри себя. В этой борьбе огромную помощь оказывает отношение ребенка к матери и ее присутствие. Сходным образом, если у скорбящего есть люди, которых он любит, и которые разделяют его горе, и если он может принять их сочувствие, восстановление гармонии в его внутреннем мире продвигается, а страхи и страдание сокращаются. Описав некоторые процессы, которые я наблюдала при работе скорби, я хотела бы теперь связать мои наблюдения с работами Фрейда и Абрахама. Следуя за Фрейдом и собственными открытиями о природе архаических процессов, задействованных при меланхолии, Абрахам обнаружил, что те же самые процессы задействованы при работе нормальной скорби. Он заключил, что при этой работе нормальный скорбящий успешно восстанавливает утраченный объект в эго, в то время как меланхолику это сделать не удается. Абрахам также описал фундаментальные условия, от которых зависит этот успех или неудача. Мой опыт позволяет мне заключить, что утверждение о том, что характерной чертой нормальной скорби является восстановление скорбящим утраченного объекта внутри себя, является верным, но он делает это не впервые; при работе скорби восстанавливается утраченный объект вместе с любимыми внутренними объектами, которые тоже казались потерянными. Скорбящий снова обретает то, чего он уже добился в детстве. В ходе раннего развития, насколько нам известно, ребенок устанавливает родителей в эго. (Как известно, именно понимание процессов интроекции при меланхолии и при нормальной скорби дало Фрейду возможность признать существование супер-эго в нормальном развитии.) Но в том, что касается природы супер-эго и истории его индивидуального развития, мои выводы отличаются от выводов Фрейда. Как я отмечала, процессы интроекции и проекции, происходящие с самого начала жизни, приводят к установлению внутри нас любимых и ненавистных объектов, которые ощущаются нами как «хорошие» и «плохие», которые взаимодействуют друг с другом и с самими нами и образуют внутренний мир. Это собрание интернализованных объектов организуется одновременно с организацией эго, и начинает различаться в высших слоях психики как супер-эго. Таким образом, феномен, который Фрейд описывал как голоса и влияние реальных родителей, установленное в эго, является, согласно моим изысканиям, сложным объектным миром, который ощущается индивидом в глубоких слоях бессознательного как реально существующий внутри него, и для описания которого я и некоторые мои коллеги пользуемся термином «интернализованный» или внутренний мир. Внутренний мир состоит из бессчетных объектов, принятых в эго, частично соотносящихся с изменчивым множеством плохих и хороших сторон, с которых родители (и другие люди) показываются в бессознательном ребенка на разных стадиях его развития. Также эти объекты представляют всех реальных людей, которые постоянно интернализуются во всем многообразии ситуаций, создающихся меняющимся внешним опытом, и всех людей, существующих в фантазии. Кроме того, все объекты нашего внутреннего мира находятся в бесконечно сложных отношениях друг с другом и с нами. Если я применю теперь эту концепцию организации супер-эго к процессу скорби, то сущность моего вклада в понимание этого процесса станет ясной. При нормальной скорби индивид реинтроецирует и восстанавливает как реального утраченного человека, так и своих любимых родителей, которые ощущаются как «хорошие» внутренние объекты. Его внутренний мир, который он создавал с первых дней жизни, был разрушен в его фантазиях, когда произошла реальная потеря. Восстановление внутреннего мира характеризует успешное выполнение работы скорби. Понимание этого сложного внутреннего мира позволяет аналитику обнаруживать и разрешать ряд тревог, которые были ранее неизвестны; вследствие этого теоретическая и терапевтическая важность этого понимания столь велика, что не может быть еще оценена в полной мере. Я убеждена, что проблема скорби также может быть понята более полно с учетом этих ранних тревог. Я приведу пример одной из тревог, которая может возникнуть при скорби, и которая представляет исключительную важность при маниакально-депрессивных состояниях. Речь идет о тревоге, вызываемой интернализованными родителями, находящимися в разрушительном совокуплении; они, так же как и сам человек, испытывающий тревогу, находятся в постоянной опасности насильственного уничтожения. Я приведу в качестве примера отрывки из сновидений моего пациента, Д., мужчины сорока с небольшим лет, с сильно выраженными депрессивными и параноидными чертами. Я не буду вдаваться в подробности самого случая в целом, сейчас меня занимает то, каким образом смерть матери всколыхнула в пациенте именно эти страхи и фантазии. Состояние здоровья его матери некоторое время ухудшалось, и к тому моменту, о котором пойдет речь, она была большей частью без сознания. Однажды, в ходе анализа, Д. заговорил о матери с ненавистью и горечью, обвиняя ее в том, что она сделала его отца несчастным. Он также упомянул о случае самоубийства и случае сумасшествия, которые имели место в семье его матери. У матери, сказал он, некоторое время была «путаница в голове». Дважды он также отозвался и о себе, прибавив: «Я знаю, вы хотите свести меня с ума и потом запереть». Он заговорил о звере, запертом в клетке. Я интерпретировала это таким образом, что его сумасшедший родственник и помешанная мать ощущались им внутри себя, и страх быть запертым в клетке, отчасти заключал в себе более глубокий страх, вызванный ощущением этих сумасшедших внутри себя и боязнью сойти с ума от этого. Затем он рассказал мне сновидение, увиденное им накануне. Он увидел быка во дворе фермы. Бык был еще не совсем мертв и выглядел жутким и опасным. Д. стоял с одной стороны быка, его мать — с другой. Ему удалось укрыться в доме. При этом он чувствовал, что оставляет мать позади себя в опасности, и что ему не следует делать этого. Он смутно надеялся, что ей удастся уйти. К его собственному удивлению, первой ассоциацией к сновидению, возникшей у пациента, были черные дрозды, которые разбудили Д. тем утром и сильно рассердили его. Затем он заговорил о бизонах в Америке, стране, в которой он родился. Они всегда интересовали его и нравились ему. Он сказал, что бизонов можно было бы употреблять в пищу, но они вымирают, и следует их охранять. Затем он рассказал о человеке, которому пришлось, не шевелясь, пролежать на земле несколько часов, из страха, что стоящий над ним бык раздавит его. Возникла ассоциация и с реальным быком с фермы друга; Д. недавно видел этого быка, тот выглядел жутко. Эта ферма в ассоциациях Д. символизировала его собственный дом. Большую часть детства Д. провел на ферме отца. Вклинились ассоциации о семенах, которые ветер разносит из деревенских садов, и которые пускают корни в городских садах. Д. увиделся с владельцем этой фермы в тот же вечер и настоятельно посоветовал ему хорошенько присматривать за быком. (Д. было известно, что бык недавно повредил некоторые постройки на ферме.) Позже этим вечером Д. получил известие о смерти матери. На следующем сеансе Д. вначале не упомянул о смерти матери, а выразил ненависть ко мне — мое лечение должно было его убить. Я напомнила Д. сновидение о быке, и высказала интерпретацию, что в его психике мать смешалась с атакующим быком-отцом — наполовину мертвым — и приобрела опасные и жуткие черты. Я и проводимое мной лечение в данный момент символизировали фигуру объединенного родителя. Я отметила, что недавнее усиление ненависти к матери явилось защитой от горя и отчаяния, которые были вызваны ее приближающейся смертью. Я упомянула о его агрессивных фантазиях, в которых он превратил отца в опасного быка, который хочет уничтожить мать; отсюда его чувство ответственности и вины за надвигающееся несчастье. Я также упомянула о замечании пациента, что бизонов можно есть, и объяснила, что он инкорпорировал объединенную родительскую фигуру и боится быть уничтоженным быком изнутри. Предыдущий материал выразил его страх, что его контролируют и атакуют изнутри опасные существа; этот страх, помимо прочего, выражался в том, что время от времени он принимал очень неудобное положение и сидел в нем, не двигаясь. Его историю о человеке, которого контролировал бык, угрожая раздавить его и заставляя лежать без движения, я интерпретировала как репрезентацию опасностей, которые, как он чувствовал, угрожали ему изнутри. Я показала пациенту сексуальный подтекст атаки, совершенной быком на его мать, связав это с раздражением, которое он испытал, когда птицы разбудили его тем утром (это раздражение было его первой ассоциацией к сновидению о быке). Я напомнила ему, что в его ассоциациях птицы часто символизировали людей. И что шум, который производили птицы — шум, к которому он был привычен, — означал для него опасное совокупление родителей, и был так невыносим именно тем утром из-за сновидения о быке, а также из-за того состояния острой тревоги, в котором он находился в связи с надвигающейся смертью матери. Таким образом, смерть матери означала для него, что она уничтожается быком внутри него с тех пор как — работа скорби уже началась — он интернализовал ее в этой опаснейшей ситуации. Я также указала на некоторые стороны его сна, позволяющие испытывать надежду. Его мать могла спастись от быка. Дроздов и других птиц он очень любит. Я также показала ему тенденции к репарации и воссозданию, которые присутствовали в его материале. Его отца (бизонов) следует охранять, т.е. защищать от его — пациента — жадности. Я напомнила ему, помимо прочего, о семенах из любимой им сельской местности, которые он хотел посеять в городе, и которые символизировали новых детей, созданных им и его отцом в качестве репарации для его матери — эти живые дети были также средством оставить ее в живых. Только после этой интерпретации он смог сообщить мне, что его мать скончалась накануне вечером. Затем он высказал, что было для него крайне необычно, полное понимание процессов интернализации, о которых я говорила. Он сказал, что после того как он получил известие о смерти матери, его затошнило, и что уже тогда он подумал, что для этого нет физиологических причин. Теперь это казалось ему подтверждением моей интерпретации, что он интернализовал целостную воображаемую ситуацию сражающихся и умирающих родителей. В течение этого часа он выражал огромную ненависть, тревогу и напряжение и почти никакого горя; однако, к концу сессии, после моей интерпретации его чувства смягчились, возникла печаль и он испытал некоторое облегчение. Ночью после похорон матери Д. приснился сон, в котором Х. (отцовская фигура) и другой человек (символизировавший меня) пытались помочь ему, но, по сути, ему пришлось сражаться с ними за свою жизнь; как он сам выразил это: «Смерть требовала меня». В течение этого часа он с горечью говорил о своем анализе как о дезинтегрирующем. Я интер-претировала, что он чувствует, что помогающие родители это одновременно и сражающиеся, разрушающие целостность родители, которые хотят атаковать и уничтожить его — и что и сама я и анализ символизируют опасных людей и опасные события внутри него. То, что его отец был также интернализован им как мертвый или умирающий, подтвердилось, когда он сказал мне, что на похоронах матери он на какое-то время засомневался, не умер ли его отец (на самом деле его отец был жив.) К концу этого часа после ослабления ненависти и тревоги, он вновь начал сотрудничать со мной. Он упомянул, что накануне он чувствовал себя одиноко и смотрел на сад из окна отцовского дома. Ему очень не понравилась сойка, которую он заметил на кусте. Он подумал, что эта противная птица может повредить гнездо с яйцами других птиц. Затем у него возникла ассоциация с букетами полевых цветов, которые он недавно видел брошенными на землю — видимо, какие-то дети нарвали и выбросили их. Я опять интерпретировала его горечь и ненависть как часть защиты от горя, одиночества и вины. Вредная птица, вредные дети — как это часто бывало и раньше — символизировали его самого, который в фантазиях разрушил дом и счастье родителей и убил мать, уничтожив младенцев внутри нее. В этой связи его чувство вины относилось к его прямым атакам на тело матери в фантазиях, в то время как в связи со сновидением о быке, вина шла от косвенных атак на нее, когда он превратил отца в опасного быка, осуществляющего собственные — пациента — садистические желания. На третью ночь после похорон матери Д. приснился еще один сон: Он увидел неуправляемый автобус, который подъезжал к нему. Автобус поехал к сараю. Д. не смог увидеть, что произошло с сараем, но отчетливо понимал, что сарай «должен был разлететься в щепки». Затем два человека, вышедшие у Д. из-за спины, открыли крышу сарая и стали туда смотреть. Д. «не видел смысла в том, что они делали». Но, видимо, они полагали, что это поможет. Помимо страха быть кастрированным отцом в результате желаемого гомосексуального акта, этот сон выражает ту же внутреннюю ситуацию, что и сон о быке — смерть матери внутри Д. и его собственную смерть. Сарай означает тело его матери, его самого, а также мать внутри него. Опасный половой акт, который представлен автобусом, уничтожающим сарай, осуществлялся в фантазиях Д. как с ним самим, так и с его матерью; и кроме этого (доминирующая тревога коренится именно в этом) с матерью внутри него. То, что он не мог увидеть, что происходит во сне, указывает на тот факт, что для него катастрофа происходила во внутреннем мире. Он знал, хотя и не видел, что сарай «должен разлететься в щепки». Автобус, подъезжающий к нему, помимо совокупления и кастрации отцом означает, что все события происходят внутри него. Два человека, открывающие крышу сзади (он указал на мое кресло) это он и я, заглядывающие к нему вовнутрь (психоанализ). Два человека также символизируют меня как «плохую» фигуру объединенного родителя; во мне содержится опасный отец — отсюда его сомнения относительно того, поможет ли ему заглядывание в сарай (анализ). Неуправляемый автобус представляет также его самого в опасном совокуплении с матерью, и выражает его страхи и его вину за собственные вредоносные гениталии. Незадолго до кончины матери, когда она уже была смертельно больна, Д. врезался на машине в столб — без серьезных последствий. По видимому, это была бессознательная суицидальная попытка, которая должна была уничтожить «плохих» внутренних родителей. Несчастный случай также символизировал его родителей, находящихся внутри него в опасном совокуплении, и являлся, таким образом, отыгрыванием, и одновременно экстернализацией внутренней катастрофы. Фантазия о родителях, объединенных в «плохом» совокуплении — или вернее, масса разного рода эмоций — страхов, желаний и вины, которые эта фантазия вызывала — очень сильно нарушала его отношения с обоими родителями и играла важную роль не только для его заболевания, но и для всего развития. Проанализировав эти эмоции, относящиеся к реальным родителям в половом акте, и, в особенности, проанализировав эти интернализованные ситуации, пациент смог ощутить настоящую скорбь по матери. Всю свою жизнь он пытался предотвратить подавленность и горе, вызванные потерей матери, которые брали начало в его инфантильных депрессивных чувствах, и отрицал огромную любовь к ней. Он усиливал ненависть и чувство преследования, потому что не мог вынести страх потери любимой матери. Когда тревоги, вызванные его собственной деструктивностью, ослабли, и увеличилась его уверенность в том, что он в состоянии восстановить мать и сохранить ее, уменьшилось чувство преследования, и любовь постепенно вышла на передний план. Вместе с любовью усиливалось чувство горя, и тоска по матери, которую он подавлял и отрицал с самых первых дней. Пока он переживал скорбь и испытывал горе и отчаяние, его глубоко погребенная любовь к матери проявлялась все сильнее и сильнее, и его отношение к обоим родителям изменилось. Однажды он заговорил о них в связи с одним приятным детским воспоминанием и сказал: «Мои милые старые родители…» — он испытал новое чувство. Я описала здесь глубинные причины неспособности индивида успешно преодолеть инфантильную депрессивную позицию. Эта неудача может впоследствии вылиться в депрессивные расстройства, манию или паранойю. Я указала один или два способа, которыми эго пытается избежать страданий, связанных с депрессивной позицией, а именно обращение к внутренним хорошим объектам (которое может привести к серьезному психозу) и обращение к внешним хорошим объектам (которое может найти выход в неврозе). Существует, однако, много способов, основанных на обсессивных, маниакальных и параноидных защитах, которые пропорционально варьируются от индивида к индивиду. По моему опыту они служат одной и той же цели — избежать страданий, связанных с депрессивной позицией. (Все эти способы, как я отмечала, в той или иной степени используются при нормальном развитии.) Это можно с очевидностью наблюдать при анализе людей, которым не удается испытать скорбь. Чувствуя себя не в состоянии спасти и надежно восстановить любимые объекты внутри себя, они вынуждены отворачиваться от них и отрицать свою любовь к ним. В одних случаях все эмоции этих людей становятся более сдержанными, в других заглушается только любовь, а ненависть возрастает. В то же самое время эго использует разные способы борьбы с параноидными страхами (которые усиливаются пропорционально усилению ненависти). Например, внутренние «плохие» объекты маниакально подчиняются, фиксируются и в то же время отрицаются и проецируются во внешний мир. Некоторые люди, которые не в состоянии переживать скорбь, могут избежать вспышки маниакально-депрессивного расстройства, только строго ограничив свою эмоциональную жизнь, что обедняет личность в целом. Могут ли люди такого типа достичь определенного психического баланса, часто зависит от того, как взаимодействуют их различные защиты, и от того, способны ли эти люди направить куда-либо часть любви, которая отрицается по отношению к утраченным объектам. Отношения с людьми, которые не слишком затрагивают утраченный объект, интерес к различным предметам и событиям может поглотить часть любви, принадлежавшей утраченному объекту. Хотя этим отношениям и сублимации будут присущи маниакальные и параноидные черты, они могут, тем не менее, предложить некоторое утешение и облегчение вины, потому что через них утраченный любимый объект, который был отвергнут и, тем самым, вновь уничтожен, в некотором роде восстанавливается и удерживается в бессознательном. Если в результате анализа у наших пациентов уменьшается тревога, вызванная деструктивными и преследующими внутренними родителями, ненависть и другие тревоги также уменьшаются и пациенты оказываются в состоянии пересмотреть свое отношение к родителям — независимо от того, живы они или мертвы — и в некотором смысле реабилитировать их, даже если у них были причины для реальных обид. Возросшая терпимость делает возможным более надежно установить «хорошие» родительские фигуры рядом с «плохими» внутренними объектами или, вернее, смягчить страх перед «плохими» объектами усилением доверия к «хорошим». Пациенты оказываются в состоянии переживать эмоции — печаль, вину и горе, также как и любовь, и доверие — пройти через скорбь, преодолеть ее, и, в конечном счете, преодолеть инфантильную депрессивную позицию, с которой им не удалось справиться в детстве. В заключение. При нормальной скорби также как и при ненормальной скорби и маниакально-депрессивных состояниях инфантильная депрессивная позиция реактиви-руется. Природа сложных чувств, фантазий и тревог, которые понимаются под этим термином, подтверждает мою точку зрения, что ребенок в раннем развитии проходит через временную маниакально-депрессивную стадию, также как и через стадию скорби, которая смягчается инфантильным неврозом. По окончании инфантильного невроза депрессивная позиция преодолена. Фундаментальное отличие нормальной скорби с одной стороны от ненормальной скорби и маниакально-депрессивных состояний с другой стороны заключается в следующем. И страдающий маниакально-депрессивным расстройством, и человек, которому не удается преодолеть скорбь, хоть они и пользуются разными защитами, оба не смогли в раннем детстве установить «хорошие» внутренние объекты и ощутить безопасность в своем внутреннем мире. Им так и не удалось преодолеть инфантильную депрессивную позицию. При нормальной скорби ранняя депрессивная позиция, которая оживает в результате потери любимого объекта, снова смягчается и преодолевается способами, схожими с теми, к которым эго прибегало в детстве. Индивид восстанавливает реально потерянный любимый объект; но в то же самое время он восстанавливает внутри себя первые любимые объекты — в конечном счете, «хороших родителей» — которые, когда произошла реальная потеря, тоже оказались в опасности. Восстановив внутри себя «хороших» родителей, также как и недавно потерянного человека, и отстроив заново внутренний мир, которому угрожал распад и уничтожение, скорбящий преодолевает горе, вновь приобретает чувство безопасности и достигает подлинной гармонии и мира.

