биография

Биография Эрнест Джонс “Фрейд. Дальнейшее развитие и удары судьбы (1921–1925)”

В противоположность предсказаниям Фрейда в годы войны, его работа и его имя становятся к началу 20-х годов более известными, чем когда-либо ранее. Его книги энергично искали желающие их приобрести, они переводились на различные языки. Из Франции пришла просьба от Андре Жида, одного из директоров «Nouvelle Revue Frangise», о разрешении на публикацию его работ. В Германии основывались новые общества — в Дрездене, Лейпциге и Мюнхене. Британская ассоциация прогресса науки решила основать филиал по психологии и пригласила Фрейда на торжественное открытие, но он отказался.
В профессиональном плане он был очень занят. С этого времени он ограничил количество пациентов, так как имел много учеников, в основном из Америки и Англии, которые хотели изучать его технику. В июле он сказал, что обещал анализировать вдвое больше людей, чем в действительности сможет взять по возобновлении работы в октябре. В результате он принимал десять человек.
В начале года «Verlag» опубликовал книгу Гродцека «Der Seelensucher» («Искатель души»). Это была пикантная книга, с рядом непристойных мест. Несколько аналитиков, в особенности Пфистер, считали, что это не тот тип книги, который годится для открытой публикации научным издательством, а швейцарское общество провело митинг протеста. Фрейд нашел эту книгу очень занятной, единственное, что он сказал в ответ на негодующие письма, которые продолжали в большом количестве приходить из Швейцарии, было: «Я энергично защищаю Гроддека от вашей порядочности. Что бы вы сказали, если бы являлись современниками Рабле?»
3 апреля родился третий внук Фрейда, Антон Вальтер, сын Мартина Фрейда, а 31 июля — еще один внук, Стефан Габриэль, первый сын Эрнста Фрейда. Фрейд жаловался, что у него четыре внука, но ни одной внучки.
Примерно к 65 годам постоянные жалобы Фрейда на старение приняли неожиданный оборот:

   13 марта этого года я внезапно сделал шаг к настоящей старости. Начиная с этого времени мысль о смерти не оставляет меня, и иногда у меня создается впечатление, что семь моих внутренних органов борются за честь привести мою жизнь к концу. Для этого не было какого-либо подходящего повода, кроме того, что Оливер распрощался с нами, уезжая в Румынию. Все же я не поддался этой ипохондрии и смотрю на нее абсолютно спокойно, что более похоже на мой способ рассуждений в книге «По ту сторону принципа удовольствия».

15 июля Фрейд отправился в Бад-Гастейн, как обычно, на виллу Вассинг, со своей свояченицей Минной, которая также нуждалась в курсе лечения. Тем временем его жена и дочь отдыхали в Аусзее, в Зальцкаммергуте. 14 августа они встретились в Зеефельде, деревне, расположенной на высоте примерно 4000 футов в Северном Тироле, рядом с баварской границей. Фрейд все еще жаловался на сердцебиение и другие сердечные симптомы, но горный воздух вскоре принес ему облегчение; это было идеальное место, где он мог бродить часами.
Здесь у Фрейда было несколько посетителей. Дважды приезжал его проведать Ван Эмден, который находился в Зальцбурге, Ференци провел с ним день. Самым важным стало посещение Брилла, которого он не видел с войны, во время которой было почти невозможно получить от него хотя бы одно письмо. В конце января он послал Бриллу решительное письмо, которое было равносильно ультиматуму; Фрейд угрожал порвать с ним все отношения и отнять все права на дальнейший перевод. Однако прошло шесть месяцев, прежде чем пришел ответ даже на такое письмо Фрейда. Фрейд сердился все больше и больше и начал считать этот случай безнадежным: «Брилл ведет себя позорно. С ним придется прекратить отношения». Затем, наконец, Брилл сделал разумный поступок, к которому я побуждал его в течение некоторого времени, и приехал в Европу, чтобы переговорить обо всем с Фрейдом. Как и следовало ожидать, результат оказался в высшей степени удовлетворительным: «Брилл провел со мной последние несколько дней. С ним все в порядке, он целиком согласен нам помогать, абсолютно надежен, сознался в своих невротических ошибках. Это большое достижение».
Фрейд отправился из Зеефельда в Берлин 14 сентября, а оттуда в Гамбург, чтобы повидать двух своих внуков. Все члены комитета встретили Фрейда в Берлине 20 сентября и вместе поехали до Гильдесхейма. Мы планировали совершить совместное десятидневное турне в район Гарца. Нашим гидом стал Абрахам, который хорошо знал это место. Сначала наша группа остановилась в Гильдесхейме, а затем в очаровательном старом городе Госларе. Отсюда мы взобрались на вершину Брокена, место, представляющее для меня особый интерес, которое связывают с колдуньями, и даже мельком видели знаменитый призрак Брокена. Каждый день мы совершали пешие походы, и всех нас поразили быстрота и неутомимость Фрейда в этих походах.
Это была одна из редких возможностей, когда весь Комитет мог собраться вместе, и единственный случай, когда все мы отдыхали совместно с Фрейдом. Поэтому данное турне стало важным событием. В конце путешествия Фрейд сказал нам: «Мы пережили несколько совместных приключений, а это всегда связывает мужчин». Однако последнее из них было омрачено тем, что все мы сильно простудились. Фрейд чувствовал себя особенно плохо, но уверял меня, что эта простуда на него не повлияет: «Это лишь внешнее».
В эти дни у нас, конечно, было достаточно времени для широкого обсуждения различных научных тем, представляющих общий интерес. Фрейд прочитал нам две свои работы, которые специально написал для данного события, единственный раз в жизни, когда он так поступил. Одна из этих работ была посвящена проблеме телепатии. Он начал писать ее в конце июля и закончил в течение трех недель. Вторая работа более широко известна. В прошлый январь Фрейд сообщил нам о том, что внезапно глубоко осознал, «как будто прорубил скалу», механизм паранойяльной ревности. Это пришло к нему в результате изучения одного американского пациента, которого ранее к нему направил я, его первого иностранного пациента со времени войны.
После этого турне Фрейд 29 сентября возвратился в Вену, и прошло совсем немного времени, как он начал «мечтать о Гильдесхейме и Ширке как о далеком сне».
В декабре Фрейд был избран почетным членом Датского общества психиатров и неврологов, чему он обрадовался тем более, что его кандидатура была одобрена профессором Винклером, который ранее часто выступал против психоанализа. Это был первый случай, когда Фрейду оказывали почести подобным образом, и данное событие ознаменовало собой начало перемен в оценке его профессиональной деятельности. Начиная с этого времени стало обычным признавать, что кое-что из его трудов, несмотря на многие предполагаемые «ошибки», имеет выдающееся значение и что сам Фрейд является научной знаменитостью.
1922 год начался с визита в Вену нескольких членов Комитета. В то время там находилось много американских и английских студентов, изучавших психоанализ с Фрейдом, и он хотел, чтобы знания, получаемые ими в процессе собственной аналитической практики, были расширены прослушиванием нескольких лекций венских аналитиков по теоретическим аспектам психоанализа. Тогда по просьбе этих студентов в первую неделю января в Вену приехали Абрахам, Ференци, Рохейм и Захс и прочитали каждый по две лекции. Этот план оказался очень успешным.
В это время имя Фрейда все чаще стало упоминаться в Лондоне. В январе его фотография появилась в светском еженедельнике «Сфера». Но издателям приходилось остерегаться полиции. «Кегэн Пол энд Кампэни», которую преследовали судебным порядком за публикацию его якобы непристойной автобиографии — а в те дни сексуальность и психоанализ были равнозначными понятиями, — приняла решение продавать опубликованную ими работу Фрейда «Леонардо» только представителям медицинской профессии, так что художественная общественность была сохранена от порчи.
Но Фрейд находил свою возрастающую популярность лишь бременем. «Извините, что я не ответил на Ваше предпоследнее письмо. Иногда моя рука устает. У меня столь много деловой корреспонденции, на которую надо отвечать, то предупреждая пациентов, чтобы они не приезжали, так как у меня нет времени на их лечение, то отказываясь от лестных предложений написать статью на какую-либо тему для того или иного журнала. Это теневые стороны популярности. Она доставляет мало радости». Сравнивая свое положение с тем временем, когда он впервые встретил Эйтингона, Фрейд писал: «За эти пятнадцать лет мое положение существенно изменилось. Мои материальные заботы облегчились, но гам по поводу популярности со всех сторон я нахожу отвратительным и вовлечен в предприятия, которые крадут время и энергию у спокойной научной работы». На той же неделе он написал Ференци:

