Юнг

Карл Юнг (комментарий и книга)ПСИХОЛОГИЧЕСКИЙ КОММЕНТАРИЙ К «ТИБЕТСКОЙ КНИГЕ МЕРТВЫХ»

ПСИХОЛОГИЧЕСКИЙ КОММЕНТАРИЙ К «ТИБЕТСКОЙ КНИГЕ
МЕРТВЫХ»
TК.-Г. Юнг T
Прежде чем приступить к комментарию, необходимо сказать несколько слов о самой книге.«Тибетская книга мёртвых» («Бардо Тёдол») — это сборник наставлений, предназначенных умирающему и умершему. Подобно «Египетской книге мёртвых», она служит путеводителем по области Бардо, символически представленной как промежуточное состояние между смертью и новым рождением продолжительностью в 49 дней. Книга состоит из трёх частей. В первой («Чигай Бардо») описаны психические явления в момент смерти; во второй («Чёнид Бардо») — состояние сразу после смерти и так называемые «кармические видения»; в третьей («Сидпа Бардо») -возникновение инстинкта рождения и явления, предшествующие новому рождению.Согласно «Книге мёртвых» высшая степень понимания и просветления, а значит —максимальная возможность освобождения — достигается человеком в момент смерти. Вскоре после неё возникают «видения», которые в конечном итоге приводят к новому рождению, причём изначальный ослепительный свет постепенно тускнеет и дробится, а видениястановятся всё более жуткими. Такое нисхождение поясняет отчуждение сознания от освобождающей истины по мере приближения к моменту физического рождения. Наставления «Книги мёртвых», которые лама читает над мертвым телом, предназначены для того, чтобы накаждом этапе новых иллюзий и заблуждений напоминать умершему о постоянной возможностиосвобождения и объяснять природу его видений. «Бардо Тёдол», появившаяся в англоязычных странах в 1927 году и удачно названная её издателем В. Эванс-Вентцем «Тибетской книгой мёртвых», вызвала настоящую сенсацию. Она принадлежит к разряду тех книг, которые представляют интерес не только для специалистов-буддологов; своей человечностью и глубоким проникновением в тайны человеческой души она особо привлекает внимание непрофессионала, жаждущего расширить свои знания о жизни. Со времени появления в Европе «Книга мёртвых» была моим постоянным спутником — ей я обязан не только важными идеями и открытиями, но и своими глубочайшими прозрениями. В отличие от «Египетской книги мёртвых», которая говорит одновременно слишком много и слишком мало, «Бардо Тёдол» представляет собой вполне умопостигаемое учение, имеющее в виду не богов или дикарей, а самых обычных людей. И «гневные», и «мирные» божества понимаются в нём как сансарические проекции человеческой души, что просвещённому европейцу кажется очевидным, поскольку напоминает его собственные банальные по строения.Но хотя европеец с лёгкостью может счесть эти божества проекциями, он совершенно не способен одновременно говорить об их реальности. «Книга мёртвых» делает именно это, благодаря важнейшим своим метафизическим предпосылкам, чего не может просвещённый и непросвещённый европеец. «Книга мёртвых» исходит из неявного допущения антиномичности любых метафизических утверждений, а также из идеи качественного своеобразия разных уровней сознания и обусловленных ими метафизических реальностей. В основу этой удивительной книги положено не скудное европейское «или — или», а величественное и утверждающее «и — и». Эта формула может показаться западному сознанию спорной, поскольку Запад предпочитает ясность и недвусмысленность, что позволяет одному мыслителю рьяно признавать существование Бога, а другому с неменьшей категоричностью его отрицать.
Интересно, как отнеслись бы эти враждующие собратья к следующему высказыванию:«Осознав, что пустота твоего разума есть состояние Будды, и рассматривая её как своё собственное сознание, ты достигнешь состояния Божественного Разума Будды»?Боюсь, что такого рода высказывания совершенно неприемлемы ни для философии, ни для
богословия Запада. «Книга мёртвых» в высшей степени психологична, в то время как наша философия и богословие до сих пор пребывают на средневековом, допсихологическом уровне,на котором позволяется выслушивать, объяснять, защищать, критиковать и обсуждать только отдельные высказывания, но не лежащие в их основе догмы, выносящиеся за пределы всякогообсуждения.Вместе с тем понятно, что любые метафизические утверждения — это высказывания души, иследовательно — психологические высказывания. Европейскому сознанию, компенсирующему своё знаменитое чувство ущемлённости рабской привязанностью к «рациональным» объяснениям, эта очевидная истина кажется или слишком очевидной, или недопустимым отрицанием метафизической «истины». Всякий раз, когда европеец слышит слово«психологический», он воспринимает его как «только психологический». «Душа» кажется ему чем-то ничтожно малым, недостойным внимания, субъективным, сугубо личным и т. д. и т. п.,поэтому он предпочитает слово «разум» и любое своё суждение — сколь бы субъективным онони было — склонен относить на счёт «разума», подразумевая при этом «Универсальный Разум»и даже «Абсолют». Вероятно, эта удивительная самонадеянность служит для униженной«души» своеобразной компенсацией. А. Франс верно уловил суть западной цивилизации словами Екатерины Александрийской из «Острова пингвинов», которая советует Богу: «Дай им душу, только крошечную!»Именно душа, наделённая божественной творческой энергией, делает метафизические утверждения и устанавливает различия между метафизическими понятиями. Душа — не только условие метафизической реальности, но и сама реальность.С этой глубокой психологической истины и начинается «Книга мёртвых». Она — не описание погребального обряда, а система наставлений для умершего, путеводитель по области Бардо с её меняющимися видениями, среди которых душа пребывает в течение 49 дней с момента смерти человека до его нового рождения. Если читатели «Книги мёртвых» будут исходить из вневременности души — что на Востоке считается самоочевидным — они смогут без труда поставить себя на место умершего и внимательно прислушаться к поучениям, с которых начинается книга и представление о которых даёт приведённая выше цитата. И тогда ничуть не самонадеянно, но смиренно прозвучат слова: «О благороднорождённый, слушай! Сейчас ты созерцаешь Сияние Чистого Света Совершенной Реальности. Познай его. О благороднорождённый, твой разум пуст, он лишён формы, свойств, признаков, цвета; он пуст — это сама Реальность, Всеблагость. Твой разум пуст, но это не пустота Небытия, а разум как таковой — свободный, сияющий, трепещущий, блаженный; это само Сознание, Всеблагой Будда».