 

«Клинический психоанализ. Интерсубъективный подход»

Психоанализ существует уже более ста лет. За это время он претерпел огромную эволюцию как в теории, так и в практике. Еще при жизни 3. Фрейда от психоанализа стали отделяться другие направления глубинной психологии, такие, как аналитическая психология К. Юнга, индивидуальная психология А. Адлера, и др. Классическая теория, выдвинутая 3. Фрейдом, была многократно переосмыслена. Внутри психоанализа стали возникать новые направления: Эго-психология, традиция объектных отношений, школа М. Кляйн, структурный психоанализ Ж. Лакана, Я-психология X. Кохута. Очень многое изменилось во взглядах на процесс развития. С одной стороны, большее внимание стало уделяться ранним этапам развития: акцент сместился с эдипова на доэдипов период. С другой стороны, в отличие от классической теории, которая уделяла большое внимание влечениям, современные психоаналитические теории стали учитывать и другие факторы: развитие объектных отношений, развитие Я и др. Кроме того, модель внутрипсихического конфликта была дополнена и обогащена моделью дефицита. Теперь считается общепринятым, что неудачное, травматическое прохождение ранних этапов развития, нарушение объектных отношений в диаде “мать — дитя” приводит к формированию дефицита в душевной жизни.

Изменение взглядов на процесс развития психики повлекло за собой пересмотр психоаналитической техники. Так, например, благодаря работам Эго-психологов, разрабатывавших теорию защитных механизмов, был сформулирован важный технический принцип анализа от поверхности в глубину. Смещение интерпретативной активности с полюса влечений к защитному полюсу внутрипсихического конфликта позволило сделать психоаналитическую технику работы с сопротивлением более гибкой и менее болезненной для пациентов. В результате развития теории объектных отношений и пересмотра теории нарциссизма Я-психологией возникли большие изменения в понимании переноса и контрпереноса, что позволило значительно расширить круг пациентов, которым теперь может помочь психоаналитическое лечение.

Психоанализ давно уже стал неотъемлемой частью современной культуры. Он является не только методом психотерапии, но и довольно богатой теоретической и литературной традицией, с которой русскоязычный читатель, интересующийся проблемами глубинной психологии и психотерапии, пока еще мало знаком В течение нескольких десятков лет мы были оторваны от мировой психоаналитической мысли, несмотря на то, что в начале века психоанализ в нашей стране имел большие перспективы (об этом свидетельствовал тот факт, что почти треть членов Международной Психоаналитической Ассоциации разговаривала на русском языке) У русского психоанализа был достаточно большой потенциал как в клинической, так и в теоретической области В России в то время существовала развитая психиатрия, которая могла стать базой для клинического психоанализа Если говорить о теории, то вклад русских психоаналитиков можно проиллюстрировать тем, что во многом благодаря работе С Шпильрейн “Деструкция как причина становления” 3 Фрейдом был предложен новый взгляд на теорию влечений.

Но, получив стремительное развитие в 10-20-е годы XX в, психоанализ в нашей стране затем был уничтожен. Только в последние десять лет он вышел из подполья и начался медленный процесс восстановления. В начале 90-х годов огромными тиражами были вновь переизданы основные работы 3 Фрейда Позднее отечественный читатель смог познакомиться и с другими, более современными психоаналитическими текстами Но в нашей стране все еще мало знают о том, что произошло с психоанализом за последнее столетие Книги, которые переводятся и издаются на русском языке,— всего лишь осколки зеркала, в котором отражается история психоаналитической мысли К сожалению, пока, все еще ждут своего издания работы многих выдающихся теоретиков и практиков психоанализа, таких, как Рфейерберн, М Балинт, В Бион, М Маллер, Х Кохут, и многих других.