   Естественно, мне льстит, когда Вы с энтузиазмом пишете, как в последнем письме, о моей энергичности и активности, но когда я обращаюсь к принципу реальности, то знаю, что это не так, и меня это не удивляет. Моя способность интересоваться чем-либо так скоро истощается, говоря другими словами, она с такой готовностью отворачивается от настоящего в другие направления. Что-то во мне восстает против принуждения продолжать зарабатывать деньги, которых никогда не достаточно, и разрабатывать те же психологические схемы, которые в течение тридцати лет с честью поддерживали меня перед лицом моего презрения к людям и отвратительному миру. Во мне пробуждаются странные тайные желания — вероятно, унаследованные от моих предков, — отправиться на Восток и в район Средиземноморья и вести совершенно иную жизнь: желаниям позднего детства, которые не согласуются с реальностью, никогда не суждено осуществиться, как если бы реальность намекала на ослабление связи индивида с нею. Вместо всего этого — мы встретимся на земле трезвого Берлина.

Лондонский университет, совместно с Еврейским историческим обществом, организовал серии лекций о пяти еврейских философах: Филоне, Маймониде, Спинозе, Фрейде и Эйнштейне. Лекцию о Фрейде составил (при моей помощи) Израиль Левине. В следующем году Левине опубликовал книгу, озаглавленную «Бессознательное», он стал первым философом, который полностью понял концепции Фрейда. Когда Фрейд читал эту книгу, он написал мне: «Кто такой Израиль Левине? Я никогда еще не получал столь большого удовольствия от прочтения какой-либо книги, посвященной психоанализу, как от его книги „Бессознательное“. Если он философ, то это редкое явление. Я хочу лучше знать этого человека».
Начиная с 1906 года Фрейд время от времени переписывался со знаменитым писателем Артуром Шницлером. Довольно странно, что они никогда не встретились, хотя вращались в схожих кругах, и Фрейд был хорошо знаком с братом Шницлера, видным хирургом. Артур Шницлер в те дни, когда он сам занимался медициной, рецензировал перевод Фрейда работы Шарко «Legons du Mardi» в 1893 году. Несмотря на свою замечательную психологическую интуицию, а также свое восхищение работами Фрейда, с которыми он давно уже был знаком, Шницлер никогда не соглашался с основными заключениями Фрейда. Он много спорил на их счет с Райком, Альфредом фон Винтерштейном, со мною и другими аналитиками, но не мог преодолеть свои возражения относительно идей инцеста и детской сексуальности.