Осознание этого — есть состояние абсолютной просветлённости, Дхарма-Кайя; или, прибегая к знакомому нам языку, творческая основа всех метафизических рассуждений — само сознание, незримое, неуловимое проявление души. «Пустота» -есть состояние за пределами каких бы то ни было суждений или утверждений, однако вся полнота её многообразных проявлений скрытно пребывает в душе. Далее в «Книге мёртвых» говорится: «Твоё сознание, сияющее, пустое, неотделимо от Великого Источника Света; оно не рождается и не умирает, оно — Немеркнущий Свет, Будда Амитаба». Душа (или индивидуальное сознание) не только не ничтожна, но она и есть Сияющее Божество. Запад или считает такое заявление опасным (а то и просто богохульным), или бездумно принимает его, страдая впоследствии от теософской инфляции. В этом вопросе мы всегда умудряемся занять неверную позицию. Но если бы нам удалось преодолеть себя и избежать своей главной ошибки — непрестанного желания что-то делать с вещами, находить им практическое применение, — возможно, тогда нам удалось бы усвоить тот важный урок, который даёт «Книга мёртвых» (или, по крайней мере, осознать её величие): она открывает умирающему глубочайшую истину, согласно которой даже боги есть не что иное, как сияние и отражение нашей собственной души. Солнце на Востоке не меркнет, как померещилось бы христианину, у которого «похитили» Бога; напротив, человеческая душа оказывается светом Божества, а Божество — душой. Восток с большей лёгкостью принимает этот парадокс, чем, скажем, Ангел Силезский, психологичность которого обогнала даже наше время. «Книга мёртвых» говорит о первичности души, что крайне важно, ибо это единственное, в чём жизнь нас не убеждает. Наша жизнь настолько переполнена, вещами, теснящими и подавляющими нас,’ что, окружённые ими как «данностями», мы не находим времени поразмыслить: кем же они «даны»? Умерший освобождается от мира «данностей»; цель поучений «Книги мёртвых.» — помочь его освобождению. Если при чтении книги нам удастся поставить себя на место умершего, нас ожидает не меньшая, чем его, награда: с первых же строк мы узнаём, что «податель» всего «данного» пребывает внутри нас. Эта истина, вопреки всей очевидности её проявлений как в великом, так и в малом, нам неизвестна, хотя знать её жизненно необходимо. Конечно, такое знание годится только созерцателям, жаждущим постичь смысл существования, гностикам по темпераменту, верящим в спасение через «познание жизни». Для того, чтобы увидеть мир как «данный» сущностью нашей души, необходим коренной переворот в мировоззрении, требующий немалых жертв. Представление о том, что всё происходит «для меня», более непосредственно и впечатляюще (и потому более
убедительно), нежели мысль п том, что всё происходит «из меня». Действительно, животная природа человека не позволяет ему видеть в себе творца своих обстоятельств. Вот почему
любые попытки такого рода становились предметом тайных посвящений, которые обычно достигали своего апогея в символической смерти посвящаемого, долженствующей указать на необратимый характер происшедшего изменения. Фактически наставления «Книги мёртвых» служат умирающему напоминанием о его посвящении, о том, чему обучал его гуру, — эти наставления суть не что иное, как посвящение умершего в жизнь Бардо, равно как посвящение живущего означает приготовление к загробной жизни. Так, по крайней мере, обстоит дело во всех тайных культах древних цивилизаций со времён египетских и элевсинских мистерий. Однако в посвящении живущего загробный мир — это не мир после смерти, а переворот в его взглядах и стремлениях, психологический загробный мир, или, прибегая к христианским понятиям, искупление мирских соблазнов и греха. Искупление — есть отвержение и избавление от неведения и мрака, движение к просветлению и освобождению, к победе и выходу за пределы всякой «данности».Итак, «Книга мёртвых» описывает процесс посвящения, цель которого — вернуть душе божественную сущность, утраченную ею с физическим рождением. Для восточной религиозной литературы характерно то, что учение неизменно излагается с самого главного, с основных принципов, которые у нас, как правило, появляются лишь в конце (так, Луций у Апулея обращается с молитвой к Гелиосу только в конце книги). В соответствии с этим, описанное в «Книге мёртвых» посвящение представляет собой ряд ослабевающих пульсаций,
завершающийся новым рождением. Единственная разновидность посвящения, которая известна в настоящее время на Западе, — это анализ бессознательного, осуществляемый врачом с психотерапевтическими целями. Такое проникновение в лежащие ниже уровня сознания слои— есть разновидность рациональной майевтики по Сократу: выявление психического содержания, в зародыше пребывающего в подсознании. Первоначально психотерапия была связана с психоанализом Фрейда и сосредоточивалась в основном на сексуальных фантазиях. В «Книге мёртвых» этой области соответствует С и д п а, последняя, низшая область, в которой умерший, не сумевший усвоить смысл поучений двух первых частей книги — «Чигай Бардо» и«Чёнид Бардо», — становится жертвой своих сексуальных, фантазий и прельщается видениями соединяющихся любовных пар. Наконец, одно из материнских чрев улавливает его и вновь рождает в этом мире. Как и следовало ожидать, в действие вступает эдипов комплекс. Есликарма умершего такова, что он родится мальчиком, то он влюбится в свою будущую мать ивозненавидит отца, и наоборот, будущая девочка почувствует влечение к тому, кто станет еёотцом, и отвращение к матери. Европеец проходит эту специфически фрейдистскую область,когда с помощью психоанализа извлекается на свет содержание его бессознательного, но ондвижется при этом в обратном направлении — отдетских сексуальных фантазий кматеринскому чреву. В кругах психоаналитиков была высказана гипотеза, что главнаяпсихическая травма обусловлена переживаниями в момент рождения; более того, психоанализпытается восстановить воспоминания о внутриутробном периоде существования. К несчастью,европейский ум достигает на этом своего предела. Можно, казалось бы, ожидать, чтопсихоанализ Фрейда успешно проникнет в область так называемых внутриутробныхпереживаний и пойдёт дальше; произойди это — и психоанализ покинул бы область С и д п а ипроник в низшие слои Чёнид. Однако, опираясь на современные биологические представления,это рискованное предприятие не может увенчаться успехом: основанной на нынешних научныхпредпосылках философской подготовки для этого явно недостаточно. Если бы путешествиевсё-таки удалось продолжить, это наверняка привело бы к постулату о предутробномсуществовании (т. е. о подлинном существовании в области Бардо) при условии, что удалось быобнаружить какой-нибудь след этого существования. Как известно, далее чистых гипотезотносительно внутриутробного опыта психоанализ не продвинулся; даже пресловутая «травмарождения» обернулась обычным трюизмом вроде того, что «жизнь — это болезнь снеблагоприятным прогнозом, ибо исход её всегда фатален».Психоанализ Фрейда по существу не пошёл дальше области Сидпа, т. е. не сумел отделить себяот сексуальных фантазий и прочих «несовместимых» тенденций, порождающих беспокойство ииные аффекты. Тем не менее фрейдизм предпринял первую на Западе попытку исследовать —хотя бы снизу, из сферы животного инстинкта, — ту область психики, которой в тантрическомламаизме соответствует область Сидпа. Вполне понятный страх перед метафизикой помешалФрейду проникнуть в сферу «оккультного». Согласно психологии «Сидпы Бардо», состояние Сид п а характеризуется мощным потоком кармы, уносящим умершего к «вратам материнскогочрева». Из области Сидпа невозможно движение назад — она отрезана от области Чёнидинтенсивным стремлением вниз, в сферу животного инстинкта и нового рождения. Это значит,что всякий, кто проникает в область бессознательного на основе чисто биологическихпредпосылок, неизбежно застрянет в сфере инстинкта и, вновь и вновь выбрасываемый в мирфизического существования, не сумеет её покинуть. Именно поэтому фрейдизм остаётся впределах негативной оценки бессознательного, исчерпываемой формулой «всего-навсего».Необходимо отметить, что подобное представление о душе — типично западное, тольковыраженное гораздо яснее, проще и безжалостнее, чем выражали его другие. Что касается«разума», то даже Макс Шелер с сожалением заметил, что его могущество, мягко говоря,сомнительно.С помощью психоанализа рациональный западный дух вторгся в область, которую вполнедопустимо назвать неврозом Сидпы, — и остановился здесь, удерживаемый догмой, согласно
которой всё психическое субъективно и индивидуально. Но и это вторжение оказалось весьмаполезным, так как позволило сделать новый шаг за пределы сознания. Благодаряемустановится понятно, что читать «Книгу мёртвых» европеец должен от конца к началу. Спомощью западной науки мы более или менее усвоили психологический характер «СидпыБардо», и теперь перед нами стоит задача усвоения предшествующего ему «Чёнид Бардо».Состояние Чёнид — область «кармических видений» или иллюзий, проистекающих из