Интерсубъективный подход возник во многом благодаря переосмыслению основных положений Я-психологии Х Кохута. Его создатели утверждают, что они “продолжают развертывать проект Кохута по преобразованию психоанализа в чистую психологию”. Вслед за Кохутом они пытаются найти новый язык психоанализа. В книге “Клинический психоанализ. Интерсубъективный подход” нередко критическому переосмыслению подвергаются основные психоаналитические концепции Так, авторы считают необходимым отказаться мыслить метапсихологически, т е перестать использовать механистические, количественные и пространственные метафоры, которыми переполнена классическая теория Благодаря метапси хологическим метафорам в психоанализе довольно долго существовал миф об изолированной психике. Этот миф основывался на другом, более укоре ненном в самих основах мышления западной цивилизации мифе об объективной реальности. В этом тексте вы не встретите таких традиционных понятий, как либидо, психосексуальность, влечение, психический annapal и т.д. Развитие ребенка рассматривается не как трансформация полиморф-нопервертного существа в существо невротическое, а как развитие существа, претерпевающего трансформацию своей субъективной данности посредством вовлечения и установления аффективных связей с другими субъективными мирами. Исходя из этого, мы не можем осмыслять психики изолированно, т е как объект. Если мы говорим о пациенте, то должны помнить о присутствии и влиянии аналитика. Суть интерсубъективного подхода к психоаналитическому лечению можно выразить, перефразируя известный афоризм Д Винникотта “Не существует такой вещи, как младенец”, утверждением “Не существует такой вещи, как пациент”.

Для описания аналитической ситуации как встречи двух по-разному организованных взаимодействующих субъективных миров, авторы вводят ряд новых для психоаналитической теории понятий. Интересно, что в психоанализе достаточно редко использовались понятия “субъект” и “интерсубъективность”. Возможно, Фрейд, а вслед за ним и другие теоретики не использовали их потому, что они несут в себе большую смысловую нагрузку. Для Фрейда всегда было важно дистанцироваться как от философии, так и от психологии сознания того времени. Это было необходимо молодой науке для формирования собственной идентичности.

Как известно, еще будучи студентом, 3 Фрейд посещал лекции Ф Брентано, и это, безусловно, пусть косвенно, повлияло на его мышление Интересно, что понятие интерсубъективности получило специальную разработку в феноменологии Э Гуссерля, выдающегося ученика Брентано. Интерсубъективность понималась Гуссерлем как структура субъекта посредством которой Я соприкасается с опытом Другого. В интерсубъективном подходе имплицитно представлены феноменологические идеи и, похоже, его создателям удалось сделать “прививку феноменологии” к психоанализу.

Ж Лакан был одним из немногих крупных теоретиков психоанализа, который активно и последовательно использовал понятие “субъект”, и объектное отношение им понималось как отношение интерсубъективное Лакан делал акцент на том, что в психоанализе главной задачей является конкретизация субъективной истины, требующая специальной работы. Он писал “Мы не можем просто привыкнуть к истине. Привыкают к реальности А истину — ее вытесняют”. Создатели интерсубъективного подхода, не страдая философофобической симптоматикой, также вводят в рамки психоаналитической теории вопрос об Истине и Реальности.

В психотерапевтической практике, особенно при работе с пограничными и психотическими пациентами, испытывающими настоятельную нужду в подтверждении их субъективной реальности, всегда существует потенциальная опасность того, что психоаналитическая ситуация может превратиться в арену борьбы за выяснение вопроса о том, чья реальность более объективна. Это часто оборачивается выяснением вопроса о господстве и подчинении.

Психоаналитик, придерживающийся интерсубъективной точки зрения, по сути, должен произвести феноменологическую редукцию, т е отказаться от иллюзии, что он знает, что такое объективная реальность, а пациент витает в иллюзиях и искажениях. Надо сказать, что этот отказ от объективной, по сути, рационалистической позиции, труден. Психоаналитик может почувствовать себя не столь защищенным и нейтральным, как это представлялось в классической модели психотерапевтического процесса. Задача аналитика здесь заключается в тщательном прояснении того, что происходит между ним и пациентом, того, как субъективная истина развертывается и конкретизируется в интерсубъективном поле. Авторы многократно подчеркивают, что аналитическое пространство является интерсубъективным: в нем происходит встреча двух субъективных разностей, которые находятся во взаимоотражающей связи. Следовательно, фокусом наблюдения здесь становятся бессознательные способы структурирования пациентом своего опыта во взаимодействии с аналитиком.

Как мы уже упоминали, теория интерсубъективности является расширенной и переосмысленной версией Я-психологии. На протяжении всей книги авторы многократно обращаются к основным положениям теории Х. Кохута, в которой они выделяют три главных компонента: 1) эмпатически-интроспективный метод; 2) главенство Я; 3) понятие Я-объекта и Я-объектного переноса.

Основной исследовательской стратегией в этом подходе является эмпатически-интроспективный метод, который был предложен Х. Кохутом. В процессе клинической работы Кохут обнаружил, что интерпретативная техника, достаточно хорошо действующая при лечении невротических пациентов, оказывается малоэффективной при работе с более тяжелыми расстройствами. Для лечения нарциссических, пограничных и психотических случаев, которые понимались им как расстройства Я, более продуктивным оказалось использование эмпатии, так как именно хроническое отсутствие эмпатической связи являлось, на его взгляд, главной причиной подобных нарушений. Последовательное применение эмпатически-интроспективного метода позволяет пациенту и аналитику установить Я-объектную связь и запустить в действие процесс развития и исцеления.

Именно Кохут, пересмотрев фрейдовскую теорию, стал рассматривать нарциссизм не только как нечто патологическое, но и как самостоятельную линию в нормальном развитии. Авторы расширяют кохуто векую двухмерную модель Я, имеющую полюс амбиций (грандиозно-эксгибиционистское Я) и полюс идеалов (архаический идеализированный Я-объект) до модели многомерного Я.

Развитие целостного непрерывного чувства себя возможно в том случае, когда родители удовлетворяют потребность ребенка в Я-объектных связях. Я-объектная связь образуется тогда, когда родители отражают переживания ребенка и чутко откликаются на его развивающиеся потребности. X. Кохут выделял сначала два вида базовых нарциссических потребностей: потребность в идеализации и потребность в отражении, позднее он выделил также альтер-эго потребность. Интерсубъективная точка зрения расширяет концепцию Я-объектных связей и потребностей в Я-объектах, понимаемых здесь как класс функций поддержки, восстановления и трансформации опыта Я. Я-объект — это не сам реальный родитель, а специфическая откликаемость родителя на всю совокупность переживаний ребенка Я-объектные потребности не изживают себя в процессе развития Я и играют важную роль в зрелом функционировании.

С точки зрения Кохута, если родитель удовлетворяет базовые потребности в идеализации и отражении, в определенный момент ребенок может пережить опыт оптимальной фрустрации и интернализовать Я-объектные функции. Надо сказать, эта мысль о необходимости фрустрации и невозможности удовлетворения всех желаний ребенка присутствует у большинства теоретиков психоанализа. Следовательно, исходя из такого взгляда на развитие, напрашивается вывод о необходимости опыта страдания и боли для оптимального развития. Безусловно, разочарование, страдание, боль — неизбежные спутники человеческого существования. Однако с точки зрения авторов, сами по себе болезненные переживания не являются толчком для развития Именно эмпатический отклик другого на то или иное болезненное переживание вселяет человеческому существу надежду на восстановление и трансформацию своего опыта. Если же ребенок лишен опыта аффективной настройки со стороны заботящегося лица, то неотраженные чувства переживаются им как ненормальные. В результате такого разрыва Я-объектной связи происходит отчуждение от собственных чувств и возникает ощущение потери субъективной реальности. В наиболее тяжелых, трагических случаях провал в процессе развития приводит к полному отвержению реальности и разрушению Я.

Х Кохут полагал, что расстройства Я возникают в результате отщепления грандиозного Я и идеализированного Я-обьекта от сознательного опыта Я. Неинтегрированный детский опыт всемогущества заставляет человека чувствовать себя беспомощным и уязвимым. В случае повреждения полюса грандиозно-эксгибиционисткого Я человек будет постоянно искать в отношениях с другими людьми зеркального подтверждения своей силы, могущества, ума, красоты и т.д. Однако этот отчаянный поиск, обусловленный провалом в развитии, обречен на повторные неудачи. Мир взрослых человеческих отношений отличается от воображаемого и желаемого зазеркального мира Нарцисса, пленником которого он является. Неудача в поиске отзеркаливающего Я-объекта переживается как нарциссическая травма, приводящая человека в ярость. Если мы имеем дело с поврежденным полюсом идеализированного Я-объекта, человек будет обречен на бесконечный поиск источника силы, любви и принятия. Потребность в обретении идеала и ощущение невозможности обрести этот идеал будут вызывать депрессию и чувство пустоты, защита от которых требует неимоверных усилий, истощающих Я. Психоаналитическое лечение может помочь таким пациентам в том случае, если пациент сможет сформировать зеркальный или идеализированный Я-объектный перенос.

Формирование Я-объектного переноса является, с точки зрения Х. Кохута, главным исцеляющим фактором в психоаналитическом лечении тяжелых пограничных и нарциссических расстройств. Столороу и его соавторы расширяют и переосмысливают концепцию Я-объектного переноса, предложенную X. Кохутом. С их точки зрения, суть психоаналитического лечения сводится к тому, чтобы, преодолевая и анализируя сопротивление, пациент смог установить с аналитиком Я-объектную связь. Для того чтобы такая связь установилась, психоаналитик должен уметь аффективно настраиваться на потребность пациента в эмпатическом отклике, т.е. в аналитической ситуации должны быть созданы определенные условия, в результате которых пациент смог бы почувствовать себя целостным и непрерывным, а следовательно, изменившимся.

Главным сопротивлением анализу, с точки зрения авторов этой книги, является сопротивление вовлеченности в Я-обьектный перенос. Они рекомендуют понимать сопротивление лечению, исходя из трансферент-ного страха пациента перед повторением неудачи в установлении Я-объек-тной связи с аналитиком. Большое внимание авторы уделяют важности анализа такого рода страхов и разрывов в трансферентной связи, которые неминуемо возникают как в процессе развития, так и в анализе.

При прочтении этой книги может возникнуть впечатление, что авторы выстраивают идеальный образ психоаналитика и превращают эту и без того “невозможную профессию” в еще более невозможную: для того, чтобы провести хороший анализ, психоаналитику необходимо стать совершенным Я-объектом, полностью предавшим забвению свою собственную субъективность, он должен быть сверхчутким и сверхэмпатичным. Однако нарушение Я-объектной связи — неизбежное событие, которое происходит в любых человеческих отношениях, в том числе и в психоанализе. Хороший аналитик — это “достаточно хороший” аналитик. Для проведения психоанализа важно, чтобы психоаналитик обращал внимание на разрыв трансферентной Я-объектной связи, который может возникнуть вследствие змпатических ошибок и непонимания, вовремя его обнаруживал и анализировал. Это дает возможность для развития как пациента, так и психоаналитика.

На наш взгляд, большую ценность для клинической работы представляет глава, посвященная переносу. Перенос является центральным понятием клинического психоанализа. Концепция переноса отличает психоанализ от всех других видов современной психотерапии. Авторы проделывают радикальную ревизию понятия переноса. В отличие от понимания переноса как искажения, регрессии, смещения и проекции авторы предлагают рассматривать перенос в первую очередь в его развитий-ном измерении, хотя в их понимании перенос имеет множество функций и измерений. Исследуя перенос, мы исследуем многомерное Я пациента. С интерсубъективной точки зрения перенос есть проявление универсальной человеческой потребности организовывать свой опыт и создавать смыслы этого опыта. Анализируя перенос, мы можем обнаружить устойчивые способы организации этого опыта, т.е. понять то, какие смыслы извлекает человек из всего потенциального многообразия смыслов, существующих в интерсубъективном поле. По мнению авторов этой книги, перенос не есть повторение, скорее, это абсолютно новый опыт, который не может и не должен быть до конца проанализирован. Это опыт, который “призван обогатить аффективную жизнь пациента”. Столороу, Брандшафт и Атвуд особенно подчеркивают “целительную роль непроговоренного, непроанализированного Я-объектного переноса”. Что же такое разрешение переноса? Это, по их мнению, интеграция опыта переноса. На наш взгляд, это положение отличает интерсубъективный подход от всех других современных версий психоанализа.