В этом году в Нью-Йорке было много шума в связи с инцидентом, случившимся с Фринком. Фринк обучался у Фрейда с марта 1920 года по июнь 1921 года, и Фрейд всегда отзывался самым лучшим образом о его уме и возможностях. Теперь Фринк влюбился в одну из своих пациенток, они оба были несчастливы в браке, и предложил ей добиться развода и пожениться. Муж этой пациентки был в ярости и угрожал скандалом, который разрушит карьеру Фринка. После возвращения из Европы Фринк не приобрел большой известности, и многие видные аналитики, среди которых были Брилл и Смит Эли Джелифф, очень серьезно отнеслись к создавшейся ситуации. На деле Фрейд одобрил тот шаг, который Фринк намеревался осуществить; то, что он влюбился, являлось ошибкой, но теперь приходилось с этим согласиться. В Нью-Йорке распространялись самые дикие слухи, один из которых заключался в том, что Фрейд сам предполагал жениться на этой леди! Конец всего этого наступил, когда ее муж умер в критический момент.
Анну Фрейд, которая прочитала 31 мая перед Венским обществом свой доклад «Фантазии и грезы истязаний», избрали членом этого общества 13 июня 1922 года, к радости ее отца.
Как упоминалось ранее, вначале Фрейд был равнодушен к идее создания психоаналитической клиники в Вене. Тем не менее другие венские аналитики, особенно Хичманн, Хелен Дойч и Пауль Федерн, настаивали на этом, и в июне 1921 года Министерство образования предложило им помещение в военном госпитале. Наконец, после преодоления многих трудностей и препятствий, клиника под названием «Амбулатория» была открыта на Пеликангассе 22 мая 1922 года, директором ее стал Хичманн. В ней имелась большая комната, в которой впоследствии проводились собрания общества. Однако после шести месяцев работы муниципальные медицинские власти внезапно потребовали, чтобы эта клиника была закрыта, и прошло еще три месяца переговоров, прежде чем ее разрешили открыть вновь.
Во время летнего отдыха Фрейд получил известие о смерти своей двадцатитрехлетней племянницы Цецилии, которую он особенно сильно любил. Обнаружив, что беременна, она приняла чрезмерно большую дозу веронала; она умерла от воспаления легких 18 августа. Цецилия была последним ребенком любимой сестры Фрейда Розы, единственный сын которой был убит на войне. Фрейд был глубоко потрясен этой трагедией.
В августе этого года Ференци находился вместе с Ранком в Зеефельде, и Абрахам с Захсом навестили их там. Именно во время этой встречи было принято довольно запоздалое решение членам Комитета обращаться друг к другу на ты и по имени, укрепляя таким образом свою близость. Это решение определенно избавило нас от большого неудобства, так как до этого члены Комитета обращались друг к другу по-разному. Так, например, я имел обыкновение обращаться к Ференци, Ранку и Захсу на ты, но не к Абрахаму и Эйтингону. Фрейд обращался ко всем нам с более формальным Sie (Вы). Единственными лицами вне круга его семьи, которые, как мне известно, обращались к нему на ты, были психиатр профессор Юлиус Вагнер-Яурегг и археолог профессор Лоури, оба они являлись друзьями его студенческих лет. Другие его старые друзья, такие, как профессор Кёнигштейн, Розенберг и братья Рай, также обращались к нему подобным образом, но довольно любопытно, что Йозеф Брейер сохранил более старый способ обращения, а именно: Verehrter Herr Professor. Как я знаю, обращались к Фрейду по имени и без каких-либо титулов только знаменитая французская женщина-декламатор и семейный друг Иветта Жильбер, американский посол У.С. Буллит и английский новеллист Г. Д. Уэллс. Фрейд, естественно, обращался к членам Комитета по фамилиям, как в разговоре, так и в письмах, за исключением его писем к Эйтингону после июля 1920 года; по просьбе последнего Фрейд обращался теперь к нему в письмах Lieber Мах. Немного странно, что он никогда не называл Ференци по имени; в письмах он и Абрахам всегда называли друг друга Lieber Freund.
Берлинский конгресс, который проводился 25–27 сентября 1922 года, стал последним, который Фрейду суждено было посетить, хотя он стремился посетить следующие два конгресса. Доклад, который он на нем представил, назывался «Заметки о бессознательном» и никогда не публиковался. Те новые идеи, которые он в нем раскрывал, были взяты Фрейдом из его книги «Я и Оно» которая вскоре вышла. Эти новые идеи опровергали его первоначальное отождествление истинного бессознательного с психическими процессами, находящимися в состоянии вытеснения, и теперь он обсуждал бессознательные аспекты в невытесненном Я. Это явилось началом новой психологии Я, фундаментальным продвижением в теории психоанализа.
Среди многих других работ, представленных на этом конгрессе, работы, зачитанные Францем Александером, Абрахамом, Ференци, Иштваном Холлосом, Карен Хорни, Мелани Кляйн, Германом Нунбергом, Пфейфером, Радо, Рохеймом и мною, как оказалось впоследствии, способствовали развитию психоанализа. Доклад Абрахама о меланхолии и сообщение Ференци о теории пола были выдающимися. Общий научный уровень конгресса не уступал ни одному предшествующему. В своем отчете я упомянул, что количество членов в ассоциации за последние два года увеличилось со 191 до 239.
Фрейд был очень доволен результатами конгресса и особенно хвалил меня за мою речь. Я могу вспомнить отрывок, который больше всего развеселил Фрейда и который также может служить примером того, что аналитики не настолько лишены юмора, как это часто утверждалось. Речь шла о распространенном слухе, что анонимные пожертвования на Берлинскую поликлинику на самом деле принадлежат Эйтингону. Итак, я сказал: «У нас в Англии бытуют две известные поговорки: „Благотворительность начинается дома“ и „Убийство будет раскрыто“. Если теперь мы применим к ним механизмы сгущения и смещения, то придем к заключению, что „Убийство начинается дома“ — фундаментальный принцип психоанализа, и „Благотворительность будет раскрыта“ — что иллюстрирует трудность сохранения в секрете имени великодушного донора Берлинской поликлиники».
Даже в Вене интерес к психоанализу стал наконец достигать более широких кругов, и Фрейда попросили прочитать лекции для медицинского колледжа, для общества свободомыслящих и даже для высших полицейских властей (!). Излишне говорить, что он не согласился ни на одну из этих просьб. Его профессиональная работа, осложненная тем, что большую часть ее приходилось вести на иностранном языке, была очень утомительной, и Фрейд сказал Эйтингону, что сокращает эту работу до восьми часов в день.
В ноябре сын одного старого слуги Фрейда ранил своего отца, однако не смертельно, когда последний совершал акт изнасилования единокровной сестры этого юноши. Фрейд лично не знал этого молодого человека, но его гуманную натуру всегда волновали юношеские трудности. Поэтому для его защиты, лично заплатив за все судебные расходы, он нанял доктора Валентина Тайриха, ведущего специалиста в этой сфере и организатора проведения реформ судебных процедур в подобных случаях. Фрейд также написал заявление, в котором говорилось, что любая попытка искать здесь более глубокие мотивы лишь запутает очевидные факты. Профессор Штрёсслер написал аналогичное заявление, в котором утверждал, что возбуждение определенного момента вызвало «короткое замыкание» в мозгу юноши, которое равносильно временному помешательству. С этим доводом согласились, и юноша был освобожден из тюрьмы.
8 декабря родился пятый внук Фрейда, сын Эрнста Люциан Михель, теперь известный художник.
Одним из критических в жизни Фрейда стал 1923 год. Его крайне огорчали трения между мною и Ранком, угрожавшие гармонии Комитета. Намного более зловещими, однако, оказались первые признаки смертельной болезни, которой суждено было причинить ему невыразимые страдания. Он часто воображал, что его дни были сочтены, но теперь наконец страшная действительность стала заметной.
Первый тревожный симптом появился в феврале, но в течение двух месяцев Фрейд не предпринимал каких-либо мер в связи с ним. Он также не упомянул об этом никому, ни своей семье, ни друзьям. Впервые я узнал об этом из письма от 23 апреля. «Два месяца тому назад я обнаружил нарост на моей челюсти и правой стороне неба, который мне удалили 20-го. Я все еще не работаю и не могу глотать. Меня уверили в легкой форме этой опухоли, но, как Вы знаете, никто не может гарантировать, что она хорошо поведет себя, когда сможет расти далее. По моему собственному диагнозу, у меня была эпителиома, но с ним не согласились другие. В этиологии такого перерождения ткани называется курение». Лейкоплакия не такое уж зловещее заболевание в возрасте 67 лет, каким она является в 57 лет и еще более страшным в 47 лет, поэтому я полагал, что у него образовалось лишь локальное перерождение ткани, от которого теперь избавились. Единственный аспект, который породил у меня опасения, состоял в том, что Фрейд вообще упомянул мне об этом заболевании. Не в его обычае было обсуждать свое здоровье с кем бы то ни было, за исключением Ференци, — но в те дни я не знал даже этого — поэтому я наполовину сомневался, не имеет ли он в виду нечто более серьезное.
А случилось вот что. В третью неделю апреля Фрейд консультировался с ведущим ринологом Маркусом Гаеком, шурином Шницлера и своим старым приятелем. Гаек сказал, что это лейкоплакия, обусловленная курением, а в ответ на вопрос Фрейда о ходе болезни высказал зловещее замечание: «Никто не может рассчитывать жить вечно». Однако посоветовал Фрейду удалить эту маленькую опухоль — «очень легкая операция» — и попросил его зайти к нему утром в амбулаторию. За несколько дней до этого Феликс Дойч посетил Фрейда по каким-то личным делам, и в конце беседы Фрейд попросил его взглянуть на «нечто неприятное» у него во рту, что один дерматолог назвал лейкоплакией, советуя вырезать опухоль. Дойч сразу узнал рак и был еще более встревожен, когда услышал от Фрейда просьбу помочь ему «достойно покинуть этот мир», если он обречен умереть в страдании. Затем Фрейд говорил о своей старой матери, которой будет трудно перенести известие о его смерти. По всей видимости, Дойч принял эти замечания Фрейда за более прямую угрозу самоубийства, чем они являлись на самом деле. Мы увидим, что Фрейд хорошо держался вплоть до последней минуты. Поэтому Дойч ограничился словами о том, что это обычная лейкоплакия, которую желательно удалить.
После нескольких дней размышлений Фрейд спокойно зашел в амбулаторию Гаека, не сказав об этом ни слова кому-либо дома. Следует упомянуть, что амбулатория являлась частью общего учебного заведения, и в ней не было отдельных больничных палат. Его семья была удивлена, когда им позвонили по телефону и попросили принести необходимые вещи для Фрейда, чтобы он мог провести там ночь. Его жена и дочь поспешили туда и нашли Фрейда сидящим на стуле в амбулаторном отделении, вся его одежда была забрызгана кровью. Операция пошла не так, как ожидалось, и потеря крови оказалась столь значительной, что было нежелательно возвращаться домой. Не было ни одного свободного кабинета и даже ни одной постели, но кровать поставили в какой-то маленькой комнатке, которую уже занимал карлик-кретин, проходивший курс лечения. Дежурная сестра послала женщин домой на время завтрака, когда в клинике не разрешалось находиться посетителям, и уверила их, что с пациентом все будет в порядке. Когда они возвратились час или два спустя, то узнали, что у Фрейда было обильное кровотечение, и, стараясь позвать на помощь, он звонил в колокольчик, который не работал; сам он не мог ни говорить, ни крикнуть. Однако дружелюбно настроенный карлик бросился ему на помощь, и после некоторых затруднений кровотечение было остановлено; возможно, действия этого карлика спасли Фрейду жизнь. После этого Анна отказалась его оставить и провела ночь, сидя у постели отца. Он ослаб от потери крови, был в полусне от различных лекарств и испытывал сильную боль. В течение ночи она и нянечка встревожились по поводу его состояния и послали за домашним хирургом, который, однако, отказался встать с постели. На следующее утро Гаек продемонстрировал этот случай группе студентов, а днем Фрейду разрешено было отправиться домой. Так закончилась первая из 33 операций, которые перенес Фрейд, прежде чем в конце концов обрел покой.