психического остатка прежних существований. Согласно восточным представлениям, карма —это нечто вроде психической наследственности, основанной на гипотезе о перевоплощении (вкрайней её форме на гипотезе о вневременности души). Ни европейская наука, ни европейскийразум эту гипотезу принять не могут. К тому же мы слишком мало знаем о посмертномсуществовании души и не понимаем, как вообще об этом можно что-либо утверждать. Болеетого, из эпистемологии нам известно, что такого рода утверждения столь же недоказательны,как и утверждения о существовании Бога. Таким образом, принимая концепцию кармы, мыпредусмотрительно истолковываем её как психическую наследственность (в самом широкомсмысле этого слова). Психическая наследственность действительно существует, посколькунаследуются такие психологические характеристики, как черты характера, творческиеспособности, предрасположенность к определённым болезням и т. п., причём психологическаясущность этих сложных явлений ничуть не страдает от того, что естественные науки сводят ихк тем или иным физическим явлениям (ядерные структуры в клетках и т. д.). Срединаследуемых психологических характеристик имеется класс свойств, не зависящих ни от рода,ни от расы, к которым принадлежит индивидум, — универсальные характеристики сознания.Их следует понимать по аналогии с платоновскими формами (eidola), в соответствии скоторыми сознание организует своё содержание. Можно описать эти формы как категории,аналогичные логическим категориям, этим основным предпосылкам разума. Однако «формы»,которые имею в виду я, относятся не к разуму, а к воображению. Так как плоды воображения впринципе визуальны, их формы с самого началадолжны характеризоваться как образы и болеетого — как типичные образы (вот почему, следуя бл. Августину, я называю их «архетипами»).Сравнительная история религий и мифологий, психиатрия и психология сновидений открываютбогатейшие залежи архетипов. Поразительное единообразие этих образов и выражаемых имиидей послужило почвой, питающей самые фантастические построения «теории бродячихсюжетов», — хотя естественнее было бы задуматься над удивительным сходствомчеловеческих-душ всех времён и народов. Фантазии, имеющие архетипическую структуру,возникают самопроизвольно и в любое время и в любом месте, даже если всякая возможностьдля их заимствования отсутствует. Исходные структурные компоненты души столь жепоразительно единообразны, как части человеческого тела. Архетипы — это, так сказать,
органы человеческой души, извечно наследуемые формы и идеи, которые сами по себе лишеныопределённого содержания, но обретают его в течение жизни человека, чей опыт заполняет этиформы. Если бы архетипы не существовали повсеместно и в одинаковом виде, то какобъяснить, например, следующее совпадение: почти на каждой странице «Книги мёртвых»говорится о том, что умершие не знают, что они мертвы, — и с этим же утверждением то и делосталкиваешься в незрелой и смертельно скучной литературе европейского иамериканскогоспиритуализма? Впрочем, это утверждение есть и у Сведенборга, но его труды не стольраспространены, чтобы из них могли заимствовать буквально все провинциальные «медиумы».Что касается связи между Сведенборгом и «Тибетской книгой мёртвых», то она совершеннонемыслима. Идея о том, что мёртвые продолжают своё существование, не подозревая, что онибестелесные духи, эта изначальная, универсальная, архетипическая идея реализуетсянепосредственно и зрительно, когда кто-нибудь видит привидение. Примечательно, что во всехчастях света привидения обладают рядом общих характерных черт. Конечно, мне известно неподдающееся проверке спиритуалистическое толкование этого явления, однако я не собираюсьвторить ему и вполне удовлетворён гипотезой об универсальной, но дифференцированнойпсихической структуре, которая, передаваясь по наследству, формирует и направляетиндивидуальный опыт. Подобно тому, как органы тела — не просто конгломераты инертной,пассивной материи, а динамические функциональные комплексы, настойчиво и властнозаявляющие о своём существовании, так и органы психики — архетипы — это динамическиеподсознательные комплексы, вневероятной степени детерминирующие психическую жизнь.Вот почему я называю их доминантами бессознательного. Сфере бессознательного, состоящейиз таких универсальных динамических структур, я присвоил название «коллективноебессознательное».Насколько известно, индивидуальные воспоминания о внутриутробном и предутробномсуществовании не наследуются, но вне всякого сомнения существуют наследуемые архетипы,которые лишены всякого содержания, так как, прежде всего, не содержат личного опыта.Личный опыт проявляет их в сознании, делает видимыми. Как уже было указано, психологияСидпы характеризуется желанием жить и быть рождённым («Сидпа Бардо» значит «БардоСтремления к Новому Рождению»). Следовательно, это состояние препятствует опытусверхличной психической реальности, если, конечно, индивид не сумеет решительно отказатьсяот нового рождения в мире. Согласно учению «Книги мёртвых», в любом из состояний Бардоиндивид имеет возможность достичь Дхарма-Кайи, преодолев четыре склона горы Меру, при
условии, что его не собьёт с пути «тусклый свет»… Говоря другими словами, умерший долженотчаянно сопротивляться велениям разума — как мы его понимаем — и избавиться от
господства своего «я», которое разум считает сакральным. На практике это означает полноеподчинение объективным психическим силам со всеми вытекающими отсюда последствиями,своего рода символическую смерть, которая соответствует в «Сидпе Бардо» Страшному Суду.Такая смерть символизирует конец сознательного, рационального, морально ответственногосуществования и добровольное подчинение тому, что в «Книге мёртвых,» называется«кармическими видениями». «Кармические видения» порождаются верой в фантастический,крайне иррациональный мир, который не выводится из разума и не согласуется с ним, аявляется плодом свободного воображения. Любой здравомыслящий человек предостережёт нас,что всё это явная фантазия или бред, и действительно, трудно с первого взгляда отличитьтакого рода видения от фантасмагорий сумасшедшего. Нередко самого незначительногоослабления умственных способностей достаточно, чтобы породить этот иллюзорный мир. Мраки ужас, которые царят в нём, сходны с переживаниями, описанными в начале «Сидпы Бардо».Однако содержание этого Бардо обнаруживает архетипы — кармические видения,появляющиеся в устрашающем облике. Состояние Ч ё н и д подобно искусственно вызванномупсихозу.Мы часто читаем и слышим об опасностях, связанных с йогой — особенно с Кундалини-йогой.Умышленно вызванное психопатическое состояние может легко перейти у человека снеустойчивой психикой в подлинный психоз — и к этому следует относиться со всейсерьёзностью. Подобные вещи очень опасны и не терпят нашего западного подхода: здесьначинается игра с судьбой, способная потрясти основы человеческого существования и вызвать
такой поток страданий, о котором обычный человек даже не подозревает. Эти страдания,соответствующие адским мукам области Ч ё н и д, описаны в «Книге мёртвых» так: «И тогдаодин из Палачей-Мучителей Бога Смерти набросит тебе на шею петлю и повлечёт за собою. Онотсечёт тебе голову, вырвет сердце, вывернет чрево, высосет мозг, выпьет кровь; он пожрёттвою плоть и изгложет кости, но ты не сможешь умереть. Хотя тело твоё будет разорвано намелкие части, оно оживёт вновь. И так будет повторяться снова и снова,причиняя тебеужасную боль и муку».Этими мучениями удачно описывается реальный смысл опасности — расчленения целостноготела Бардо, представляющего собой нечто вроде «тонкой материи», которая образует оболочкупсихического «я» после смерти. Психологический эквивалент такого расчленения — явлениедиссоциации и её крайняя форма шизофрения (расщепление личности). Это самоераспространённое психическое заболевание связано, по сути дела, с упомянутым ослаблениемумственных способностей, благодаря которому исчезает контроль со стороны сознания иоткрывается неограниченный простор для деятельности подсознательных «доминант».Таким образом, переход из состояния Сидпы всостояние Чёнид характеризуется опаснымизменением целей и намерений сознания, отказом от устойчивого «я» и подчинением крайнейнеопределённости, воплощённой в хаосе форм. Фрейд продемонстрировал глубочайшуюинтуицию, назвав его «средоточием тревоги». Страх пожертвовать собой скрывается в глубинекаждого «я» и нередко свидетельствует о слабо сдерживаемых силах подсознания, готовыхвырваться на свободу. Никто из стремящихся к обретению самости не избавлен от этой