Эта книга еще раз напоминает о том, что исцеление в психоанализе и психотерапии происходит не вследствие того, что пациент получает от психоаналитика какое-то знание. Вряд ли кому-то может помочь передача абстрактного знания о том, что его проблемы обусловлены эдиповым комплексом, фиксацией на какой-либо стадии развития, наличием примитивных защит или провалом в развитии Я-обьектной связи. Психоанализ дает пациенту опыт переживания той неизвестности, которая есть в каждом из нас. В процессе аналитической работы пациент может открывать в себе всю сложную игру бессознательных значений, сталкиваясь со своей страстью и тревогой, любовью и ненавистью, всемогуществом и беспомощностью. Но все это возможно только тогда, когда он будет чувствовать поддерживающее присутствие психоаналитика. Осознание присутствия Другого является главным препятствием и главным условием исцеления в психоанализе.

Авторы предлагают нам еще один путеводитель, с помощью которого мы можем блуждать совместно с пациентом в лабиринтах многомерного Я. И воспоминания о прочитанном в этой книге могут помочь нам переживать трудные моменты в работе с пациентами.

Хочется надеяться, что благодаря труду переводчиков, редакторов и издателей выход в свет этой книги станет еще одним небольшим шагом в преодолении того провала, который произошел в развитии психоанализа в нашей стране.

В заключение нам хотелось бы от лица всех, кто участвовал в подготовке к изданию этой книги, выразить благодарность издательству Analytic press и лично Паулю Степански за предоставленное право на издание этой книги, а также декану факультета психоанализа Института практической психологии и психоанализа М. Ромашкевичу, а также Л. Герцику за активное содействие в ее публикации.

Е. Спиркина, В. Зимин Институт практической психологии и психоанализа.

 

Книга. Гуггенбюль-Крейг Адольф — Эрос на костылях. Eros on Crutches

В своей новой книге уже известный российскому читателю автор исследует природу психопатии. Он вводит в психологический и клинический контекст такие понятия как эрос, этика, нравственность, религия, сексуальность, в свете которых и исследует психопатические проявления в личности современного человека. Книга предназначена не только специалистам, но и самому широкому кругу читателей.
Содержание
От издателя
Предисловие
Глава первая. Полное здоровье и неисцеленный даймон
Глава вторая. Архетип инвалида
Глава третья. Эрос
Глава четвертая. Изгои общества, правонарушители и ин-валиды. Эроса (психопаты)
Глава пятая. Психопаты в литературе
Глава шестая. История развития термина «психопатия»
Глава седьмая
Пустыни души — провалы и наследственность
Глава восьмая. Эрос как инвалид
Глава девятая. Отсутствие нравственности
Глава десятая
Отсутствие психического развития
Глава одиннадцатая
Фоновая подавленность и страх
Глава двенадцатая

СКАЧАТЬ КНИГУ

 

 

 

Грассер Фабьен. От боли существования к телесной боли в меланхолии.(депрессии)

Введение
Отец-труженик
Отказ от отделения (сепарации)
От отбрасывания Другого — к тени объекта
Боль: от невроза — к психозу
Воображаемая идентификация
Смутность бытия

Введение
Когда боль поражает человека, не так уж важно, реальна она или субъективна. Субъективная боль может восприниматься как вполне реальная, хотя субъективация реальной боли может если не излечить, то смягчить ее. Но какова бы ни была природа боли, она, чаще всего, вызывает жалобу, иногда порождает симптом.
В состоянии психоза субъект страдает от языка, пронизанного элементарными феноменами психического автоматизма. Зачастую его поражают реальные боли на уровне тела. Но в действительности означивающая операция — символизация — не достигает у него, как отмечал Фрейд, умерщвления Вещи. Иначе говоря, что не было убито словом — возвращается в реальное. В неврозе же, напротив, симптом служит метафорой, в которой телесная боль может указывать на следствие выбора в пользу некоего «слишком-наслаждения», сигнификация которого вытеснена.
Я выбрал для представления случай меланхолии, который позволяет проследить, как боль — в качестве вмененного телесного феномена напрямую проистекает из невозможности произвести операцию метафоризации. Эта невозможность субъективации, стало быть, не зависит от простого процесса вытеснения, участвующего в производстве смысла, но, скорее, от механизма форклюзии, когда субъект переживает как подлинное возвращение из реального того, что не удалось символизировать. Как мы увидим, это «короткое замыкание» символической операции может, при случае, порождать боль самую что ни на есть реальную.

 

Отец-труженик
Господин Ж., 33-х лет, два года назад был впервые госпитализирован с острым депрессивным синдромом, сопровождавшимся идеями самоубийства. Главным образом, он выражал ощущение своей полной внутренней несостоятельности. Убежденный в собственной неспособности выдержать натиск социальных, семейных и финансовых трудностей, ставших для него действительно угрожающими, он испытывал чувство глубокой вины перед своими двумя дочерьми — восьмилетними близнецами. Ясно выражая себя, он признавал свою ответственность за сложившуюся ситуацию. Участившиеся острые приступы алкоголизма, затягивающая в долги игра в лотерею, спорадические акты вандализма и попытки самоубийства вынудили Ж. оставить жену и дочерей. Непосредственно агрессивен и необуздан он был только по отношению к себе.
Благодаря госпитализации и легкому медикаментозному лечению его состояние быстро стабилизировалось, однако, первая же попытка свободного выхода из психиатрической больницы увенчалась острым приступом, сделав нас очевидцами его реального поведения. Выйдя из больницы с намерением дойти до банка и снять деньги, он не смог удержаться от того, чтобы не завернуть в кафе — сыграть в лотерею и пропустить стаканчик. Охваченный тотчас же массивной тревогой и неудержимыми суицидальными импульсами, он сумел-таки довести себя до порога психиатрической лечебницы, дойдя до которой, с невиданной силой начал биться головой о стены и, в частности, о входную дверь в лечебницу, из утолщенного стекла, которую в результате ударов головой сумел разбить вдребезги. Успокоение снизошло на него единственно после вмешательства многочисленного персонала и инъекции значительной дозы седативного.
На следующий день, придя в себя, Ж. был полностью спокоен. И он сумел описать приступы острых головных болей, объектом которых являлся. В момент криза, когда голову как будто реально сдавливало тисками, он становился жертвой диких мучений, положить конец которым и обрести облегчение удавалось не иначе как, пытаясь «добиться» мучительного объекта -буквально раскалывая себе череп. Он также отметил, что незадолго до приступа его охватывает непреодолимое ощущение собственного ничтожества, тотчас же сменяющееся этой объективной болью, которую никакие попытки субъективировать, вербализировать или разделить с кем-то третьим не могли ослабить.
Его история была подлинной историей «брошенного ребенка». Мать, чью фамилию он носил, была проституткой польского происхождения, внешность же г-на Ж. свидетельствовала о том, что отец, которого он не знал, был выходцем из Африки или с Антильских островов. Оставленный матерью, он никогда больше ее не видел и вместе с братом-близнецом был взят под опеку социальных государственных служб. В возрасте двух лет мальчики были помещены в первую приемную семью. В шесть лет он был разлучен с братом и отдан в другую семью по причине своего проблемного поведения, которое, скорее всего, стало результатом плохого с ним обращения. Когда ему исполнилось десять, он получает единственное письмо от матери, отвечая на него радикальным расторжением семейной связи и отказом от всяких встреч.
Школьные годы прошли с трудностями. В шестнадцать он прервал свое образование и пошел рабочим на завод, где пристрастился к спиртному. Тогда он и становится объектом первых своих приступов, которые, в частности, вызывались разрывами или, скорее, уходами от него первых подруг. С его слов, он чувствовал себя брошенным, и тогда у него начинало «выбивать пробки». Впрочем, дело никогда не доходило до госпитализации в психиатрические учреждения вплоть до того момента (два года назад), когда состоялось наше знакомство.
Итак, ему удавалось какое-то время находить равновесие самостоятельно, обретая опору в идеале, который он для себя создал. Г-н Ж. занимался тяжелым ручным трудом, достаточно зарабатывал и сумел завести настоящую семью. Но, под тяжестью жизненных обстоятельств, он не смог удержаться на высоте этого идеала. Алкоголизм впутывал его в долги, игра, на которую он полагался в надежде от них избавиться, вводила в состояние, еще более плачевное. Будучи человеком прозорливым и проницательным, он наблюдал свой собственный упадок, и логичность решения развестись с женой стала принимать прогрессирующую форму. Более того, он предвосхищал его мысленно, видя себя уже лишенным своих дочерей (Жад и Эден), которых любил большего всего на свете. Он видел, как разбивается, рушится его образ «труженика, отца семьи», и все более терял социальную устойчивость, которая до известного момента его поддерживала.
Когда я его встретил, он еще работал, но жил один, запутавшийся в долгах, поглощенный чувством вины (он пропивал деньги, которые откладывал на подарки дочерям) и с каждым разом все более подверженный своим мучительным болям. К этому времени он совершил уже четыре попытки суицида (повешение, вскрытие вен, отравление медикаментами). Он винил себя в трусости и неспособности довести задуманное до конца.
Вопрос прогноза в связи со всем сказанным представлял собой дело чрезвычайно деликатное, что подтвердилось двумя новыми срывами — еще одной попыткой самоубийства в мае 2000 года, по прежним мотивам, и последней госпитализацией, полугодовой давности, о которой в отчаянии он попросил сам после попытки насильственного вторжения в квартиру своей жены и дочерей. В состоянии алкогольного опьянения он вскарабкался ночью по стене на третий этаж дома, где они жили. Бывшая супруга подала на него жалобу, а дочери — возрастом десяти лет — выразили свое нежелание в дальнейшем с ним видеться. Тем не менее, с того времени его состояние вроде бы более или менее стабилизировалось.
Фактором улучшения его состояния стали не столько препараты, тем более что принимал он их крайне нерегулярно, сколько установившийся в ходе наших встреч трансфер, который позволил ему вновь «обрести себя». Несмотря на почти полное отсутствие способности к проработке психического материала, он смог однажды поведать мне кошмарный сон, в котором видел себя умершим и так и не повидавшим своих дочерей. Именно ужас этого сна позволил ему сформулировать и адресовать мне свой единственный, погруженный в тайну вопрос — исчерпывающий и в тоже время безответный: он хотел знать причину своего алкоголизма и своего поведения, не будь которых, он не пал бы с вершины своего идеала. Некоторая доля попечительства с моей стороны, по взаимной договоренности установившаяся с самого начала лечения; многочисленные переговоры в устной и письменной форме с его супругой, а главным образом с дочерьми, результатом которых стало полученное разрешение вновь видеться с ними; назначение, по его настоянию, медикаментов, избавляющих от алкогольной зависимости, — все это позволило заново отстроить барьеры и защиты, которыми в моменты наслаждения своей виной он более не располагал. Появление простых, ощутимых рамок, безусловно, явилось результатом ответов на те вопросы, которые ранее он, скорее, воплощал самим собой, чем был в состоянии поставить.
Именно это придало устойчивость отношениям переноса и стало упрочивать в нем Другого, который вписывал его в социальные отношения и, «теоретически», не должен и уже не мог его бросить. Именно Другой трансфера должен был «обналичить», — не прибегая к интерпретациям, — ту опасность, которой подвергался субъект перед угрозой лишиться идеального образа двух его дочерей, и предпринять меры, которые бы его ограждали. Распад же этого образа мгновенно вызывал в нем ненависть, направленную против материнского Другого, провоцировал реальную боль, а за ней и «переход к действию» в акте суицида {passage à l’acte suicidaire) как уничтожения того, что в нем еще оставалось от Я.