Удаленную опухоль исследовали и нашли, что она является раковой, но Фрейду об этом не сказали. Хирург не принял различных мер предосторожности против слишком сильного затягивания раны, которые всегда предпринимались впоследствии. Произошло настолько значительное стягивание тканей, что сильно сократило ротовое отверстие и причиняло большие затруднения.
Нелегко понять беспечное отношение Гаека на протяжении всего этого эпизода. Возможно, он был абсолютно уверен, что сделал все, что было в его силах, и рост опухоли не повторится. Но, с другой стороны, могло быть и так, что он с самого начала считал этот случай настолько безнадежным, что любая чрезмерная забота была ненужной. Но два сеанса облучения, выполненные Гвидо Хольцкнехтом, не соответствовали мнимой безопасности состояния Фрейда. За ними последовала серия решительных мер, когда его лечили капсулами радия, прописанными помощником Гаека Фойхтигером. Должно быть, эти дозы были очень большими, ибо Фрейд сильно страдал от токсических эффектов. Даже четыре месяца спустя он писал, что с окончания лечения не было ни одного часа, чтобы он не чувствовал боли. Он добавил: «Глубокое безразличие к большей части мелочей жизни показывает мне, что траурное шествие[168] продолжается в самых глубинах моего мозга. Среди этих мелочей жизни я считаю саму науку. У меня нет каких-либо свежих мыслей, и я не написал ни строчки».
В следующем месяце после первой операции случилось нечто, что оказало огромное влияние на настроение Фрейда на всю оставшуюся жизнь. Его внук Хейнеле (Хайнц Рудольф), второй ребенок Софии, уже несколько месяцев жил в Вене у своей тети Матильды. Фрейд очень любил этого мальчика, которого он называл самым умным ребенком из всех, кого когда-либо видел. Примерно во время первой операции Фрейда его внуку удалили миндалины, и, когда они оба впервые встретились после этого, внук с большим интересом спросил дедушку: «Я уже могу есть корки хлеба. А ты можешь?» К сожалению, этот ребенок был очень хрупким, после того как за год до этого заболел в деревне туберкулезом. Он умер от туберкулеза, сопровождающегося мелкой сыпью, в возрасте четырех с половиной лет 19 июня. Это был единственный случай, когда Фрейда видели плачущим. Он сказал мне впоследствии, что эта потеря отразилась на нем особым образом, отличным от воздействий всех других перенесенных им потерь. Все они вызывали в нем глубокую боль, но эта потеря что-то навсегда в нем убила. Пару лет спустя он сказал Мари Бонапарт, что после этого несчастья он никогда уже не мог полюбить кого-либо и просто сохранял свои старые привязанности; он считал этот удар абсолютно непереносимым, намного более непереносимым, чем его рак. В следующем месяце он написал письмо, в котором говорилось, что он впервые в жизни страдает от депрессии, и нет никакого сомнения в том, что такое его состояние связано с данной потерей, наступившей столь скоро после обнаружения первых признаков его собственного смертельного недуга. Три года спустя, утешая Бинсвангера, у которого умер старший сын, Фрейд сказал, что Хайнц имел для него такое же значение, какое все его дети и внуки вместе взятые, после его смерти он не может больше наслаждаться жизнью. Фрейд добавил: «Это является секретом моего безразличия — люди называют это храбростью — к опасности, угрожающей моей жизни».
В течение двух месяцев Фрейд несколько раз навещал Гаека, и тот не высказывал каких-либо возражений против того, чтобы Фрейд отправился в свой обычный трехмесячный отпуск. Но в последний момент он озадачил Фрейда, попросив присылать ему отчеты о состоянии здоровья каждые две недели и приехать к нему в конце июля. В середине июля Фрейд написал из Гастейна, спрашивая, действительно ли ему нужно ехать в Вену. Гаек, однако, после двухнедельной задержки ответил, что в этом нет необходимости и что Фрейд может проводить все лето вдали от Вены. Такая двусмысленность стала одной из причин, по которой Фрейд стал все меньше доверять своему хирургу. Один врач в Гастейне, осмотрев его шрам, хорошо описал в заключении его положение, но общее неудобство, испытываемое Фрейдом, было настолько велико, что он по настоянию дочери попросил Дойча навестить его в Лавароне, где он проводил большую часть отдыха со своей семьей. Дойч сразу заметил возобновление роста опухоли и необходимость в более радикальной операции. Однако по различным мотивам Дойч откровенно не обрисовал Фрейду сложившуюся ситуацию. Он не был уверен, согласится ли Фрейд на новую, более тяжелую операцию и не захочет ли он вместо этого умереть, если учесть его большое горе по поводу смерти внука. И наконец, Дойч не хотел омрачать предполагаемую поездку Фрейда с дочерью в Рим, на которую Фрейд так надеялся. Поэтому он и Анна вместе спустились в местечко Сан-Кристофоро, где уже собрались члены Комитета для того, чтобы провести встречу. Ранку уже сообщили о всей серьезности ситуации, а теперь, к своему ужасу, об этом узнали мы все. Затем мы присоединились к Анне и пошли ужинать. Во время еды, конечно, упоминалось имя Фрейда, как вдруг, к нашему изумлению, Ранк разразился приступом безудержного истерического смеха. И лишь пару лет спустя те события, о которых рассказывалось в предыдущей главе, сделали понятным этот взрыв смеха.
После этого Дойч и Анна вместе возвращались в Лавароне. По пути Анна заметила, что, если им понравится жить в Риме, они могут сделать там более продолжительную остановку. При этом Дойч очень заволновался и заставил ее пообещать ему не делать этого. Это был прозрачный намек, вполне достаточный для понимания создавшейся ситуации.
Тем временем на собрании Комитета возникла дискуссия по поводу наиболее подходящего довода, который убедит Фрейда согласиться на операцию. Захс сказал, что таким доводом должна стать мысль Фрейда об Анне, а Ранк, выдвигая более глубокую причину, предложил, чтобы этим доводом явилась мысль Фрейда о своей старой матери. Я выступил против этого, сказав, что мы не имеем права принимать такое решение за Фрейда, и Абрахам, Эйтингон и Ференци поддержали меня. Много лет спустя, когда Фрейд жил в Лондоне, я рассказал ему о том, как мы обсуждали, информировать его или нет о его заболевании, он со сверкающими от гнева глазами спросил: «Mit welchem Recht?»[169]. Но позднее он сказал Ференци, что с самого начала был уверен в том, что эта опухоль раковая.
Даже после этого Фрейду не сказали правду. Напротив, Гаек, несмотря на то что видел заключение патолога, уверил Фрейда, что его опухоль не является злокачественной и что операция была простой профилактической мерой. Однако были сделаны необходимые приготовления для большой операции, которую предстояло провести по возвращении Фрейда в Вену. Полагая в душе, что это может оказаться его последней возможностью, Фрейд решил осуществить давно лелеемый им план показать Рим своей дочери. Он принял это решение в ту самую неделю, когда подвергся первой операции в апреле. Они провели ночь и следующий день в Вероне, а оттуда отправились ночным экспрессом в Рим. Во время завтрака в поезде произошел неприятный эпизод: внезапно кровь фонтаном брызнула изо рта Фрейда. Оба они не сомневались в том, что это может означать. Тем не менее их поездка в Рим оказалась очень приятной, и Фрейд, который был великолепным гидом, получал огромное наслаждение от восторженных реакций дочери на все, что он ей показывал. «Рим был чудесным, особенно в первые две недели, пока не пришел сирокко, который увеличил мою боль. Анна была великолепна. Она все понимала и всем наслаждалась, и я очень ею гордился».
Находясь в Риме, Фрейд получил вырезку из одной чикагской газеты, в которой говорилось, что он «медленно умирает», прекратил свою работу и передал своих учеников Отто Ранку. Комментарий Фрейда был таким: «Все это очень поучительно как относительно происхождения слухов, так и по поводу того, какие могут быть выдвинуты прикрытия относительно настоящей сути. Эта статья утешает меня, поскольку нет вещи, подобной смерти, только лишь для злобных людей; пишущий является христианским ученым».
Пока Фрейд был в Риме, Дойч предпринял дальнейшие шаги. Он убедил профессора Ганса Пихлера, известного хирурга в области заболеваний рта, взять на себя ответственность за этот случай. Здесь он сделал самый чудесный выбор, за что Фрейд всегда был ему благодарен. Он также сделал все необходимые приготовления для проведения возможной операции и затем спокойно дожидался возвращения Фрейда.
26 сентября Пихлер и Гаек провели совместное обследование Фрейда и обнаружили явную злокачественную язву в твердом нёбе, которая поразила соседние ткани, включая поверхность нижней челюсти и даже щеку. Пихлер сразу пришел к решению, что необходима радикальная операция. В тот же день Фрейд написал об этом Абрахаму, Эйтингону и мне и добавил: «Вы знаете, что все это значит». Пихлер начал обычные приготовления (зубы и т. д.) уже на следующий день. Он выполнил эту большую операцию 4 и 11 октября в две стадии. Во время первой операции внешняя сонная артерия была перевязана, а подчелюстные железы, которые были подозрительно увеличены, удалены. Во время второй операции, после широкого разреза щеки и губы, Пихлер удалил всю верхнюю челюсть и нёбо на поврежденной стороне. Это была очень обширная операция, которая, естественно, соединила в одно целое носовую и ротовую полости. Эти тяжелейшие операции проводились под местной анестезией! После второй операции пациент в течение нескольких дней не мог говорить, в это время его приходилось кормить через трубку, вставлявшуюся в нос. Фрейд, однако, хорошо поправлялся и возвратился домой 28 октября. Фрейд дважды писал, находясь в больнице (санаторий Ауэршперг). Он послал мне телеграмму, в которой не упоминалось об операции. Затем он написал письмо Абрахаму всего лишь неделю спустя после операции, в ответ на присланное ему Абрахамом одно из его самых жизнерадостных писем:

   Дорогой неисправимый оптимист, Сегодня обновили тампон Встал с кровати. То, что от меня осталось, одето в одежду. Спасибо за все новости, письма, приветствия и газетные вырезки. Как только смогу спать без укола, то отправлюсь домой.