опасности, поскольку то, что вызывает страх, также принадлежит самости: это подсознательнаяили надсознательная область психических «доминант», от которых «я» с огромным трудом, нолишь частично эмансипировалось ради достижения в той или иной степени иллюзорнойсвободы. Безусловно, такая эмансипация необходима и даже героична, но ровно ничего нерешает: она лишь создаёт субъекта, вынужденного во имя самоутверждения противопоставлятьсебя объекту. Даже поверхностный взгляд обнаруживает, что Запад переполнен проектами подостижению этой цели. В мире объектов мы ищем и находим трудности, препятствия и врагов:мы охотно помещаем добро и зло в видимые предметы, чтобы удобнее было побеждать,наказывать и уничтожать зло и наслаждаться добром. Но сама природа не позволяет длитьсяэтому состоянию райской невинности вечно. Всегда находятся люди, которые открывают, чтомир объектов (и связанный с ним опыт) по сути своей символичен и отражает лишь то, чтопребывает в самом субъекте, в его собственной сверхсубъективной реальности. Этаглубочайшая интуиция, согласующаяся с ламаистским учением, помогает нам понять истинныйсмысл состояния Ч ё н и д («Чёнид Бардо» значит «Область Постижения Реальности»).Согласно «Чёнид Бардо», реальность, характеризующая состояние Чёнид, — это реальностьсознания. «Мысли» предстают здесь как нечто реальное, фантазия обретает зримые формы,перед умершим проходят жуткие видения, порождённые его кармой и направляемые«доминантами» бессознательного. Первым среди них (есличитать книгу с конца) появляетсявсесокрушающий Бог Смерти — воплощение всех ужасов; за ним следуют 28 «злосильных» и58 «кровожадных» божеств и богинь. Несмотря на свой демонический облик и хаотическуюсмесь чудовищных атрибутов, все они подчиняются определённому порядку. Божестваобразуют группы, в которых располагаются по четырём направлениям и различаютсясимволическими цветами. Постепенно обнаруживается, что божества организованы в мандалы,или круги с четырёхцветным крестом внутри. Четыре цвета соответствуют следующим четырёмаспектам мудрости:белый — путь мудрости, подобной зеркалу,жёлтый — путь мудрости равенства,красный — путь мудрости различия,зелёный — путь мудрости свершения.На высшем интуитивном уровне умерший знает, что все «мысли» исходят из него и что четырепути мудрости — есть эманация его собственных психических способностей. Эта идеяприводит нас к психологии ламаистской мандалы, которую я уже обсуждал в изданнойсовместно с Рихардом Вильгельмом «Тайне Золотого Цветка».
Продолжая движение в области Чёнид, мы достигаем, наконец, сферы, где перед намипредстают Четверо Великих: Зелёный Амога-Сидхи, Красный Амитаба, Жёлтый Ратна-Сам-
бава и Белый Ваджра-Сатва. Завершается восхождение голубым сиянием тела Будды Дхарма-Дату, исходящим из центра мандалы или сердца Вайрочаны.После этого «кармические видения» прекращаются: сознание, освобождаясь от привязанности кформам и объектам, возвращается во вневременную, изначальную область Дхарма-Кайи. Такимобразом, читая «Книгу мёртвых» с конца, мы достигаем состояния Чигай, наступающего вмомент смерти.Думаю, приведённых мной разъяснений достаточно для того, чтобы внимательный читатель
получил представление о психологии «Книги мёртвых». Книга описывает — в обратномпорядке — обряд посвящения, который, в противовес эсхатологическим чаяниям христиан,подготавливает душу к нисхождению в мир физического существования. Имея в виду крайнерационалистическую и мирскую направленность европейского сознания, целесообразно читать«Книгу мёртвых» с конца и рассматривать её как описание восточного посвящения, хотякаждый волен заменить божеств «Чёнид Бардо» христианскими символами. В любом случаеприведённая мной последовательность событий аналогична феноменологии европейскогоподсознания, подвергшегося «обряду посвящения» (иными словами, психоанализу).Происходящая в ходе психоанализа трансформация подсознания позволяет соотнести его срелигиозными обрядами посвящения, хотя последние принципиально отличаются отпсихоанализа тем, что предвосхищают естественный ход событий и заменяют самопроизвольновозникающие символы тщательно отобранной системой символов. (Таковы «Упражнения»Игнатия Лойолы или йогическая медитация буддистов и тантристов.)Изменение порядка чтения, предложенное мной для облегчения понимания «Книги мёртвых»,никоим образом не соответствует её подлинному замыслу. Точно так же использование книги впсихологических целях — не более как побочная возможность, допускаемая, впрочем,ламаистской традицией. Подлинная цель этой необычной книги (сколь бы странной ни казаласьона современному образованному европейцу) — дать умершему сведения о его путешествии пообластям Бардо. В западном мире только католическая церковь оказывает хоть какую-топомощь душам умерших. Что касается протестантов с их жизнеутверждающим оптимизмом, тоу них имеется лишь несколько «Обществ спасения», члены которых убеждают умерших в том,что те мертвы. В целом, на Западе нет ничего, что можно было бы сравнить с «Книгоймёртвых» (за исключением нескольких эзотерических сочинений, не доступных ни широкойпублике, ни рядовым учёным). Предание относит «Книгу мёртвых» к числу «сокровенных»книг, в которых описан специфический способ магического «исцеления души» после смерти. Срациональной точки зрения культ мёртвых основан на вере во вневременное существованиедуши, но его иррациональную основу следует искать в психологической потребности живыхчто-нибудь сделать для умерших. Эта потребность проявляется даже у «просвещённых» людей,переживших смерть близких или друзей, благодаря чему — независимо от степени нашей«просвещённости» — на Западе сохранились обряды, связанные с мёртвыми (вспомним хотябы мавзолей). Но, не считая католических заупокойных месс, эти обряды проводятся на оченьнизком уровне — и не потому, что мы не способны убедить себя в бессмертии души, а потому,что крайне рационализировали указанную психологическую потребность. Мы ведём себя так,словно её вообще нет и, независимо от своей веры в загробную жизнь, ничего для умерших неделаем. Уровень католических заупокойных месс достаточно высок, ибо они направлены напсихическое благополучие умерших, а не на слезливую сентиментальность живых, но и они несравнимы с высочайшим духовным напряжением, запёчатлённым в «Книге мёртвых». Еёнаставления столь подробны и столь приспособлены к малейшим изменениям в состоянииумершего, что каждый серьёзный читатель вправе задать себе вопрос: «А что если мудрыеламы и в самом деле заглянули за пределы трёх измерений и сорвали завесу с величайшей изтайн?»Возможно, удел истины — приносить людям разочарование, но, читая «Книгу мёртвых»,буквально ощущаешь её достоверность. Как неожиданно обнаружить загробное существование(относительно которого наше религиозное сознание сформировало самые величественныепредставления) окрашенным в мрачные тона кошмаров! Истинное просветление умершийиспытывает не в конце Бардо, а в его начале, в момент смерти, после чего начинаетсяпогружение в область иллюзий и неведения, постепенная деградация, завершающаяся новымрождением в физическом мире. Духовная вершина достигается человеком в момент завершения
жизни; следовательно, жизнь – есть средство для достижения высшего совершенства; именноона порождает карму, открывающую умершему возможность обрести извечный свет Пустоты,остановиться в центре колеса рождений, освободиться от иллюзий возникновения иразрушения. Пребывание в Бардо не связано ни с вечным блаженством, ни с вечными муками:это нисхождение в очередную жизнь, которая приближает человека к его конечной цели,высочайшему завершению его трудов и стремлений в период земной жизни. Трудно непризнать возвышенный и героический характер этой точки зрения.Нисхождение в области Бардо подтверждается западной спиритуалистической литературой,производящей, впрочем, отвратительное впечатление своими банальными ибессодержательными сведениями «из мира духов». Научная мысль без колебания
истолковывает эти сведения как эманацию подсознания «медиумов» и распространяет такоетолкование и на «Тибетскую книгу мёртвых». Действительно, трудно отрицать тот факт, что вцелом книга порождена архетипическим содержанием бессознательного, за которым западныйразум совершенно справедливо усматривает не физическую или метафизическую, а «всего-навсего» психическую реальность. Но независимо от того, как «дана» вещь, субъективно илиобъективно, она есть. «Книга мёртвых» и не утверждает ничего большего: её пять Дхьяни-Будд— не что иное, как психические феномены. Умерший должен понять (если он не понял этогопри жизни), что его психическое «я» и «податель» всего «данного» — одно и то же. Мирбожеств и духов — это коллективное бессознательное внутри меня. Чтобы прочесть эту фразу вобратном порядке: «коллективное бессознательное — это мир божеств и духов вне меня»,нужны не просто логические способности, а вся человеческая жизнь (и даже, возможно,несколько жизней) всё возрастающей полноты. Заметьте, я не говорю «всёвозрастающегосовершенства», ибо тот, кто совершенен, делает открытия совсем иного рода.