 

Отказ от отделения (сепарации)
Господин Ж., как мы увидели, не декомпенсируется в соответствии с феноменологией классического психоза. Тем не менее, он являет собой поступательное разрушение собственного воображаемого построения, воздвигнутого им же самим на базе идеала. Что остается, когда во время острых приступов меланхолии с него спадает нарциссическое облачение? Ни одно слово не может принести ему облегчения в подобные моменты: он не способен ни изречь его, ни воспринять от другого. «Боль существования», от которой он пытается защититься силой своего идеала, трансформируется тогда в реальную разрывающую его боль, никакая субъективация которой невозможна. Ему остается лишь то нарциссическое инвестирование, о котором писал З.Фрейд в работе «Торможение, симптом и тревога» (Freud, 1973, р.101), но инвестирование моно-литическое и гипертрофированное, полностью сконцентрированное на его страдающем теле и ведущее к опустошению его Я.
Он идентифицировался с реальным объектом, отделение от которого было слишком болезненным, и не остается ничего иного, кроме попытки воссоединиться с ним вновь, чтобы избавиться от этой боли. В 1963 году Лакан замечает, что «в суицидальном раптусе (прорыве — Ред.) меланхолик пронзает свой собственный образ, атакуя его затем, чтобы актом достичь того, что ускользает от его владения» (Lacan, 1963/2004, р.388)*. В попытке избавиться от этой невыразимой боли г-н Ж. в действительности не в состоянии прибегнуть ни к какому его метафорическому означиванию — ни в форме бредовой конструкции, ни в какой-либо другой форме защиты. Он знает, что первичный материнский Другой может бросить его в любой момент, поскольку не испытывает никакого недостатка, ни в чем не нуждаясь. Естественно, что в этом случае вопрос отделения от Другого — тот самый вопрос, из которого, собственно, и проистекает «боль существования», — даже не возникает, и, подвергнутая форклюзии, она производит опустошительное возвращение в реальное. Отсюда берет начало непоколебимая уверенность г-на Ж. относительного того, что составляет для него нравственную Вину. Он не представляет никакой ценности для наслаждения своего Другого, наслаждения, которое отныне возвращается в реальное.
В упомянутой выше работе «Торможение, симптом и тревога» Фрейд задается вопросом по поводу душевной боли, пытаясь понять, когда «разделение с объектом вызывает тревогу, когда сопровождается горем, а когда только болью?» {Freud, op.cit., р.99).; и боль, связанную с «ностальгическим инвестированием матери как объекта, произведенного повторяющимися опытами получения удовольствия» {там же, р. 100) он относит к области невроза. Далее следует существенное замечание, поясняющее, что «переход от телесной боли к душевной соответствует превращению нарциссического инвестирования в инвестирование объекта» {там же, р. 101). Может ли субъект отступить от этого перехода (превращения) либо вовсе от него отказаться? Но тогда он удерживает телесную боль (естественно, в рамках некоего контекста определяющих этот выбор детерминант). Другими словами, выбор в пользу этой боли соответствует попытке воспротивиться отделению, — сохраняя реальный след симптома и действительную боль, причиняемую все еще не удовлетворенной потребностью.

Lacan J., Séminaire sur l’angoisse, inédite, leçon du 3 juillet, 1963. В момент написания статьи Семинар, посвященный тревоге, еще не был издан и приводимая цитата соответствует его неофициальной версии; при переводе использовалось также официальное издание Семинара (Lacan, 2004, р.388) (Прим. пер).

 

От отбрасывания Другого — к тени объекта
В работе «Горе и меланхолия» Фрейд подчеркивает, что при трауре объект больше не существует. В таком случае, как понимать то, что он говорит о меланхолии в самом начале своей статьи, где утверждается, что вообще-то утраты объекта может и не быть? Какую же утрату он имеет в виду, если при меланхолии именно утрата объекта находится в эпицентре всей клинической картины (Freud, 1968, р. 149)? И что тогда можно сказать об «оставлении» объекта, происходящим при нарциссическом инвестировании? Лакан предлагает это понимать как отказ «от первичной символизации», «отказ именовать ту пустоту, которая образуется после уходов матери» (Lacan, 1966, р.319), но также и как процесс отвержения бессознательного, и данный логический момент он располагает «там, где это имело место быть еще до сериальных игр со словом, там, где обнаруживается смерть» (Lacan, 1963). Соответственно, речь идет о первичном объекте, о матери, и замене ее — в моменты ее отсутствия — катушкой, что и происходит в игре fort-da . Тогда при меланхолии происходит отказ от этого замещения объекта означающим (как в игре с катушкой): субъект отказывается признать присущее объекту изменение, связанное с действием (присутствие/отсутствие). Получается, что ничего другого, кроме умерщвляющего наслаждения Вещи {Das Ding), которое его отчуждает, не остается: субъект не символизирует объект, но отбрасывает этого Другого вкупе с его наслаждением, от которого отказывается быть зависимым (в противоположность тому, что случается при других психозах, — когда объект наслаждения остается в наличии). Меланхолик же, как отмечает Лакан, отвергает и объект наслаждения Другого — объект, без которого его собственное бытие делается весьма смутным. Этот объект навсегда остается прикрытым наброшенными на него — столь же «смутными» — одеяниями нарциссиче-ского образа (что, вероятно, объясняет отсутствие при меланхолии галлюцинаторных проявлений или же диссоциативного бреда).

В своей работе «По ту сторону принципа наслаждения» 3. Фрейд описывает и истолковывает игру полуторагодовалого малыша в «уходи», символизирующую «уход» и «выбрасывание» покидавшей его матери. «Уребенка была деревянная катушка, к которой была привязана веревочка. Ему никогда не приходило в голову возить ее по полу позади себя, то есть играть с ней в тележку, но, держа катушку за веревку, он с большим искусством перебрасывал ее за край своей завешенной кроватки, так что она там исчезала, говоря при этом свое многозначительное «о-о-о-о», и затем за веревочку снова вытаскивал ее из-за кровати, но теперь ее появление приветствовал радостным «Вот». В этом и заключалась вся игра — исчезновение и появление снова» (3. Фрейд. По ту сторону принципа наслаждения. Тбилиси, «Мреани», 1991, с. 146) -Прим.ред.

Таким образом, он отбрасывает ненавистный объект и, отказываясь от всякой зависимости от него, замещает его частью своего Я, с которым устанавливает амбивалентные либидинальные связи. Так, при помощи идеала он создает образ, который одновременно и заслоняет объект, и отталкивает его. В этом и коренится парадокс, ибо символизация, будучи умерщвлением Вещи, является также и тем, что во втором логическом времени должно позволить произойти отделению от объекта. «He-меланхолический» психотик не убивает Вещь, напротив, он сохраняет с ней неразрывную связь, но из этого как раз следует то, что (его) Другой стремится к объекту, который является его собственным объектом, иначе говоря, им самим в его же собственном бытии. Меланхолик также не совершает этого убийства, но, тем не менее, не оставляет попыток покинуть этот реальный объект, подпадая, тем самым, под угрозу его вечного возвращения. Тень этого объекта может упасть на Я со стороны той его инстанции — носительницы беспощадной критики и морали, которую Фрейд будет позже представлять как Сверх-Я.
Поскольку либидинальные связи устанавливаются с Я, а не с объектом, именно Я, во всяком случае, его часть, становится объектом для деструкции со стороны Сверх-Я. Мы увидели, как в представленном случае все, что составляет часть «собственного» (moïque) мира субъекта, в частности, его дочери, отдаляются от него все дальше и дальше вплоть до полного исчезновения. Возникающее «чувство вины» полностью отвечает действиям, которые Сверх-Я чинит по отношению к Я. Начиная с этого момента, распад Я разоблачает тот объект, с которым субъект будет стремиться воссоединиться в акте суицида. Фрейд замечает, что при меланхолии Я пассивно и само отдается наказанию, которого заслуживает. Оно предается этому наказанию даже тогда, когда ненависть предназначается отброшенному объекту. Оно предает себя тому, что царит в Сверх-Я — «чистому культивированию влечений к смерти». Таким образом, Я налагает на себя мучение, которое является проводником умерщвляющего наслаждения, которым оно позволяет себя наводнить.
И, как мы убедились в нашем случае, — «это больше, чем он». Ж. не может воспротивиться тому, чтобы своим поведением не удостоверяться вновь и вновь в неумолимости вины, которую он себе приписывает, что, в конечном итоге, и открывает путь «срывающемуся с цепи» Сверх-Я, громящему несовершенство созданного идеала.

 

Боль: от невроза — к психозу
Проследим кратко различие детерминант, определяющих симптомы боли, соотнося их со структурами психоза и невроза. В неврозе, если следовать мысли Фрейда, боль может укорениться как результат выбора субъекта в пользу сопротивления, которое он оказывает преобразованию телесной боли в субъективную — «душевную боль». Подобное преобразование сопровождает неминуемое отделение ребенка от матери, становящейся для него объектом, но парадоксальным образом субъект остается зафиксированным на этой изначальной боли, а именно, на феномене, который логически порождает разделение с лицом, удовлетворяющим его потребность. Таким образом, он скрывает субъективную боль, предполагающую отчуждение в означающем. В конечном итоге, эта соматическая боль, посредством вытеснения утраты Другого, отвечает требованию знания, которое полагало бы себя как знание без недостатка, то есть знания Другого, которое не было бы утраченным. Происходящая непосредственно из субъективной боли, она может быть рассмотрена как прототип боли при неврозе, в частности, «ностальгической» боли при обсессивном неврозе.
Случай г-на Ж. демонстрирует тот факт, что отделение для него не состоялось. Это не кажется парадоксальным в его случае, ибо, будучи «брошенным», субъект пребывает в точке, где процесс отделения остановлен, словно в коротком замыкании, — «замкнут накоротко», — и, как следствие, не может состояться. По той же самой причине, поскольку изначально Другой уже оставил объект, — в нем невозможно и нет надобности нуждаться. В субъекте остается лишь «боль существования», относительно притупляемая попытками идентифицироваться с идеалом, которого можно достичь, как это подмечает Лакан, «приводящей в оцепенение болью» (Lacan, 1991, р.74). Опасность меланхолии заключена в этом идеале, который, не будучи достигнутым в его совершенной и полной реализации, провоцирует в реальном (в реальном тела) возвращение воли наслаждения Другого — Другого, который не нуждается в объекте. Проистекающая отсюда боль отныне становится пропорциональной силе отрицания бытия — бытия, полагаемого этим Другим. Мы увидели вслед за Лаканом, как в подобном случае не остается ничего другого, кроме «перехода к действию» (passage à l’acte), которое положит конец всему. Субъект — будучи не в состоянии более нести свой, умерщвляемый Сверх-Я, идеал, который лишь развязывает боль, -пронзает то, что он имел в качестве своего образа, чтобы воссоединиться, «догнать» свое бытие, достичь «этот объект, который ускользает от его владения». При этом субъект, не отделенный от объекта, соответственно вовсе не фиксируется на нем, как это происходит, например, при «не-меланхолическом» психозе, ибо он отбрасывает этот объект заодно и в тот же самый момент, что и материнского Другого.