Затем начались шестнадцать лет неудобств, мук и боли, сопровождаемых рецидивами заболевания и дальнейшими операциями. Огромный протез, разновидность увеличенного зубного протеза, предназначенный для отделения рта от носовой полости, был ужасен, и его окрестили «монстром». Во-первых, его оказалось очень трудно извлечь или заменить, так как для Фрейда стало абсолютно невозможно широко открывать рот. Например, однажды совместные усилия Фрейда и его дочери по вставлению протеза окончились неудачей, и после получасовых совместных усилий им пришлось позвать для этой цели хирурга. Чтобы протез мог выполнять свою роль, его приходилось довольно плотно прижимать. Это, однако, вызывало постоянное раздражение и воспаление, пока его присутствие не становилось невыносимым. Но если протез вынимался на длительное время, то ткани сужались и протез невозможно было вставить назад.

С этих пор речь Фрейда существенно ухудшилась, хотя время от времени его дикция значительно улучшалась в зависимости от того, насколько удобно был пригнан протез. Звуки стали носовыми и низкого тона. Еда также являлась мучением, и Фрейд не любил есть в компании. Далее, повреждение евстахиевой трубы, совместно с постоянной инфекцией в близлежащей области, существенно отразилось на его слухе, пока он не стал почти что глухим на правое ухо. Этой стороной Фрейд обычно поворачивался к своим пациентам, так что пришлось изменить положение кушетки и кресла.
С самого начала своей болезни и до конца жизни Фрейд отказывался иметь какую-либо иную сиделку, кроме своей дочери Анны. В самом начале он заключил с ней договор, что не должно проявляться никакого сочувствия; все, что необходимо, должно совершаться спокойным, прозаическим образом, с отсутствием эмоций, характерным для хирурга. Смелость и твердость Анны позволили ей придерживаться данного договора даже в самых тяжелых ситуациях.
Фрейду очень повезло со вторым хирургом. Репутация Пихлера была самой высокой, и он сделал все, что было в его силах. Он имел лишь смутное понятие о значении Фрейда в мире, но он не смог бы служить Фрейду более преданно, будь тот сами\ императором. Пихлер принадлежал к одному из лучших типов людей германо-австрийского происхождения и являлся человеком высочайшей целостности. Никакая трудность не казалась чрезмерной для его обостренной профессиональной совести. Он был как раз таким врачом, какого желал иметь Фрейд и которому он мог абсолютно доверять, и все дальнейшее время их отношения оставались превосходными.
Нет ни малейшего сомнения в том, что на всем протяжении описанных нами событий Феликс Дойч руководствовался в своих действиях наилучшими мотивами и поступал абсолютно добросовестно. Некоторое время спустя он уверял Фрейда, что не жалеет о своих действиях и что в подобных обстоятельствах он снова поступил бы аналогичным образом. Однако Фрейду, который всегда был очень чувствителен к возможности обмана со стороны врачей, было трудно простить, что от него скрывалась настоящая правда, хотя это никак не отразилось на его дружеских чувствах или на его благодарности Дойчу. По всей вероятности, его особенно раздражал подразумеваемый в таком отношении подтекст, что он не захочет храбро взглянуть на действительность, тогда как смотреть любой правде в глаза было одним из его выдающихся достоинств. Дойч, конечно, чувствовал такое отношение Фрейда, поэтому несколько месяцев спустя после операции, когда нормальное существование Фрейда более или менее возобновилось, он смело сказал ему, что происшедшее препятствует полнейшему доверию, столь необходимому в отношении врача и пациента. Фрейд печально согласился, но сохранил за собой право в любое время позвать Дойча для оказания дальнейшей помощи. Полное примирение произошло в январе 1925 года.
После такого введения в эпическую историю страданий Фрейда мы возвращаемся к повседневной хронологии.
В феврале «Z ‘Encephale», ведущий французский неврологический журнал, предложил напечатать фотографию Фрейда вместе с полным описанием его работ. С другой стороны, великолепная книга Раймона де Соссюра, «Психоаналитический метод», была запрещена во Франции под тем предлогом, что анализ сновидений Одье содержал в себе нарушение профессиональной этики.
«Verlag» пришлось к этому времени вести переговоры относительно громадного числа переводов работ Фрейда на разные языки. Две тысячи экземпляров русского перевода «Лекций по введению в психоанализ» были проданы в Москве в течение одного месяца. В те дни в России был широко распространен интерес к психоанализу; еще одно психоаналитическое общество только что начало свою деятельность в Казани. Когда психоанализ достиг Китая, Фрейд выразил сомнение, будет ли он на этом языке так же понятен, как на языке оригинала. Примерно в это же время было принято решение издать собрание сочинений Фрейда. Первым вышедшим в свет стал четвертый том, а три первых тома были готовы к показу на Зальцбургском конгрессе в апреле 1924 года.
22 февраля 1923 года Ромен Роллан написал Фрейду письмо, в котором благодарил его за лестные высказывания в адрес их общего друга Эдуарда Моно-Герцена. Это послужило началом интересной переписки между ними, из которой видно, что Фрейд был очень высокого мнения о Ромене Роллане. Роллан писал Фрейду, что следит за его работой уже в течение двадцати лет.
Летом Фрейд получил письмо от молодого еврея по фамилии Лейенс, восторженного германского националиста, который сражался в первой мировой войне и являлся последователем Ганса Блюхера. Он хотел, чтобы Фрейд развеял его изумление по поводу того парадокса, что Блюхер, ярый националист и антисемит, является восторженным почитателем Фрейда. В своем ответе от 4 июля 1923 года, который содержал несколько унизительных слов о Блюхере, Фрейд написал:

   Я посоветовал бы вам не терять своей энергии в бесплодной борьбе против текущего политического движения. Массовые психозы являются хорошим доказательством против доводов рассудка. Именно немцы имели возможность выучиться этому во время мировой войны, но они, по-видимому, неспособны это сделать. Предоставим их самим себе… Посвятите себя тем вещам, которые смогут поднять евреев выше всей этой глупости, и не поймите превратно мой совет, который является результатом долгой жизни. Не слишком спешите присоединиться к немцам.