 

Скачать книгу мертвых

Юнг Карл Густав «Бpак как психологическое отношение»

 Брак как психологическое отношение
Брак как психологическое отношение представляет собой сложное образование. Он складывается из целого ряда субъективных и объективных данностей, имеющих отчасти весьма гетерогенную природу. Поскольку в своей статье я бы хотел ограничиться психологической проблематикой брака, постольку я должен исключить объективные данности юридического и социального характера, хотя эти факты и оказывают существенное влияние на психологическое отношение между супругами.
Когда идет речь о психологическом отношении, мы всегда предполагаем сознание. Психологического отношения между двумя людьми, находящимися в бессознательном состоянии, не существует. Если рассматривать с другой точки зрения, например физиологической, они все же могли бы вступать в отношения, однако эти отношения нельзя назвать психологическими. Разумеется, такой гипотетической тотальной бессознательности не бывает, хотя существует парциальная бессознательность, достигающая немалых размеров. Чем больше степень такой бессознательности, тем более ограниченным является также и психологическое отношение.
У ребенка сознание всплывает из глубин бессознательной душевной жизни сначала в виде отдельных островков, которые постепенно объединяются в один «континент» — связное сознание. Дальнейший процесс духовного развития означает распространение сознания. С момента возникновения связного сознания появляется возможность психологического отношения. Сознание, насколько нам позволяет судить об этом наш опыт, всегда является «Я»-сознанием. Чтобы осознавать самого себя, я должен уметь отличать себя от других. Только там, где существует это различие, может иметь место отношение. Хотя в целом такое различие делается, оно, как правило, является неполным, поскольку довольно обширные области душевной жизни остаются неосознанными. Что же касается бессознательных содержаний, то здесь различия не происходит, и поэтому в их сфере не может также возникнуть и отношения; в их сфере все еще господствует первоначальное бессознательное состояние первобытной тождественности «Я» с другим, то есть полное отсутствие отношений.
Хотя зрелые в половом отношении молодые люди уже обладают «Я»-сознанием (девушки, как правило, в большей степени, чем юноши), однако прошло не так уж много времени с того момента, когда они вышли из тумана первоначальной бессознательности. Поэтому обширная область их души по-прежнему находится в тени бессознательного, не позволяя в полной мере установиться психологическому отношению. На практике это означает, что молодому человеку доступно лишь неполное познание другого, а также и самого себя; поэтому его осведомленность о мотивах другого, равно как и о своих собственных, недостаточна. Как правило, он действует, руководствуясь в основном неосознанными мотивами. Конечно, субъективно ему кажется, что он очень сознателен, ибо осознанные содержания всегда переоцениваются; поэтому тот факт, что кажущееся нам конечной вершиной в действительности является всего лишь нижней ступенькой очень длинной лестницы, — всегда является большим и неожиданным открытием. Чем больше размеры бессознательного, тем меньше при вступлении в брак идет речь о свободном выборе, что субъективно проявляется в ощущении влюбленности как веления судьбы. Там же, где нет влюбленности, все равно может быть принуждение, правда в менее приятной форме.
Неосознанные мотивации имеют как индивидуальную, так и общую природу. Прежде всего сюда относятся мотивы, возникающие под влиянием родителей. В этом смысле определяющим является отношение к родителям: для юноши — к матери, для девушки — к отцу. В первую очередь это характер связи с родителями, которая, способствуя или мешая, оказывает влияние на выбор партнера. Осознанная любовь к отцу и к матери способствует выбору партнера, похожего на отца или на мать. Неосознанная связь (которая ни в коем случае не может осознанно проявиться в виде любви), напротив, затрудняет такой выбор и приводит к своеобразным модификациям. Чтобы это понять, нужно прежде всего знать, откуда берется бессознательная связь с родителями и при каких обстоятельствах она насильственным образом модифицирует или даже затрудняет сознательный выбор. Как правило, вся жизнь, которую не удалось прожить родителям, в силу сложившихся обстоятельств, передается по наследству детям, то есть последние вынуждены вступить на путь жизни, который должен компенсировать неисполненное в жизни родителей. Поэтому и случается, что сверхморальные родители имеют, так сказать, аморальных детей, что безответственный и праздный отец имеет обремененного болезненным честолюбием сына и т.д. Наихудшие последствия имеет искусственная бессознательность родителей. Примером тому может служить мать, которая, чтобы не нарушить видимость благополучного брака, искусственным путем бессознательно поддерживает себя тем, что привязывает к себе сына — в определенной степени в качестве замены своему мужу. В результате этого сын становится вынужденным вступить на путь если не гомосексуализма, то, во всяком случае, на путь несвойственных ему модификаций своего выбора. Например, он женится на девушке, которая явно не может равняться с его матерью и, таким образом, не может с ней конкурировать, или же он оказывается во власти жены с деспотичным и заносчивым характером, которая в известной степени должна оторвать его от матери. Если инстинкт не искалечен, то выбор партнера может остаться нез ависимым от этих влияний, и все же последние рано или поздно дадут о себе знать в виде разного рода препятствий. С точки зрения сохранения вида более или менее инстинктивный выбор является, пожалуй, наилучшим, хотя с психологической точки зрения он не всегда удачен, поскольку между чисто инстинктивной и индивидуально дифференцированной личностью зачастую имеется необычайно огромная дистанция. Хотя благодаря такому инстинктивному выбору и может быть улучшена или обновлена «порода», но это достигается ценой разрушения индивидуального счастья. (Разумеется, понятие «инстинкт» представляет собой не что иное, как совокупное обозначение всех возможных органических и душевных факторов, природа которых большей частью нам неизвестна.)
Если рассуждать об индивиде лишь как об инструменте сохранения вида, то чисто инстинктивный выбор партнера будет, пожалуй, наилучшим. Но так как его основы являются неосознанными, то на нем могут основываться только особого рода безличные отношения, которые мы можем наблюдать у первобытных народов. Если мы там вообще вправе говорить об «отношениях», то это будут лишь бледные, отдаленные отношения, имеющие явно выраженную безличную природу, полностью регулируемые установленными обычаями и предрассудками, образец для любого конвенционального брака.