 

Воображаемая идентификация
В нашем случае меланхолии мы замечаем важность обретения образа, который бы отвечал требованиям социального идеала, — «отца семейства». Этот образ, эта выведенная из Идеала Я модель, несмотря на свою неустойчивость и хрупкость, открывает, тем не менее, в межкризисные периоды доступ к реальным — аутентичным — социальным связям. Этот образ сочленяет образ маленького другого, nebenmensch, образ брата-близнеца, с чертой идеала, которая должна его — этот образ — поддерживать. Отметим также, что данный стиль «подстраивания» (конформности) необходимо отличать от того, что зачастую обнаруживается при шизофреническом психозе, как, например, в случаях патологии личности «as-if», описанных Элен Дойч. Социальные связи шизофреника совершенно отличны от социальных связей меланхолика. Если шизофренику и удается «уложить-ся» — посредством идентификации с ведущим означающим (signifiant-maitré), участвующим в конституировании «нормы», — то тогда он находит (хотя и не со своими близкими) применение своему образу действий. И, тем не менее, он не располагает социальным поведением, столь же успешным, как поведение меланхолика.
Добавим, что связь с идеалом придает «меланхолическому» субъекту характер постоянного стремления к совершенствованию своего знания. Этот перфекционистский императив по отношению к знанию иногда приводит его на порог творчества, но он не может не колебаться, «не мерцать» — другими словами, не провоцировать возвращение умерщвляющего наслаждения, которое поддерживается Сверх-Я, и которое толкает субъекта к воссоединению со своим бытием в акте суицида.
Этот человеческий тип ведом отношением к идеальному, целостному – в большей мере универсализирующему, чем индивидуализирующему – знанию.
Г-н Ж. в самом деле демонстрирует, как рядовое отклонение в его образе действий, малейшее несовершенство тотчас запускают процесс распада нарциссического образа и в перспективе — идентификацию с объектом, заслуживающим наказание. Именно в эти моменты г-н Ж. оказывается охваченным непреодолимой болью, которая замещается болью, предполагающей отделение от объекта. Суицид в этом случае уподобляется убийству объекта, который приоткрывает себя, но остается невозможным для символизации. Наводняющая субъекта тревога всякий раз указует на близость объекта, но никакой классический элементарный психотический феномен не появляется в реальном, без чего он не в состоянии создать никакой бредовой интерпретации.
Отметим также терапевтический эффект «прибегания» к новому Другому, возникающему из трансфера. Речь идет о Другом, который не наслаждается субъектом и который не должен быть в позиции держателя знания. Это — Другой, присутствующий и в достаточной мере надежный для того, чтобы суметь поддержать субъекта перед лицом непосильного идеала

 

Смутность бытия
В «не-меланхолическом» психозе субъект реализует объект материнского фантазма, он восполняет материнского Другого, сохраняя объект его наслаждения. При этом Другой не исчезает, материнское желание остается на месте, оно удовлетворяется. В случае же меланхолии субъект не находит, каким образом можно восполнить этого материнского Другого, — материнское желание исчезает, субъект оставляет объект, по отношению к наслаждению которого он не допускает зависимости, ненавидя эту зависимость. Он отбрасывает объект наслаждения Другого.
Если даже речь идет о принесении в жертву нарциссической части субъекта, которая, собственно, для символической жертвы и предназначалась*, то в любом случае это оказывается отказом от самоумерщвления и одновременно отказом от символизации объекта, в результате которого в остатке ничего не остается, кроме нарциссической части Я. Происходит отбрасывание объекта, без его символизации, и на место фантазматического объекта, который логически производит символическую операцию, не приходит ничего, кроме «нарциссического» образа.

Laurent E., «Mélancolie, douleur d’exister, lâcheté morale», Ornicar?, n 47, Navarin, 1988, p. 10. 202

Фабьен Гроссер
В случае меланхолии оставленный субъектом объект, тень которого может упасть на Я, приходит на место Das Ding, то есть на место навсегда утраченной Вещи — той, которая отчуждает. Субъект идентифицирует себя с ненавистью, которую он испытывает по отношению к этой Вещи, или, выражаясь точнее, нарциссическая сторона его Я идентифицируется с самой утраченной Вещью (Lacan, 2004, р. 12). Но меланхолия, как это подмечает Эрик Лоран, предполагает также и второе условие — судьбоносное условие «идентификации с мертвым отцом в психозе» (Freud, 1973b, p. 165-168): ту идентификацию, которую, согласно Фрейду, наследует Сверх-Я. Другими словами, речь идет о форклюзии Имени Отца, выступающей в качестве условия возвращения в Я свойственного Вещи наслаждения. При отсутствии отцовской метафоры и фаллической сигнификации это опустошающее наслаждение возникает тогда, когда субъект бьется над вопросами половой идентификации и отношений между полами.
Паранойяльная бредовая метафора, шизофреническая идентификация с» ведущим означающим оказываются достаточными для субъекта, чтобы он смог сконструировать, «слепить» успокаивающий субститут, закрепляющий недостающую фаллическую сигнификацию. В противном случае мы видим, что выпадение этой сигнификации влечет за собой прорыв преследующего наслаждения, но наслаждения, локализованного на объекте, не отделимом от субъекта.
При меланхолии же объект отсутствует, он оставлен. Как нет вовсе и «договора» с Другим. Только нарциссический образ, единственный, может «заткнуть брешь» наслаждения, да и то при условии, что он соответствует идеалу. Малейшее возникшее несовершенство позволяет беспрепятственно пройти наслаждению, напрямую исходящему из части самого Я — из Сверх-Я. Это наслаждение накрывает то, что замещало оставленный объект, — Das Ding, топя этот образ. Весьма вероятно, что именно в этот момент меланхолика охватывает желание «пронзить свой собственный образ». Он пытается воссоединиться с объектом а, с бытием, которое иначе остается смутным и которое приоткрывается в момент, однажды уже заставивший его исчезнуть, — редуцируя к означающему, еще не представленному вторым означающим во время первой символической операции, отчуждения (Lacan, 1966b, р.840). При «не-меланхолическом» психозе этот объект не смутен, он прочно соотносится с Другим.
Господин Ж. ощущает боль, возникающую при отделении от объекта, но само это отделение для него невозможно. Он стремится вывести из смутности, проявить этот объект, пытаясь воссоединиться с ним в акте суицида. Во всяком случае, создается впечатление, будто он демонстрирует, что отказ от субъективной боли имеет то же значение, что и отказ от сепарации с материнским Другим и с неустранимым объектом его наслаждения. Так боль его остается телесной болью. Ничего подобного не наблюдается при «не-меланхолическом» психозе, когда связь с материнским Другим преобладает, позволяя произвести субъективацию боли, пусть даже бредовую.

Перевод — О.Сусловой

ЛИТЕРАТУРА
FreudS. Deuil et Mélancolie. Métapsychologie. Gallimard, Folio, 1968.
Freud S. Inhibition, symptôme et angoisse, PUF, 1973.
FreudS. «Le moi et le ça» /Essais de psychanalyse. Payot, 1973a.
Freud S. «Psychologie collective et analyse du moi» / Essais de psychanalyse. Payot,
1973b.
Lacan J. Séminaire sur l’angoisse, inédite, leçon du 3 juillet 1963. Lacan J. «Fonction et champ de la parole et du langage». Ecrits. Seuil, 1966. Lacan J. «Position de l’inconscient». Écrits. Seuil, 1966b. Lacan J. Séminaire Livre VIII. Le Transfert. Seuil, 1991. Lacan J. Séminaire Livre X. L’angoisse. Seuil, 2004.

 

 

 

Дональд В. Винникотт «Воспоминания о рождении»

В психоанализе много путаницы по поводу гипотезы Фройда о том, что вероятно, симптомы тревоги имеют некую связь с травмой рождения. Однако, не совсем ясно: эти следы носят онтогенетический или филогенетический характер? И еще: какова точная природа  этой травмы с точки зрения психологии Я? Не могу провести  полный обзор фройдовской мысли об этом, хочу лишь подчеркнуть, что наверняка, в каком-то его труде можно найти те идеи, которые я изложил в данной статье. Цитирую фразу: «Сейчас можно говорить о том, что тревога повторяется как символ сепарации при каждой новой сепарации, однако есть нечто, что  не позволяет нам  установить эту корреляцию поскольку рождение не переживается субъективно как сепарация за исключением матерью, плод является полностью нарциссическим существом, поэтому  он не способен узнавать существование другого как объекта». Так же, сравнивая рождение с отнятием от груди, Фройд говорит: «Травматическая ситуация, созданная отсутствием матери пересекается в важной точке с ситуацией рождения и в рождении объект не мог распознаваться как отсутствующий, поскольку он еще не существовал. Тревога была единственной возможной реакцией».

То, что меня интересует, то это состояние плода и состояние ребенка в процессе рождения, и мне бы хотелось узнать, что же в реальности происходит. Мне кажется, что Фройд не пришел ни к какому выводу по поводу этой ситуации. Очень важно отметить то, что Фройд верил в значение травмы рождения как научный исследователь, а не только опираясь на свою интуицию. Редко найдешь врача, который предполагает, что опыт рождения важен для ребенка, что этот опыт хоть как-то влияет на аффективное развитие ребенка, и что мнестические следы этого опыта могут привести к нарушению даже во взрослом возрасте. В статье «Психология масс и анализ человеческого Я» Фройд пишет: «Когда мы приходим в мир мы переходим от абсолютного самодостаточного нарциссизма к восприятию чуждого внешнего мира и к первому открытию объектов, … .  И с этим связано то, что мы не в состоянии выдержать долго это новое состояние,  и что мы возвращаемся периодически, во время нашего ночного сна, к нашему прежнему состоянию, в котором отсутствовали внешние стимуляции, и можно было обойтись без объектов». И тут же он вводит другой субъект, и я не совсем уверен, что сон находится в простом отношении с внутриутробным опытом.

Фройд думал, что в истории каждого индивидуума есть мнестические следы опыта рождения, следы, которые определяют способ, в котором тревога будет проявляться на протяжении жизни этого индивидуума. Гринэкр полагал, что Фройд привязывает тревогу  к рождению посредством теории о коллективном бессознательном в котором архетипом выступает опыт рождения. Однако  я считаю, что Фройд имел в виду, все-таки,  личный опыт рождения, именно он важен для индивида.

           Защищаемый в этой работе взгляд на тревогу значительно отличается от того взгляда, который мне казался верным до сих пор. Раньше я рассматривал тревогу как общую реакцию Эго при условии возникновения неудовольствия (Unlust). Я старался оправдать ее возникновение всегда с экономической точки зрения и, основываясь на исследовании актуальных неврозов, предполагал, что либидо (сексуальное возбуждение) отклоненное и неиспользованное Эго, получает выход в форме тревоги. Нельзя не заметить, что эти различные определения не совсем подходят одно к другому, по крайней мере, не следуют одно из другого. Кроме того, весьма похоже, что существует особенно тесная связь между тревогой и либидо, которая опять-таки не гармонирует с общим характером тревоги как реакция неудовольствия (Unlustreaktion).

После развития ряда: тревога, опасность, беспомощность (травма) — мы пришли к следующему выводу: ситуация опасности представляет собой узнанную, вспоминаемую, ожидаемую ситуацию беспомощности. Тревога представляет собой первоначальную реакцию на беспомощность при травме, реакцию, репродуцируемую затем при ситуациях опасности как сигнал о помощи. Эго, пережившее пассивно травму, воспроизводит активно ослабленную репродукцию ее в надежде, что сможет самостоятельно руководить ее течением. Нам известно, что дитя ведет себя таким же образом в отношении всех мучительных для него впечатлений, воспроизводя их в игре. Переходя, таким образом, от пассивности к активности, ребенок старается психически одолеть свои жизненные впечатления. Если таков смысл “отреагирования травмы”, то против этого ничего нельзя возразить. Однако решающим моментом является первый сдвиг (Verschiebung) реакции тревоги от ее происхождения и ситуации беспомощности на ожидание этой ситуации, т.е. на ситуацию опасности. Затем следуют дальнейшие сдвиги от опасности на условия опасности, на утерю объекта и на упомянутые уже видоизменения последней.  Отсутствие матери представляет собой, вследствие непонимания ребенка, не ситуацию опасности для него, а только травматическую, или правильней, она становится травматической, когда он испытывает в этот момент потребность, которую мать должна удовлетворить. Но эта ситуация превращается в ситуацию опасности, если эта потребность не актуальна. Первое условие тревоги, которое Эго само вводит, представляет собой, таким образом, отсутствие восприятия, равноценное утере самого объекта. О потере любви еще речи нет. Позже опыт учит, что объект может остаться, но рассердиться на ребенка, и, в таком случае, утеря любви со стороны объекта становится новой, гораздо более постоянной опасностью и условием развития тревоги.