Во времена нацизма Лейенс уехал в Америку и оттуда написал Фрейду письмо, говоря, как тот был прав. Вот скромный ответ Фрейда, датированный 25 июля 1936 года: «Вы, конечно, не думаете, будто я горжусь тем, что оказался прав как пессимист против энтузиастов, как старый человек против молодого. Я желал бы оказаться неправым».
Как ранее упоминалось, Фрейду разрешили возвратиться домой 28 октября после перенесенной им большой операции. Ему следовало возобновить работу 1 ноября, но возникли осложнения со шрамом от первоначальной операции. В ходе исследования септической и некротической ткани были обнаружены следы раковых клеток, поэтому Пихлер немедленно выполнил следующую, третью, операцию 12 ноября. В этот раз был сделан широкий вырез мягкого нёба, вместе с тканью старого шрама и крыловидным выступом кости; эта операция была осуществлена с использованием в комбинации пантопона и местной анестезии в санатории Ауэршперг. Операция сопровождалась обильным кровотечением и тяжелыми послеоперационными осложнениями.
17 ноября Фрейд подвергался операции Штейнаха по собственной просьбе — лигатуре эфферентных артерий с обеих сторон. Он согласился на эту операцию в надежде на то, что омоложение, которое она сможет вызвать, поможет отсрочить рецидив рака. Эта мысль исходила от фон Урбана, который работал вместе со Штейнахом и с восторгом относился к увиденным им результатам. Он заставил Федерна убедить в необходимости операции Фрейда, который после этого спросил Урбана о его опытах. Фрейд, однако, сказал Ференци два года спустя, что не получил от этой операции какого-либо облегчения.
Оставшаяся часть года почти целиком была занята ежедневными визитами к Пихлеру и постоянным усовершенствованием «монстра» в надежде достижения достаточного комфорта для того, чтобы Фрейд смог разговаривать. В эти месяцы Фрейд также несколько раз облучался рентгеновскими лучами в лечебных целях. До нового года Фрейд не мог принимать каких-либо пациентов. Он ничего не зарабатывал в течение шести месяцев, а его расходы были значительными. Он настаивал на том, чтобы полностью оплачивать гонорар Пихлеру, как он это делал в отношении всех своих врачей.
Самой важной литературной работой этого года стала книга, которая прокладывала абсолютно новые пути, — «Я и Оно». Ее начало датируется июлем предыдущего года, одним из самых продуктивных периодов творчества Фрейда. Он написал Ференци: «Меня захватило нечто теоретическое, продолжение „По ту сторону принципа удовольствия“, в результате чего появится либо небольшая книга, либо вообще ничего». Позднее Фрейд сказал о ней Ференци: «Теперь, после исправления корректорских гранок, я нахожусь в хорошо знакомой мне депрессии и клянусь никогда больше не позволять себе ступать на столь скользкий лед. Мне кажется, что после написания „По ту сторону…“ кривая моего творчества резко пошла вниз. Та все еще была богата идеями и написана хорошим слогом. „Психология масс“ близка к банальности, а данная книга является просто невразумительной, составлена в искусственной манере и написана плохим языком… За исключением основной идеи об „Id“ и aperfu[170] о происхождении морали, мне абсолютно ничего в ней не нравится».
Фрейд написал в этот год несколько различных статей, предисловий и тому подобного. Обе работы, опубликованные в январе 1923 года, были написаны в предыдущем году: «Замечания о теории и практике толкования сновидений» и «Невроз чёрта в семнадцатом столетии». Самая важная работа, написанная Фрейдом в 1923 году, которую он скомпоновал в феврале, была опубликована в апрельском номере «Zeitschrift». Она была озаглавлена «Инфантильная генитальная организация».
1924 год был в основном ознаменован осложнениями, возникающими из-за критики Абрахамом Ференци и Ранка, и заметными изменениями в личности последнего. Фрейд всерьез намеревался приехать на конгресс в апреле, хотя выразил Абрахаму свои опасения по поводу того, что прослушивание пятнадцати работ станет для него чрезмерной нагрузкой. Фрейд взял себе за правило прослушивать каждую работу, зачитываемую на любом конгрессе, которые он посещал. Этому примеру позже следовала его дочь. Однако в марте у него был грипп с последующими неприятными осложнениями в слизистой оболочке носа и свищами — старой болезнью Фрейда, — поэтому он вынужден был отдыхать.
Фрейд возобновил свою профессиональную работу с шестью пациентами 2 января, но трудности, которые он испытывал при разговоре, сделали эту попытку крайне утомительной. «Вы принадлежите к тем, кто отказывается верить, что я больше не являюсь тем же самым человеком. Я на самом деле очень устал и нуждаюсь в отдыхе, едва выдерживаю свою аналитическую шестичасовую работу, после чего у меня нет сил сделать что-либо еще. Правильней было бы отложить в сторону всю работу и обязанности и ожидать в тихом углу естественного конца. Но искушение — противоречащее необходимости — продолжать кое-что зарабатывать, когда тратишь так много, слишком велико». Фрейда постоянно беспокоил «монстр», который приходилось модифицировать каждые несколько дней. Второй протез был сделан в феврале, а третий в октябре, но оба они оказались не очень удачными. Курение было разрешено, но для того, чтобы засунуть сигару в рот, ему приходилось, применяя силу, раздвигать челюсти с помощью крючка для одежды.

Очевидно, новости о серьезной операции, перенесенной Фрейдом, стали известны в Вене, и по отношению к нему были проявлены знаки внимания. 8 февраля «Neue Freie finesse» опубликовала о Фрейде похвальную статью, написанную Альфредом фон Винтерштейном. Затем Венский городской совет, в котором теперь преобладало социал-демократическое большинство, присвоил Фрейду в день его рождения звание Burgerrecht, сходное с британским титулом «Freedom of the City». «Мысль о том, что мое приближающееся 68-летие может оказаться последним, должно быть, приходила на ум и другим людям, так как городской совет Вены поспешил присвоить мне в этот день звание почетного гражданина, что обычно делают, отмечая 70-летие того или другого лица». Фрейд не упомянул Ференци о присвоении этого звания, а когда тот спросил об этом, последовал следующий ответ: «Мало что можно сказать о венском звании почетного гражданина, о котором Вы спрашиваете. В сущности, это довольно ритуальное представление, пригодное лишь для шаббата[171]».
Штекель, побуждаемый, возможно, аналогичными соображениями и возрождением старой личной привязанности к Фрейду, обратился к нему с предложением о примирении. Я не знаю, ответил ли Фрейд когда-либо на его письмо, — вероятно, нет; он определенно с ним не встречался.
24 апреля родился шестой и последний внук Фрейда, Клеменс Рафаэль — третий сын Эрнста.
лет тому назад проходил первый конгресс. Сразу после его окончания я поехал в Вену навестить Фрейда и сообщить ему о ходе работы конгресса; я пробыл там три дня. Конечно, нелегко было видеть значительные изменения в его внешности и голосе, приходилось привыкать к его манере поправлять протез и вставлять его на место с помощью большого пальца; все это, однако, через некоторое время производило впечатление философской сосредоточенности. Было очевидно, что ум Фрейда остался таким же живым и острым, как и всегда. Абрахам и Ференци прислали Фрейду полные отчеты о работе конгресса, и Фрейд с большим облегчением узнал, что конгресс прошел без каких-либо неблагоприятных событий; он опасался, как бы исходящая из Берлина критика в отношении Ференци и Ранка не вызвала более широкого разногласий.
Ромен Роллан навестил Фрейда 14 мая. Его привел в дом Фрейда Стефан Цвейг, и они вместе провели весь вечер. Цвейг выступал в роли переводчика. Временами Фрейду было трудно объясняться даже Да родном немецком, поэтому сделать то же самое на французском было выше его сил. То же самое произошло пару лет спустя, когда Фрейд навещал Иветту Жильбер в отеле «Бристоль». Он обратился к ее мужу с патетическим замечанием: «Мой протез не говорит по-французски».
Джорж Селдз прислал мне письмо с описанием деталей следующего инцидента, относящегося к этому времени. Двое юношей, Леопольд и Леб, совершили в Чикаго, по их словам, «совершенное убийство». Тем не менее они были найдены. Проведенное длительное расследование вызвало в Америке огромную сенсацию. Их влиятельные друзья и родственники сделали все возможное, чтобы спасти их от смертного приговора. В конце концов они добились этой цели. Селдзу, который работал в штате «Чикаго Трибюн» согласно инструкции полковника Мак-Кормика, было поручено обратиться к Фрейду: «Предложите Фрейду 25 000 долларов или любую сумму, которую он запросит, за поездку в Чикаго для психоанализа (т. е. для психоанализа убийц)». Фрейд ответил Селдзу письмом, датированным 29 июня 1924 года:

   Ваша телеграмма шла длительное время из-за неправильного адреса. В ответ я могу сказать, что не рассчитываю, что буду в состоянии дать экспертное мнение об этих лицах и их деле, так как относительно него могу руководствоваться лишь газетными отчетами и не имею возможности провести личное расследование. Мне приходится отклонить приглашение приехать в Нью-Йорк на период судебного разбирательства по причинам своего здоровья.