До тех пор пока рассудок, хитрость или так называемая заботливая любовь родителей не устроили брак детей и пока у детей первобытный инстинкт не искалечен ни неправильным воспитанием, ни скрытым влиянием нагроможденных и запущенных родительских комплексов, выбор партнера обычно осуществляется на основании бессознательных, инстинктивных мотиваций. Бессознательность приводит к неразличимости, бессознательной тождественности. Практическим следствием здесь является то, что один человек предполагает у другого наличие такой же психологической структуры, что и у себя самого. Нормальная сексуальность, как общее и, по-видимому, одинаково направленное переживание, усиливает чувство единства и тождественности. Это состояние характеризуется полной гармонией и превозносится как огромное счастье («Одно сердце и одна душа»), пожалуй, по праву, ведь возвращение к тому первоначальному состоянию бессознательности, к бессознательному единству — это как бы возвращение в детство (отсюда детские жесты всех влюбленных), более того, это как бы возвращение в утробу матери, в таинственное бессознательное море творческого изобилия. Это даже подлинное переживание божественного, которое нельзя отрицать и сверхсила которого стирает и поглощает все индивидуальное. Это самое настоящее причастие к жизни и безличной судьбе. Рушится само себя сохраняющее своеволие, женщина становится матерью, мужчина — отцом, и таким образом оба лишаются свободы и становятся инструментами продолжающейся жизни.
Отношения остаются в пределах границ биологической инстинктивной цели, сохранения вида. Поскольку эта цель имеет коллективную природу, то, соответственно, и психологическое отношение супругов друг к другу тоже имеет, в сущности, ту же коллективную природу; поэтому в психологическом смысле его нельзя рассматривать в качестве индивидуального отношения. О таковом мы сможем говорить, только познав природу бессознательных мотиваций и в значительной степени уничтожив изначальную тождественность. Брак редко, вернее сказать, вообще никогда не развивается гладко и без кризисов индивидуальных отношений. Становления сознания без боли не бывает.
Путей, которые ведут к становлению сознания, много, но все они подчиняются определенным законам. Как правило, изменение начинается с наступлением второй половины жизни. Середина жизни представляет собой время высочайшей психологической важности. Ребенок начинает свою психологическую жизнь в чрезвычайной тесноте, в сфере влияния матери и семьи. По мере созревания горизонт и сфера собственного влияния расширяются. Надежда и намерение нацелены на расширение сферы своей власти и владений, желание во все большем объеме распространяется на окружающий мир. Воля индивида все более и более идентифицируется с природными целями бессознательных мотиваций. Таким образом, человек, так сказать, вдыхает в вещи свою жизнь, пока они в конце концов не начинают жить и умножаться сами по себе и незаметно его не перерастают. Матерей превосходят их дети, мужчин — их творения. И то, что раньше вступало в жизнь с трудом, возможно, ценою огромных усилий, остановить теперь невозможно. Сначала было увлечение, затем оно стало обязанностью, и, наконец, оно становится невыносимым бременем, вампиром, вобравшим в себя жизнь своего создателя. Середина жизни является моментом величайшего расцвета, когда человек по-прежнему занимается своим делом с большой энергией и желанием. Но в этот момент уже зарождается вечер, начинается вторая половина жизни. Увлечение меняет свое лицо и теперь превращается в обязанность, желание неумолимо становится долгом, а повороты пути, которые раньше были неожиданными и представляли собой открытия, делаются привычными. Вино перебродило и начинает светлеть. Если все благополучно, проявляются консервативные наклонности. Вместо того чтобы смотреть вперед, человек часто непроизвольно оглядывается назад и начинает задумываться о том, как до сих пор складывалась его жизнь. Он пытается отыскать свои истинные мотивации и совершает здесь открытия. Критическое рассмотрение самого себя и своей судьбы позволяет ему познать собственное своеобразие. Но это познание дается ему не сразу. Оно достигается только ценой сильнейших потрясе ний.
Поскольку цели второй половины жизни иные, чем первой, то вследствие слишком продолжительного застревания на юношеской установке появляется рассогласование воли. Сознание стремится вперед, так сказать, повинуясь своей собственной деятельности; бессознательное же сдерживает это стремление, потому что для дальнейшего распространения уже нет энергии и внутреннего желания. Этот разлад с самим собой вызывает чувство неудовлетворенности, а поскольку его внутренний источник не осознается, то причины, как правило, проецируются на партнера. В результате создается критическая атмосфера, непременное предусловие для становления сознания. Правда, такое состояние возникает у супругов, как правило, не одновременно. Так, вполне возможно, что даже наилучший брак не настолько стирает индивидуальные различия, чтобы состояния супругов стали абсолютно идентичными. Обычно один из них находит себя в браке быстрее, чем другой. Один, основываясь на позитивном отношении к родителям, практически не будет испытывать трудностей в приспособлении к партнеру, другому же, наоборот, будет мешать глубинная бессознательная связь с родителями. Поэтому он достигнет полного приспособления лишь спустя некоторое время, а из-за того, что такое приспособление далось ему тяжелее, оно и удерживаться будет, пожалуй, более долго.
Различия в темпе приспособления, с одной стороны, и в объеме духовного развития личности, с другой, являются моментами, создающими типичное затруднение, которое в критический момент проявляет свою действенность. Мне бы не хотелось, чтобы создалось впечатление, что под большим «духовным объемом личности» я всегда подразумеваю чрезвычайно богатую или широкую натуру. Это совершенно не так. Скорее я понимаю под этим определенную сложность духовной натуры, сравнимую с камнем со многими гранями в отличие от простого куба. Это многосторонние и, как правило, проблематические натуры, обремененные в той или иной мере трудно совместимыми врожденными психическими единицами. Приспособление к таким натурам или же их приспособление к более простым личностям всегда сложно. Такие люди с диссоциированным, так сказать, предрасположением обладают, как правило, способностью отщеплять на длительное время несовместимые черты характера и благодаря этому казаться простыми, или же их «многосторонность», их переливающийся характер может иметь совершенно особую привлекательность. В таких несколько запутанных натурах другой человек может легко потеряться, то есть он находит в них такое обилие возможностей для переживаний, что их вполне хватает, чтобы целиком поглотить все его интересы; правда, не всегда это принимает желательные формы, поскольку зачастую его занятие состоит в том, чтобы любыми доступными способами выведать всю их подноготную. Как бы то ни было, благодаря этому имеется столько возможностей для переживаний, что более простая личность оказывается ими окружена и даже попадает в их плен; она как бы становится поглощенной более сложной личностью, кроме нее она ничего не видит. Жена, которая духовно целиком поглощена своим мужем, и муж, полностью эмоционально поглощенный своей женой, — это вполне обычное явление. Эту проблему можно было бы назвать проблемой поглощенного и поглощающего.
Поглощенный, по сути, находится целиком внутри брака. Он безраздельно обращен к другому, для него вовне не существует никаких серьезных обязанностей и никаких связывающих интересов. Неприятной стороной этого в остальном «идеального» состояния является вызывающая беспокойство зависимость от недостаточно предсказуемой, а потому не совсем понятной или не вполне надежной личности. Преимуществом же является собственная цельность — фактор, который с точки зрения душевной экономики нельзя недооценивать!
Поглощающий, тот, кто в соответствии со своим несколько диссоциированным предрасположением испытывает особую потребность обрести в своей безраздельной любви к другому единство с самим собой, уступает в этом дающемся ему с трудом стремлении более простой личности. Пытаясь найти в другом все те тонкости и сложности, которые должны быть противоположностью и дополнением его собственных граней, он разрушает простоту другого. Поскольку простота в обычных условиях является преимуществом по сравнению со сложностью, то вскоре ему приходится отказаться от попытки сделать простую натуру тоньше и вызвать проблематические реакции. Кроме того, другой человек, тот, кто в соответствии со своей простой натурой ищет в первом простые ответы, сам «констеллирует» (выражаясь техническим языком) в нем сложности как раз тем, что ожидает простые ответы у человека сложного. Тот nolens volens вынужден отступить перед убедительной силой простого. Духовное (процесс сознания в целом) означает для людей склонность во всех случаях оказывать предпочтение простому, даже если оно совершенно неверно. Если же оно оказывается хотя бы наполовину правдой, то человек оказывается как бы в его власти. Простая натура действует на сложную словно маленькая комната, не предоставляющая ему большого пространства. Сложная натура, напротив, предоставляет простому человеку слишком большое помещение с огромным пространством, так что тот никогда не знает, где он, собственно говоря, находится.