Травматическая ситуация отсутствия матери отличается в одном важном пункте от травматической ситуации рождения. Тогда не было объекта, который мог бы исчезнуть. Тревога остается единственной реакцией, какая имела место. С тех пор неоднократно повторяющиеся ситуации удовлетворения создали объект в лице матери, который в случае появления потребности вызывает интенсивный приток чувства, заслуживающего названия “тоски”. Реакцию душевной боли приходится отнести за счет этого нового обстоятельства. Боль является, таким образом, реакцией на потерю объекта, а тревога — реакцией на опасность, заключающуюся в этой потере, а в дальнейшем развитии — реакцией на опасность потери объекта.

Гринэкр пишет, что рождение способствует организации модели тревоги через усиление защит ребенка и оставляет уникальные индивидуальные следы, которые присоединяются к  генетически детерминированной тревоге и к либидинозным моделям маленького ребенка. Это необходимо обдумать.
Посмотрим на процесс рождения с точки зрения акушерки. С ее точки зрения очень важно в процессе родов поддерживать уверенность у матери.
Я основываю свою точку зрения на аналитической работе,  и можно выделить  три группы. В анализе возникает очень разный материал, в том числе связанный с травмой рождения, однако терапия не может осуществляться, опираясь лишь на этот материал, аналитик должен уметь собирать всякого рода материал, который возникает при этом, понимать, какой материал связан с рождением.
Аналитик должен быть готов услышать разные факторы, которые исходят из окружения. Например, он должен узнавать и определять тип окружения, который отражает внутриутробный опыт так же как  то, что следует за опытом рождения. Эти разные опыты зависят от способности матери быть преданной новорожденному, от способности родительской пары брать ответственность за развитие ребенка, а также и от социального окружения, которое толкает родителей принять их роли. Другими словами, травма рождения имеет влияние  в зависимости от ее пропорций. Но никогда не надо бояться того, что мы можем переоценить эту травму.
В своей работе я обнаружил, что личный опыт рождения достаточно значителен и узнаваем во всем материале. Всем известно, что в психотических состояниях то, что предъявляет пациент, является недоступным для сознания материала нормальных состояний.  Заметьте, что я употребил выражение «опыт рождения», а не «травму рождения», я к этому еще вернусь, но сначала хочу описать отрывок из анализа мальчика, который был умственно отсталым. Это отставание было вторичным после раннего психоза.
Мальчик пяти лет, на протяжении одного или двух месяцев анализа, подверг меня испытанию, чтобы узнать могу ли я принять его способ сближения без того, чтобы требовать от него чего-то другого, и могу ли я адаптироваться к его потребностям, поскольку его мать не смогла сделать это. Он приближался ко мне и сразу же отходил, как будто бы исследовал этим вновь и вновь мою способность его принять, в конце концов, он сел ко мне на колени и за все это время не было произнесено ни одного слова. После этого его отношения со мной развивались в другой форме. Он заворачивался в мою кофту и опускался головой вниз между моими ногами, эту игру он повторял бесконечное количество раз, лишь после того как ему удалось хорошо справиться с этими играми, по-видимому решив, что он может меня использовать как мать, в которой он нуждается, он встал и попросил у меня меду. Я ему нашел мед, потом другие продукты, и он их поглощал в больших количествах. Это было дебютом интенсивной оральной активности с чрезмерной саливацией, его слюна образовывала озерцо во время его жевания. До этого его оральные желания проявлялись лишь в виде галлюцинированных объектов, которые появлялись на стенах, и которых он боялся. Речь шла о насекомых, они исчезли, когда я дал  следующую интерпретацию, что это был его рот. Позже он сам станет насекомым  затем он перейдет на ту стадию анализа, на которой он будет пытаться делать из меня мать, способную адаптироваться к его активности.
После этого случая я  готов верить, что мнестические следы рождения могут оставаться надолго. Те же вещи начали появляться во время игр и в других терапиях с достаточно нормальными детьми.
Следующий случай так же представляет много характеристик, которые напоминают «опыт рождения».
Х. работает санитаркой, ей пятьдесят лет. Я ее лечил в то время, когда ей было около 25 лет, и я еще ничего не знал о психоанализе. Эта пациентка страдала тяжелым неврозом и страшным запором, такого я никогда не видел, ни до, ни после. Она работала стенографом, но после моего лечения перешла на работу в качестве санитарки и специализировалась позже в работе с психотическими детьми. Она обладала интуитивным пониманием потребностей детей, находящихся в состоянии регрессии.
Во время лечения эта пациентка засыпала сразу же на кушетке, после чего внезапно просыпалась от кошмаров. Я пытался ее будить, произнося те слова, которые она выкрикивала в состоянии острой тревоги. Когда она просыпалась, я пытался ее удержать в связи с ситуацией тревоги и пытался сделать так, чтобы она вспоминала всякие травматические события из своего детства. Я так и не понял, что же привело ее к реконструкции событий своего рождения, но эти воспоминания явным образом появлялись при воспоминаниях о травматических переживаниях на разных этапах ее развития. Они все характеризовались сильной интенсивностью.
Недавно эта пациентка занималась с девочкой семи лет, страдающей аутизмом. Внезапно Х. заболела и не смогла предупредить, что она не сможет заниматься этой девочкой весь день. Я смог навестить ее дома и увидел, что она страдает болезнью, которая для нее не была новой. Она слегла от страдания, которое она называла «черной дырой». В этом состоянии она не могла ничего делать, даже накормить себя. (Состояние, похожее на кататоническую шизофрению). И спустя неделю или десять дней, она вновь пришла в себя. В первый же день, когда она вновь пришла ко мне, она села и спросила: «Откуда эта черная дыра? С чем это можно связать»? У меня не было никакой мысли, и я это ей сказал. Она начала говорить, и из ее речи я стал понимать, что когда она работала с этой маленькой девочкой семи лет, она идентифицировалась с ней и стала себя вести так, как вела себя эта девочка. Она пришла к пониманию того, что эта девочка переживает состояние острой тревоги, и  она ощущала страх передвигаться в метро, тогда Х. попыталась взять эту девочку в метро, отвлекая ее внимание для того, чтобы показать девочке, что метро не такое уж и тревожащее место. Все это заставило меня понять, что Х. сама переживала вместе с этой девочкой опыт собственного рождения. Для нее все это сопровождалось ощущением удушья. После этого Х. начала чувствовать себя лучше и стала понимать, что с ней происходило.
Истерические пациенты дают нам ощущение, что они играют роль, однако, мы знаем, что их эмоциональные переживания настоящие. В терапиях с детьми заметно, что игра в рождение очень важна, материал этих игр исходит из того, что эти дети обнаруживают по поводу своего рождения из разных историй, наблюдений. Появляется ощущение, что именно тело ребенка знает, что такое рождаться. Возвращаюсь к термину «опыт рождения». Для меня замечания Фройда становятся более понятными, поскольку он отличает опыт переживания рождения от травмы рождения. Бывает, что рождение протекает без всяких затруднений, и тогда оно относительно мало значительно, и наоборот, опыт осложненного рождения становится травматизмом и имеет большое значение.
Если переживание рождения было нормальным, в анализе материал о рождении не привлекает к себе внимание. Он существует, но если аналитик не думает в терминах рождения, тогда и пациент не ставит вопрос в этих терминах. Так же, если рождение было травматичным, появляется другая схема. Она появляется в разных деталях, которые необходимо интерпретировать и понимать в подходящий момент. Я должен подчеркнуть, что интерпретации травматизма рождения не приводят к быстрому облегчению. Но если травма была, необходимо это учитывать и сделать так, чтобы этот материал был принят, как и другой материал пациента.
Желательно различать три категории опыта рождения. Первое – нормальное, то есть здоровое. В случае, когда рождение представляется ценным позитивным опытом, он предоставляет схему нормальной жизни. Таким образом, опыт рождения становится одним из всех опытов нормального развития доверия к себе, к окружающему миру и состоянию безопасности. Во второй категории опыт возможного травматического  рождения комбинируется с последующими травматическими факторами, исходящими из окружения, они друг друга усиливают.
Далее я обращусь к опыту травматического рождения экстремального характера, которое я отношу к третьей категории.
Я не думаю, что все то, что происходит с тревогой, определяется травмой рождения, потому что тогда нормальное рождение никогда не должно вызывать тревогу.
Хочу обсудить слово «встревоженный». Не могу думать о новорожденном, как о переживающем при рождении тревогу, поскольку у него нет способности к вытеснению и вытесненного бессознательного. Если же тревога означает нечто более простое как испуг или реакция раздражения, тогда это понятно. Думаю, что  тревога означает состояние индивида, находящегося в психическом состоянии,  которое он не может ни понять, ни избежать, то есть он не дает себе отчета о том, что с ним происходит – речь идет о вытесненном бессознательном. Если же он сознательно понимает, что с ним происходит, тогда уже говорят не о тревоге, а о страхе, злости, гневе и т. д.
В статье «По ту строну принципа удовольствия» Фройд пишет: «Тревога отмечает состояние, в котором ожидание опасности и подготовка к этому является неизвестностью». Я думаю, что можно использовать термин «тревога» лишь по отношению к взрослому индивиду со способностью к вытеснению. По моему мнению, опыт нормального рождения может обеспечить развитие сильного Я.  Хочу обратить внимание на то, каким образом «травма рождения» встречается  в аналитических ситуациях.
Одной из сложностей психоанализа является знать, в любой момент трансференциальных отношений, возраст пациента,  его инфантильное состояние. Интерпретация травмы рождения во многих случаях анализа бесполезна, тем более, если этот материал возникает в сновидении, который интерпретируется на разных уровнях. Многие пациенты становятся на протяжении сеанса вновь детьми, и когда это происходит, много вещей становится понятным даже, если мы об этом не говорим.
 