Последнее предложение относится к поступившему от Хербста приглашению из Чикаго для Фрейда приехать в Америку для психоанализа двух этих убийц и, по-видимому, также для подтверждения того, что их не следует казнить. Он предложил Фрейду любую сумму, которую тот соблаговолит назвать, и, узнав о том, что Фрейд болен, выразил готовность зафрахтовать пароход, чтобы Фрейд смог туда поехать, не испытывая какого-либо неудобства от соседства с другими людьми.
В июне Фрейд заказал комнаты на июль в Вальдхаузе, Флимзе, в кантоне Грисон. Он часто мечтал отдыхать в Швейцарии, но, так или иначе, ему никогда не удавалось это осуществить. Теперь ему предстояло испытать очередное разочарование, так как из-за постоянных локальных нарушений во рту было необходимо оставаться в пределах легкой досягаемости для его хирурга. Поэтому он снимал виллу Шюлер в Земмеринге, откуда наносил регулярные визиты в Вену.
Из тех новостей, которые я мог сообщить Фрейду в то время, было сообщение об успешном чтении Захсом курса лекций этим летом в Лондоне и удивительный факт о том, что на Национальном фестивале поэтов в Уэллсе победитель получил приз за поэму, в которой говорилось о психоанализе.
Дочь Оливера Фрейда, Ева Матильда, родилась 3 сентября. Она стала второй внучкой Фрейда; дочь Мартина, Мириам София, родилась 6 августа 1924 года.
Этот год принес Фрейду острое личное огорчение, которое уступало лишь его огорчению по поводу Ранка. Фринк из Нью-Йорка возобновил свою аналитическую практику в Вене в апреле 1922 года, которая продолжалась до февраля 1923 года, и Фрейд составил о нем очень высокое мнение. Он был, как утверждал Фрейд, намного способнее любого американского аналитика, которого он когда-либо встречал, и единственным аналитиком, от дарований которого он ожидал больших результатов. Ранее Фринк во время своего анализа прошел через психотическую фазу — одно время с ним действительно приходилось сидеть санитару, — но Фрейд полагал, что Фринк полностью ее преодолел, и рассчитывал на то, что он станет ведущим аналитиком в Америке. К сожалению, по своем возвращении в Америку Фринк повел себя очень высокомерно по отношению к аналитикам старшего возраста, в особенности к Бриллу, говоря каждому, насколько они устарели. Второй брак Фринка, который вызвал столь большой скандал и на который возлагались большие надежды, оказался неудачным, и его жена возбудила дело о разводе. Это наряду с упомянутыми ссорами, должно быть, стремительно ускорило следующий приступ. В ноябре 1923 года Фринк писал мне, что по причине плохого здоровья ему приходится отказаться от работы в «Журнале», а также от частной практики. Следующим летом он стал пациентом психиатрической клиники, и ему никогда не удалось восстановить свою психику. Он умер в клинике «Чэпел-хилл» для душевнобольных примерно десять лет спустя.
Фрейд выказывал нетерпение и недовольство по поводу задержки перевода его избранных трудов на английский, не осознавая того колоссального труда, который надо было затратить, если заниматься этой работой основательно. Но наконец его переводы начали появляться. «Известия, которые прислала мне миссис Ривьер относительно первого тома собрания сочинений, явились для меня приятным сюрпризом. Я признаю, что был не прав. Я недооценил как продолжительность своей жизни, так и Вашу энергию. Перспективы, намеченные в ее письме относительно выхода следующих томов, кажутся мне великолепными». А когда первый том его «Собрания сочинений» действительно появился, Фрейд написал: «Я вижу, что Вы достигли своей цели обеспечения в Англии места для психоаналитической литературы, и поздравляю Вас с этим результатом, на который уже почти потерял надежду».
В конце этого года Хелен Дойч предложила организовать учебный институт психоанализа на тех же самых принципах, что и в Берлине. Она была назначена директором, Бернфельд — вице-директором и Анна Фрейд — секретарем.
К концу года Фрейд подвергся еще несколько раз рентгеновскому облучению в качестве меры предосторожности, хотя в то время еще не наблюдалось каких-либо признаков рецидива рака.
Фрейд опубликовал, помимо нескольких предисловий, пять работ в 1924 году. Две из них, «Невроз и психоз» и «Утрата реальности при неврозе и психозе» являлись продолжением идей, изложенных в «Я и Оно»
В апреле вышла очень важная работа Фрейда «Экономическая проблема мазохизма». Поводом к ее написанию послужили некоторые запутанные проблемы, которые явились следствием идей, выдвинутых Фрейдом в работе «По ту сторону принципа удовольствия».
В октябре и ноябре 1923 года, в то время как Фрейд выздоравливал после проведенной радикальной операции, он написал по просьбе американских издателей «Британской энциклопедии» краткий очерк о психоанализе, частично автобиографический. Данный очерк появился в энциклопедии летом 1924 года под довольно сенсационным заголовком: «Психоанализ: исследование скрытых глубин разума», в качестве 73-й главы тома: «Эти насыщенные событиями годы. Двадцатый век в процессе свершения, как говорят многие из его вершителей». Четыре года спустя этот очерк был опубликован в «Собрании сочинений» под заголовком «Краткий очерк о психоанализе».
В феврале 1925 года Фрейд сообщил, что в течение последних четырех месяцев у него не было каких-либо новых идей. Насколько он помнит, это наиболее длинный из подобных периодов. Такое состояние дел, однако, продолжалось недолго.
Абрахам и его жена планировали навестить Фрейда на Пасху в Вене, и Фрейд с нетерпением ожидал этой встречи. Но Пихлер как раз в это время исправлял протез, что практически лишало Фрейда возможности говорить и причиняло ему огромные неудобства. Поэтому, к большому огорчению Фрейда, ему пришлось отложить встречу с Абрахамом, но он надеялся увидеть его летом. Это была последняя возможность их встречи, так как летом Абрахам выздоравливал после первого приступа заболевания, которое оказалось для него фатальным; он умер в декабре.
В мае я послал Фрейду следующие известия: «Вы, возможно, слышали, что лорд Бальфур в своей речи в Иерусалиме[172] особенно тепло отзывался о трех мужчинах, которые, по его мнению, оказали наибольшее влияние на современное мышление, все трое были евреями — Бергсон, Эйнштейн и Фрейд. На недавно проходившем обеде в Англо-Австрийском обществе, на котором я присутствовал, лорд Холдейн, гость этого вечера, говорил в своей речи о тех вкладах в культуру, которые на протяжении веков делались в Вене. Чтобы проиллюстрировать свою речь, он выделил четыре имени — Моцарта, Бетховена, Маха и Фрейда». Фрейд только что получил экземпляры «Автобиографии» и послал мне для двух упомянутых лиц; Бальфур формально подтвердил получение этой книги, а Холдейн — нет.