Таким образом, совершенно естественно происходит, что более сложный человек содержит в себе более простого. Но он не может содержаться в последнем, он окружает его, не будучи сам окруженным. А так как он, пожалуй, имеет еще большую потребность быть окруженным, чем последний, то он чувствует себя вне брака и поэтому в зависимости от обстоятельств играет противоречивую роль. Чем больше фиксируется поглощенный, тем более вытесненным чувствует себя поглощающий. Благодаря фиксации первый проникает вовнутрь, и чем глубже он туда проник, тем меньше способен на то же последний. Поэтому поглощающий всегда как бы «наблюдает из окна», сначала, правда, бессознательно. Но когда он достигает середины жизни, в нем пробуждается страстное желание обрести то единство и цельность, которые в соответствии с его диссоциированной натурой ему особенно необходимы, и тогда с ним обычно происходят вещи, приводящие его к конфликту с сознанием. Он осознает, что ищет дополнение — «поглощенность» и цельность, которых ему всегда недоставало. Для поглощенного это событие означает прежде всего подтверждение всегда болезненно переживаемой неопределенности; он обнаруживает, что в комнатах, которые вроде бы принадлежали ему, живут еще и другие, нежеланные гости. У него исчезает надежда на определенность, и если ему не удается ценою отчаянных усилий, насильственным путем поставить на колени другого и заставить его признать и убедиться, что его стремление к единству является всего лишь детской и болезненной фантазией, то это разочарование вынуждает его вернуться к самому себе. Если этот акт насилия ему не удается, то смирение со своей участью приносит ему большое благо, то есть знание того, что ту определенность, которую он постоянно искал в других, можно найти в себе самом. Тем самым он обретает самого себя и вместе с тем обнаруживает в своей простой натуре все те сложности, которые тщетно в нем искал поглощающий.
Если поглощающий не будет сломлен при виде того, что можно назвать ошибкой брака, а поверит во внутреннее право своего стремления к единству, то прежде всего он справится с раздробленностью. Диссоциация исцеляется не путем отщепления, а посредством разрыва. Все силы, стремящиеся к единству, все здоровое желание обрести самого себя восстают против разрыва, и благодаря этому человек осознает возможность внутреннего объединения, которое он прежде искал вовне. Он обнаруживает как свое достояние цельность в самом себе.
Это то, что чрезвычайно часто случается к середине жизни; и таким образом удивительная природа человека добивается того перехода из первой половины жизни во вторую, превращения из состояния, где человек является лишь инструментом своей инстинктивной природы, в другое состояние, когда он уже является самим собой, а не инструментом — добивается превращения природы в культуру, инстинкта — в дух.
Собственно говоря, нужно остерегаться прерывания этого неизбежного развития путем морального насилия, ибо создание духовной установки за счет отщепления и подавления влечений подделка. Нет ничего более отвратительного, чем втайне сексуализированная духовность; она так же нечистоплотна, как и переоцененная чувственность. Однако такой переход — путь долгий, и большинство на этом пути застревает. Если бы все это душевное развитие в браке и посредством брака оставалось в бессознательном, как это имеет место у первобытных людей, то такие изменения совершались бы без излишних трений и более полно. Среди так называемых первобытных людей встречаются духовные личности, перед которыми можно испытывать благоговение, как перед совершенно зрелыми произведениями безмятежного предопределения. Я говорю здесь, опираясь на собственный опыт. Но где среди современных европейцев можно найти такие неискалеченные моральным насилием фигуры? Мы по-прежнему во многом варвары и поэтому верим в аскетизм и его противоположность. Однако колесо истории нельзя повернуть вспять. Мы можем стремиться только вперед в направлении той установки, которая позволит нам жить так, как того, собственно, желает ненарушенное предопределение первобытного человека. Только при этом условии мы будем способны не извращать дух в чувственность, а чувственность в дух; должно жить и то и другое, потому что существование одного зависит от существования другого.
Эта изображенная здесь вкратце метаморфоза является важным содержанием психологического отношения в браке. Можно было бы долго говорить об иллюзиях, служащих целям природы и влекущих за собой характерные для середины жизни изменения. Свойственная первой половине жизни гармония брака (если такое взаимоприспособление вообще когда-либо достигается) основывается, по сути (как это затем проявляется в критической фазе), на проекции определенных типических образов.
Каждый мужчина с давних времен носит в себе образ женщины, образ не данной конкретной женщины, а некоторой женщины. В сущности, этот образ является бессознательной, восходящей к древности и запечатленной в живой системе наследственной массой, «типом» («архетипом») всех переживаний многих поколений предков, связанных с женским существом, сгустком всех впечатлений о женщине, врожденной психической системой адаптации. Если бы женщин не было, то, основываясь на этом бессознательном образе, всегда можно было бы указать, какими душевными свойствами должна была бы обладать женщина. То же самое касается и женщин; они тоже имеют врожденный образ мужчины. Опыт показывает, что точнее надо говорить — образ мужчин, тогда как у мужчины это, скорее, образ одной женщины. Поскольку этот образ является бессознательным, он всегда бессознательно проецируется на фигуру любимого человека и является одной из главных причин ее страстной привлекательности. Я назвал такой образ Анимой и поэтому нахожу весьма интересным схоластический вопрос «Habet mulier animam?» — считая его корректным до тех пор, пока не появятся веские основания, чтобы в нем усомниться. Женщина имеет не Аниму, а Анимуса. Анима носит эротически-эмоциональный характер, Анимус — «рассуждающий», поэтому большая часть того, что мужчины могут сказать о женской эротике и об эмоциональной жизни женщины в целом, основывается на проекции их собственной Анимы и потому является ложным. Удивительные предположения и фантазии женщин относительно мужчин основываются на деятельности Анимуса, который неисчерпаем в создании нелогичных суждений и ложных каузальностей.
Анима, так же как и Анимус, характеризуется необычайной многосторонностью. В браке поглощенный всегда проецирует этот образ на поглощающего, тогда как последнему удается спроецировать соответствующий образ на партнера лишь частично. Чем тот однозначнее и проще, тем меньше удается проекция. В такой ситуации этот в высшей степени завораживающий образ повисает в воздухе и, так сказать, ожидает того, чтобы заполниться реальным человеком. Есть несколько типов женщин, словно природой созданных для того, чтобы вместить в себя проекции Анимы. Пожалуй, можно говорить чуть ли не об определенном типе. Это непременно так называемый характер «сфинкса» — двойственность или многозначность; не шаткая неопределенность, в которую ничего нельзя вложить, а неопределенность многообещающая, с многоречивым безмолвием Моны Лизы — старой и юной, матери и дочери, вряд ли непорочной, с детской и обезоруживающей мужчин наивной смышленостью. Не всякий по-настоящему умный мужчина может быть Анимусом, ибо у него скорее должны быть хорошие слова, чем хорошие идеи, не совсем ясные слова, в которые можно вложить еще много невысказанного. Он должен быть даже несколько непонятным, или, по крайней мере, ему нужно каким-то образом находиться в противоречии с окружающим его миром, тем самым привнося идею самопожертвования. Он должен быть неоднозначным героем, одной из возможностей, при этом, наверное, уже не раз проекция Анимуса намного раньше, чем медлительный разум так называемого среднего интеллигентного человека, находила действительного героя.
Для мужчины, так же как и для женщины, если они являются поглощающими, заполнение данного образа означает чреватое последствиями событие, потому что здесь появляется возможность благодаря соответствующему многообразию найти ответ на собственную сложность. Здесь как бы раскрываются широкие просторы, в которых можно почувствовать себя окруженным и поглощенным. Я категорически говорю «как бы», потому что здесь имеются две возможности. Подобно тому как проекция Анимуса у женщины фактически придает значение одному незнакомому мужчине из всей массы, более того, она даже может помочь ему моральной поддержкой в его собственном определении, так и мужчина может пробудиться благодаря проекции Анимы, «femme inspiratrice». Но, пожалуй, более часто это является иллюзией с деструктивными последствиями, неудачей, потому что недостаточно крепкой оказывается вера. Я должен сказать пессимистам, что в этих душевных первообразах заложены чрезвычайно позитивные ценности; и наоборот, я должен предостеречь оптимистов от ослепляющего фантазирования и от возможности самых нелепых и ложных путей.