Опыт рождения

Фройд уже говорил о том, что опыт рождения сознательно не переживается как отделение от материнского тела. Можно говорить, что во время рождения ребенок находится в некотором психическом состоянии. Все будет нормально, если развитие этого ребенка не будет нарушено ни в аффективном, ни в психическом плане. Очевидно, еще до  рождения существует предпосылка аффективного развития, и, возможно, так же до рождения есть уже способность идти дальше в своем эмоциональном рождении, используя ложный путь; для здорового ребенка  изменения, исходящие из окружения, являются положительными стимулами, если они не превышают некого уровня, при превышении этого уровня, эти изменения станут неблагоприятными, поскольку они продуцируют реакцию. На таком раннем этапе развития у Я нет достаточных сил для такой реакции без риска потерять свою идентичность.
Вспоминается пациентка, которая  имела подавленную и очень ригидную мать, которая после рождения крепко прижимала ее к груди, не отпуская ни на секунду, потому что боялась, что она упадет. Естественно, эта пациентка переживала это все как большое давление. Вместе с ней мы пришли к следующему выводу, эта пациентка сказала: «Вначале индивид как мыльный пузырь, если давление извне адаптируется к внутреннему давлению, тогда пузырь является значительным, то есть self ребенка. Если же давление извне больше давления внутри пузыря, тогда не пузырь имеет значение, а окружение. Пузырь адаптируется к давлению окружения». Придя к такому пониманию, впервые эта пациентка почувствовала, что в анализе она придерживается расслабленной матери, то есть живой и готовой адаптироваться к своему ребенку.
До рождения  и,  в частности, если рождение запаздывает, дети переживают опыт, в котором стресс касается больше окружения, а не его self. Таким образом, природный процесс рождения переживается больше, но присоединяется к чему-то уже знакомому для ребенка. Во время рождения ребенок является тем, кто реагирует и для него важно окружение, после рождения он возвращается к состоянию, в котором важным является сам ребенок. Если у него хорошее здоровье, то еще до рождения ребенок готов к некоему  поклонению со стороны окружения, и у него есть опыт возвращения от состояния реакции к состоянию, когда ему не надо реагировать – это единственное состояние, в котором его self может начать свое существование.
Я не поддерживаю мнение, что начало дыхания для ребенка травматично. Нормальное рождение не травматично. Состояние «травмы рождения» становится травматичным  на психологическом плане. Непрерывность жизни индивидуума прерывается реакциями окружения. «Травма рождения»  может вызывать такие реакции окружения, что они откладываются в памяти ребенка, и они могут повторяться в последующей жизни.  Наиболее важной травмой является та, которая заставляет реагировать. На этой ранней стадии развития, реагировать, значит, мгновенно потерять свою идентичность, что приводит к переживанию острого чувства небезопасности, и на этой основе можно ожидать в последующем другие опыты прерывания континуума бытия и отсутствие надежды по отношению развития собственной жизни. В типичных  настоящих воспоминаниях о рождении, есть чувство захвата несколькими вещами из внешнего мира,  и это ведет к беспомощности. Во время родов  мать должна выдержать процесс, сравнимый с опытом своего младенца в это же время.
Состояние беспомощности ведет к невозможности выдержать этот опыт, поскольку младенец переживает нечто, о чем он не знает – придет ли этому конец. Один военнопленный рассказывал, что самое страшное было то, что он не знал, когда же придет конец его заключению, поэтому он переживал три года в этих условия так, как- будто он был  присужден к заключению на двадцать лет. Для младенцев было бы легче, если можно было им сообщить, что процесс рождения будет длиться ограниченное время. Во время рождения ребенок имеет лишь рудиментарные знания о том захвате, который продуцирует реакцию, как будто бы нормальный процесс рождения может быть принят как новый пример того, что уже было продуцировано, но осложненное рождение переходит за пределы какого-либо опыта и вызывает реакции.
В случаях осложненного рождения формируется очень незрелое Я, потому что ребенок должен справиться с окружением, которое хочет быть абсолютно значимым. Может развиться лишь фальшивая интеграция, что приводит к развитию определенного типа абстрактного мышления, которое не является натуральным. Есть еще альтернатива. В одних случаях развивается преждевременно интеллект, в другом случае – интеллект не может развиваться. Между этими двумя полюсами все остальное бесполезно. Ребенок, который вынужден реагировать, так же вынужден выйти из своего состояния существования, и может вернуться к этому состоянию лишь при определенных условиях. Поскольку он реагирует, ребенок переходит в состояние не существования, он начинает не быть. Окружение, которое его захватило, не может быть еще ощущаемым ребенком как проекция собственной агрессии, потому что он не достиг того этапа развития, на котором это имело бы для него смысл. По моему мнению, сложная травма рождения может вызвать состояние, которое я называю конгенитальной, но не наследственной паранойей. Те наблюдения за маленькими пациентами, которые есть у меня, позволили мне ощутить, что сразу после рождения существует сложный параноидный фон. Могу проиллюстрировать это сновидением пациентки, которое появилось у нее как реакция на прочтение статьи Ранка «Травма рождения». Ей приснилось, что она находится под кучей гравия. Страдание ее тела было чрезвычайной чувствительности, граничащее с невозможностью представить его. Ее кожа горела, что ею ощущалось как чрезмерная чувствительность и ранимость. Ее жгло везде. Она ощущала ту опасность, которая была в ситуации, если кто-то придет к этому гравию и сделает что-то, чтобы позаботиться о ней. В любом случае ее положение было нестерпимым. Все это сопровождалось невыносимым чувством, сравнимым лишь с переживаниями при попытке к самоубийству. «Это просто, это больше не может длиться, я больше не могу выдержать. Это ужасно иметь тело и разум, который больше ничего не выдерживает. Это абсолютно невозможная работа. Если бы они меня оставили в покое».
Вот что происходило во сне: кто-то приходил и лил масло на гравий, под которым она находилась. Это масло протекало сквозь камешки и касалось ее кожи. Все тело покрылось этим маслом, и кожа почти зажила, оставался лишь один болезненный участок посередине груди, поверхностью треугольной формы, куда масло не добралось и откуда выходило нечто, похожее на пуповину или пенис.
Эта пациентка была психотичкой. Тот, кто лил на нее масло, был я, аналитик, и ее сновидение говорило о некотором доверии ко мне, однако, само сновидение является реакцией на  наступление (чтение книги Ранка).

 

Голова

При нормальном рождении, именно голова ребенка проходит первая и расширяет родовые пути. Этот факт позже неоднократно вспоминается, и именно этот способ главный при прохождении вперед.  Гастеред в книге «Мои подвалы» вносит термин «reputation», что означает в переводе «передвигаться вперед, ползти по-пластунски». Для этого передвижения характерно то, что руки не задействованы. И каким образом движение осуществляется до конца не понятно. Я думаю, что при нормальном рождении это движение не сопровождается ощущением беспомощности. Ребенок должен ощущать, что это движения плавания,  и эти движения способны продвигать вперед. Само рождение ощущается ребенком как счастливый  исход его   личных усилий. То есть, я не думаю, что есть достаточно данных о том, что в процессе рождения ребенок чувствует себя беспомощным. Вполне возможно, что остановка процесса рождения может привести к такому ощущению.
Возможно, что остановка родов сопровождается сужением родовых путей вокруг головки ребенка, и я считаю, что головная боль по типу  опоясывающей напрямую связана с этим моментом рождения, который вспоминается на соматическом уровне. Существует много ощущений, связанных с головой и ее переживаниями во время прохождения по родовым путям. Я думаю, что всякие каски и капюшоны играют важную роль для облегчения некоторых переживаний: как будто бы self дополнительно защищен от выхода за пределы головы.

 

Грудь

После головы именно грудь становится самой важной частью тела. У разных авторов мы находим много воспоминаний о сжимающих кругах. Эти сжимания могут быть желаемыми, мы их видим у многих первертов, а также в деталях одежды. Можно говорить, что индивидуум с ярко выраженным мнестическим следом, о таком сжимании предпочитает ощущать уже известное переживание, а не страдать от бредового сжимания, базированного на мнестических следах рождения. Эти сжимания во время травматического рождения могут быть очень сильными. Во время рождения в ответ на это сжимание ребенок сделает движение вдоха, а после рождения его крик станет выражением жизни через выдох. В этом событии мы видим пример различия между реакцией и просто продолжением быть. В случаях осложнений переход к нормальному крику недостаточно естественен и может выразить некую спутанность между гневом и выражением этого гнева. Этот реакционный гнев мешает Я установиться. Часто гнев становится синтонным с Я.
С грудью связано и еще нечто: чувство, что есть какое-то отсутствие, отсутствие которое может уменьшиться если дыхание было бы свободным. В случае одной пациентки шести лет, которая родилась в состоянии выраженной асфиксии, очень часты ее жалобы на отсутствие кислорода. Это ощущение было ее главным симптомом.

 

ВЫВОДЫ:

Для того чтобы сохранить индивидуальную жизнь с самого начала субъекту необходимо, чтобы его окружение  оказывало на него минимальное давление. Все люди пытаются обнаружить у себя такое рождение, начиная с которого нить их собственной жизни не была бы нарушена чрезмерными реакциями и, чтобы они не потеряли ощущение континуума собственного существования. Физическое здоровье индивидуума устанавливается матерью, которая в зависимости в своей преданности к ребенку способна активно к нему адаптироваться. Это предполагает состояние расслабленности у матери, а так же ее понимание  потребностей ребенка, это понимание исходит из ее способностей идентифицироваться с ребенком. Это отношение между ребенком и матерью начинается еще до рождения и продолжается в самом процессе рождения и после него. Считаю, что «травма рождения»  является прерыванием континуума существования ребенка; поскольку это прерывание значительно, сами детали  того, что привело к этому прерыванию  и того, как же ребенок реагировал, трансформируются в свою очередь в значительные, неблагоприятные факторы для развития Я. В большинстве случаев травматизм рождения значим и входит большей своей частью в то, что толкает к возрождению.  А в некоторых случаях этот неблагоприятный фактор настолько важен, что индивидуум лишен всякого шанса развиваться нормально в аффективном плане, даже если впоследствии внешние факторы были достаточно благоприятны.
Учитывая теорию тревоги, считаю ошибочным связывать столь универсальный феномен как тревогу с частным типом рождения: с травматическим рождением. Возможно, логичнее попытаться привязать тревогу к опыту нормального рождения, однако, идея, которую я привел в этой статье, является той, что мы мало что знаем об опыте рождения с точки зрения ребенка для того, чтобы  настаивать на том, что существует связь между тревогой и рождением. Мне кажется, что опыт травматического рождения определяет не настолько схему последующей тревоги, насколько последующего преследования.

ПОВТОРЕНИЕ

Изучение «травмы рождения» очень важно. Ключ к пониманию инфантильной психологии, к которой относится и «травма рождения», может обнаружиться лишь вместе с психоаналитическим опытом, в котором есть регрессия. Материал о рождении выявляется значительным способом, пациент зачастую показывает другими знаками, что он находится в инфантильном состоянии: ребенок играет с игрушками, которые символизируют рождение, а взрослый приносит фантазмы, связанные с этим же периодом.  И в первом и во втором случае мы имеем дело с постановкой мнестических следов опыта рождения, и это дает нам материал для изучения травмы рождения. Психотики имеют тенденцию переживать вновь феномены очень раннего детства.
Поскольку тревога является универсальным феноменом, она не может быть в корреляции с одним лишь частным случаем рождения, даже с травматическим. Объяснение, что есть  клиническая связь между проявлениями тревоги и «травмой рождения», может быть вызвано тем, что «травма рождения» определяет схему последующего преследования; то есть «травма рождения» определяет непрямым способом то, как тревога будет проявлять себя.  Из этой теории вытекает то, что паранойю  можно считать конгенитальной, а не наследственной. Гринек считает, что существует предрасположенность к тревоге. Я установил связь между «травмой рождения» и психосоматическими нарушениями, а именно, головными болями и нарушениями дыхания.
Фройд признавал, что существует некий континуум между внутриутробной и внеутробной жизнью. Я не думаю, что мы знаем насколько Фройд использовал свой клинический опыт для того, чтобы установить это. Мы можем считать, что с самого начала тело и психика развиваются вместе, и лишь потом разделяются один от другого. Перед рождением мы можем  сказать, что психика существует, что существует у каждого свой курс, свой континуум переживаемого. Этот континуум мы можем назвать началом self, и он периодически прерывается реакциями на окружение. Self начинает включать воспоминания об этих ограниченных фазах, в которых реакция на давление окружения нарушает континуум. С самого рождения ребенок готов к таким фазам, и я считаю, что вне травматических родов реакция на окружение, которая накладывается на процесс родов, не превышает готовность ребенка их встретить.
Считается, что новый опыт дыхания является травматичным для ребенка. Я же считаю, что речь идет о затруднении дыхания из-за долгих родов, этот опыт становится травматичным.
Мне кажется, что если интеллект начинает функционировать как что-то отличительное в психике, то лишь в связи с невыносимыми фазами реакции, как будто бы интеллект пытается защищать психику от давлений извне и пытается сделать существование непрерывным. В более травматичной ситуации интеллект развивается чрезмерно и может казаться, что он имеет большее значение, чем сама психика. Цель этого развития – сохранение психики.
Не существует аналитического лечения лишь одной «травмы рождения».

 

© 2014 Перевод с английского Коротецкой А. И