Эту проекцию нельзя понимать как некое индивидуальное и сознательное отношение. Напротив, она создает принудительную зависимость на основе бессознательных мотивов, но мотивов иных по сравнению с биологическими. «She» Райдера Хаггарда довольно точно показывает, какой удивительный мир представлений лежит в основе проекции Анимы. В сущности, это духовные содержания зачастую в эротическом оформлении, — очевидные части первобытного мифологического склада ума, состоящего из архетипов, которые в совокупности составляют так называемое коллективное бессознательное. Поэтому такое отношение по своей сути является коллективным, а не индивидуальным. (Бенуа, который создал в «Atlantide» фигуру фантазии, вплоть до мельчайших подробностей совпадающую с «She», обвиняет Райдера Хаггарда в плагиате.)
Как только у одного из супругов осуществляется такая проекция, на место коллективного биологического отношения вступает коллективное духовное, вызывая тем самым вышеописанный разрыв поглощающего. Если тому удается все это выдержать и он в результате обретет самого себя, то это происходит именно благодаря конфликту. В данном случае небезопасная сама по себе проекция способствовала его переходу от коллективного отношения к индивидуальному. Это равносильно полному осознанию отношений в браке. Поскольку целью настоящей статьи является обсуждение психологии брака, то психология проективных отношений из нашего рассмотрения выпадает. Здесь я удовлетворюсь лишь упоминанием этого факта.
Пожалуй, вряд ли можно вести речь о психологическом отношении в браке, не упомянув, по крайней мере мельком, о характере критического перехода и не указав на опасность недоразумений. Как известно, с психологической точки зрения нельзя понять ничего, что не было пережито на собственном опыте. Однако этот факт никому не мешает быть убежденным, что его суждение является единственно правильным и компетентным. Этот удивительный факт является следствием неизбежной переоценки соответствующего содержания сознания. (Без такой концентрации на нем внимания оно и не могло бы быть осознанным.) Поэтому и получается, что любой возраст, так же как и любая ступень психологического развития, имеет собственную психологическую истину, так сказать, свою программную правду. Существуют даже такие ступени, которых достигают лишь совсем немногие, проблема расы, семьи, воспитания, одаренности и увлечений.
Природа аристократична. Нормальный человек — это фикция, хотя и есть определенные имеющие всеобщий характер закономерности. Душевная жизнь представляет собой развитие, которое может прекратиться уже на самых нижних ступенях. Это подобно тому, как если бы каждый индивид обладал специфическим весом, в соответствии с которым он поднимался бы или опускался на ту ступень, где он достигает своих пределов. Аналогично обстоит дело с его идеями и убеждениями.
Поэтому неудивительно, что большинство браков с биологическим предопределением достигает своих высших психологических границ без ущерба для духовного и морального здоровья. Относительно немногие оказываются в состоянии глубокого разногласия с самим собой. Там, где велика внешняя необходимость, конфликт не может достичь драматического напряжения из-за недостатка энергии. Однако пропорционально социальной стабильности возрастает психологическая нестабильность, сначала бессознательная, вызывающая в подобных случаях неврозы; затем осознанная, которая вызывает тогда размолвки, ссоры, разводы и прочие «ошибки брака». На более высокой ступени познаются новые психологические возможности развития, которые затрагивают религиозную сферу, где критическое суждение заканчивается.
На всех этих ступенях может наступить продолжительный застой с полным неведением того, что могло бы произойти на следующей ступени развития. Как правило, даже доступы к ближайшей ступени забаррикадированы сильнейшими предрассудками и суеверным страхом, что, несомненно, является в высшей степени целесообразным, поскольку человек, который волею судеб вынужден жить на слишком высокой для него ступени, становится вредным глупцом.
Природа не только аристократична, она еще и эзотерична. Однако ни один разумный человек не станет из-за этого скрытным, ибо он слишком хорошо знает, что тайна душевного развития и так не может быть выдана, хотя бы потому, что развитие является вопросом способностей каждого отдельного человека.

Книга. Биркхойзер-Оэри С. — Мать. Архетипический образ в волшебной сказке

В этой книге глубинный смысл сказочных образов раскрывается методами юнгианской психологии. Автор сопоставляет бессознательные психические процессы с динамикой мифологических и сказочных образов, проясняя многое из того, что прежде было недоступно нашему сознанию. Темы сказок универсальны, а сказочный язык насыщен символами, типичными для бессознательного, поэтому анализ сказок – это один из подходов к работе с архетипическими идеями и персонажами коллективного бессознательного.
Книга предназначена для психологов, психотерапевтов и широкого круга читателей.
Оглавление
1. Введение
2. Архетип матери
3. Ужасная мать
4. Ревнивая мачеха
5. Превращения в животных
6. Огненная мать
7. Колдунья-тюремщица
8. Безразличная мать
9. Яд ужасной матери
10. Мать как судьба
11. Животворная Природа-Мать
12. Исцеляющая Природа-Мать
13. Самообновляющаяся мать
14. Трансформирующая мать
15. Великая Мать в наше время

СКАЧАТЬ КНИГУ

 

 

Книга. Винер Дж., Майзен Р., Дакхэм Дж. — Супервизия супервизора. Практика в поиске теории.

Данная книга излагает новейший опыт супервизионного процесса, накопленный британской школой юнгианского анализа. Авторы книги являются опытными аналитиками юнгианского направления, имеющими разные взгляды, но объединенными общим стремлением глубже понять природу супервизии. В последние годы понятия «супервизия», «супервизор» стали обычными и для российской психотерапевтической практики. Прохождение супервизионной подготовки является важнейшей частью современного обучения.
Книга будет интересна не только супервизорам и практикантам-аналитикам, но и тем, кто только собирается ими стать.
Содержание
ПРЕДИСЛОВИЕ РЕДАКТОРА РУССКОГО ИЗДАНИЯ. Б. Зеленский
Введение: Размышления по поводу супервизии Дж. Винер, Р. Мешен, Дж. Дакхэм
ОТНОШЕНИЯ В СУПЕРВИЗИИ
1. Индивидуирующий супервизор. Р. Маглашан
2. Размышления о взаимоотношениях терапевта и супервизора. Дж. Найт
3. Эмпатия при контрпереносе. Дж. Астор
Часть II ОРГАНИЗАЦИЯ ПРОЦЕССА СУПЕРВИЗИИ
4. Супервизия работы с детьми. Э. Урбан
5. Супервизия в аналитическом обучении. Б. Уортон
6. Супервизирование в учреждениях. К. Краутер
7. Супервизия в группах. В Г. Фуллер
Часть III
ПРОБЛЕМЫ В ПРАКТИЧЕСКОЙ РАБОТЕ
СУПЕРВИЗОРА
8. Проблемы и вопросы этики в супервизии. 3. Мартин
9. Границы в СУПЕРВИЗИИ. X. Джи
10. Суп ер визирование эротического переноса и контрпереноса. Дж. Шаверен
Часть IV
ОСНОВНЫЕ ПОЛОЖЕНИЯ
ТЕОРИИ СУПЕРВИЗИИ
11. Путешествие по лабиринту: Развивающий подход к супервизии. К. Перри
12. Обучение супервизии. Э. Шерер
13. Основы ТЕОРИИ СУПЕРВИЗИИ Р. Майзен,Дж. Винер, Дж. Даххэм
Сведения ОБ АВТОРАХ

СКАЧАТЬ КНИГУ