Фрейд отправился в Земмеринг, где опять снимал виллу Шюлер начиная с 30 июня. В этот день ему пришлось разрушить телеангиэктазию[173] в десне электрическим прижиганием. За две недели до этого было проведено выскабливание некоторых замкнутых полостей в ране, конечно, под местной анестезией. Перед этим пришлось убить пульпу в четырех зубах, которые, естественно, пришлось сверлить. Неделю спустя после отъезда из Вены Фрейду пришлось возвратиться для прижигания папилломы и близлежащей слизистой оболочки. Все эти незначительные операции чередовались с постоянными попытками улучшить протез, так что Фрейд должен был все время находиться в пределах досягаемости своего хирурга.
20 июня в возрасте 84 лет умер Йозеф Брейер. Фрейд послал его семье теплые слова утешения и написал некролог для «Zeitschrift».
Из Нью-Йорка пришли хорошие известия о том, что Брилл возобновил свое президентство. Пробыв всего два года со времени основания общества его президентом, он на следующий срок передал полномочия Фринку. Начиная с этого времени в данном обществе не было настоящего лидера. В этот раз Брилл занимал пост президента общества в течение одиннадцати критических лет, шесть из которых он являлся одновременно президентом Американской психоаналитической ассоциации. Он успешно регулировал отношения между ними, а также с Международным объединением. В течение сорока лет активной жизни своим непоколебимым убеждением в истинности психоанализа, дружеским, но бескомпромиссным способом борьбы с оппонентами психоанализа и постоянной готовностью помогать более молодым аналитикам Брилл принес психоанализу в Америке намного больше пользы, чем кто-либо другой. В тот период, который мы сейчас рассматриваем, борьба за признание психоанализа в Америке была особенно суровой и было очень нелегко завоевывать новых приверженцев; например, в 1925 году к западу от Нью-Йорка имелся лишь один аналитик, Лионел Блицштейн из Чикаго.
В канун Троицы Абрахам прочитал несколько лекций в Голландии и возвратился с бронхиальным кашлем. В то время нам говорилось, что он проглотил рыбью кость, которая застряла в бронхе; предполагалось, что это привело к хроническому бронхоэктазу[174]. В июле он поехал сначала в Венген, а затем в Силз-Марию для лечения, которое дало незначительные положительные результаты. Однако на Гамбургском конгрессе, на котором ему приходилось председательствовать, он выглядел больным человеком и явно находился под воздействием морфия, с помощью которого пытался контролировать свой хронический кашель. Когда он возвратился в Берлин, горло ему лечил Флисс, бывший друг Фрейда, и Абрахам сообщил о своем изумлении по поводу того, насколько тесно фазы его загадочного заболевания соответствуют нумерологическим подсчетам Флисса. Так как Абрахам всегда крайне скептически относился к идеям Флисса, такое изменение можно приписать лишь его недоумению, которое разделяли с ним все друзья, по поводу того, что его заболевание не поддается разумному диагнозу.
Гамбургский конгресс, который проходил 2–5 сентября, был удачным, хотя по научному уровню оказался не столь высоким, как предыдущий конгресс. На нем присутствовало много американцев, и становилось очевидным, что между ними и европейскими группами возникают серьезные трения по поводу волнующего всех вопроса непрофессионального анализа. Я предложил Эйтингону образовать на конгрессе международную комиссию, функцией которой станет коррелировать методы и стандарты обучения психоанализу кандидатов в различных обществах и обеспечивать возможность для совместного обсуждения проблем техники. Эйтингон с энтузиазмом воспринял эту идею и поручил Радо внести необходимое предложение деловому собранию, где оно сразу же было принято. К сожалению, в дальнейшем это породило новую трудность, когда Эйтингон, став президентом и являясь также председателем данной комиссии, принял точку зрения, в которой его до некоторой степени поддерживали Фрейд и Ференци, что данная комиссия имеет право навязывать одни и те же правила и стандарты повсюду. С этим многие из нас, в особенности американцы, не соглашались.
Событием на конгрессе, однако, стало известие о том, что Фрейд поручил своей дочери Анне зачитать работу, которую специально написал для данного конгресса. Это! знак внимания с его стороны, содержание работы, а также то, как она была прочитана, вызвали всеобщее удовольствие. Данная работа была озаглавлена «Некоторые психические последствия анатомического различия полов».
В течение непродолжительного времени Фрейд не мог спать из-за боли в левой стороне нижней челюсти. Было обнаружено, что в зуб попала инфекция, вызвавшей образование абсцесса. 19 ноября в ходе трепанации он был удален вместе с гранулёмой и кистой в близлежащей области. Операция явно была крайне неприятной, но единственное, что Фрейд заметил по этому поводу, что она была очень элегантно выполнена. Секвестрация[175] кости произошла неделю спустя.
Фрейд уже становился до некоторой степени знаменитостью, и приезжающие в Вену люди ощущали необходимость заходить к нему. Это временами причиняло значительное беспокойство, кроме того, Фрейд не всегда оказывался достаточно проницательным в выборе тех посетителей, которых он принимал. Первым посетителем в этом году стал знаменитый французский писатель Ленорман, который хотел обсудить с Фрейдом свою пьесу «Дон Жуан». Он произвел на Фрейда глубокое и приятное впечатление, и они пришли к согласию, что писателей, которые используют психоанализ для простого извлечения его данных, следует осудить как опасных и недостойных. На Пасху приехали Александер, Ландауэр и Пфистер. Фрейд сообщил также, что двухчасовая беседа с известным датским эссеистом Брандесом оказалась особенно интересной. Примерно в эта же время граф Кейзерлинг, который в первый раз посетил Фрейда в 1923 году, нанес ему еще два визита, но, по всей вероятности, их беседа вылилась в консультацию, ибо Фрейд рекомендовал Кейзерлингу отдать себя в руки Абрахама. В декабре у него побывали два известных писателя — Эмиль Людвиг и Стефан Цвейг. Фрейд сказал, что первый из них не произвел на него какого-либо особого впечатления, а Людвиг, если судить по его странной книге о Фрейде, которую он написал более двадцати лет спустя, явно отплатил Фрейду за такой «комплимент».
Печально рассказывать о том, что отношения Фрейда с Абрахамом в последние месяцы его жизни были омрачены более, чем в любое другое время, хотя, без сомнения, эта фаза была временной. Все началось с Сэмюэля Голдвина, хорошо известного кинопродюсера, обратившегося к Фрейду с предложением за 100 000 долларов сотрудничать в создании фильма, изображающего сцены из знаменитых исторических любовных сюжетов, начиная с Антония и Клеопатры. Фрейда развеселил столь бесхитростный способ эксплуатации связи между психоанализом и любовью, но он, конечно, отказался от этого предложения, не захотев даже встретиться с Голдвином. Ганс Захс сообщил, что телеграмма Фрейда об отказе вызвала в Нью-Йорке большую сенсацию, чем его главный труд «Толкование сновидений» В июне Нойманн от имени U.F.A. Film Company предложил, чтобы этот фильм был проиллюстрирован некоторыми механизмами психоанализа. Абрахам, к которому ранее обратились с подобной просьбой, спросил у Фрейда его мнение, а сам считал, что будет лучше, если фильм будет сделан под руководством аналитика подлинного, чем при содействии какого-либо «сумасбродного». Фрейд отказался дать свою санкцию, но активно не отговаривал Абрахама от такой попытки. Основным возражением со стороны Фрейда было его неверие в возможность представить абстрактные теории в пластической манере фильма. Если, против всех его ожиданий, это окажется возможным, он был готов дать свою санкцию, отдав^ в этом случае все полученные им деньги «Verlag».
Фильм был поставлен, и я увидел его в январе следующего года в Берлине. Известие о нем вызвало значительную шумиху, особенно тот факт, что подобный фильм мог быть санкционирован президентом Международного объединения. Газеты в Англии, где в то время шла очередная волна брани против психоанализа, в полной мере воспользовались этой историей. Они писали, что Фрейд, после того как ему не удалось получить поддержку своим теориям в профессиональных кругах, в отчаянии использовал театральное представление для рекламирования своих идей среди неискушенной публики. Такое обвинение было типично.
В августе Фрейд жаловался, что кинокомпания объявила без его согласия, что фильм снимался «при участии Фрейда». В Нью-Йорке было объявлено, что «каждый аспект фильма „Тайна души“ будет планироваться и тщательно рассматриваться доктором Фрейдом». С другой стороны, Захс, который из-за болезни Абрахама нес главную ответственность за этот фильм, жаловался на Шторфера, в то время директора «Verlag», что тот распространяет копии написанной им газетной статьи, в которой умаляется ценность данного фильма. Тогда Зигфрид Бернфельд составил собственный сценарий фильма и совместно со Шторфером предложил его другим компаниям. Они даже пытались заручиться поддержкой Абрахама в этом предприятии, но Абрахам указал на важный пункт в своем контракте, в котором давалось обещание, что никакой другой психоаналитический фильм не будет объявлен официально, и меньше всего международным «Verlag» в течение трех лет. Это привело к оживленной дискуссии, в ходе которой у Абрахама зародилось сомнение в надежности двух этих венцев. Фрейд считал, что Абрахам чрезмерно драматизирует ситуацию, но Абрахам в ответ напомнил Фрейду о том, насколько верным оказалось его суждение в случаях с Юнгом и Ранком. Это довольно сильно задело самолюбие Фрейда, который ответил, что вовсе из этого не следует, что Абрахам всегда будет прав, но если это окажется так, то Фрейд с готовностью с ним согласится. Их переписка кончилась этой запиской, но в ней Фрейд также выражал свои самые теплые пожелания выздоровления Абрахама.
Абрахам питал надежды на выздоровление, но болезнь продолжалась, а врачи не могли обнаружить ее причину. Фрейд находил это сверхъестественным и все больше тревожился. В октябре Абрахам жаловался на боли в печени. Он приписывал это болезни желчного пузыря и настаивал на операции, дату которой следовало выбрать в соответствии с подсчетами Флисса. Операция была проведена, но принесла больше вреда, чем пользы. В письме Абрахам передал Фрейду выражение симпатии от Флисса. Фрейд ответил, что «такое выражение симпатии через двадцать лет оставляет меня довольно холодным». Такой ответ звучит так, как если бы Фрейд все еще обижался на то, что Флисс отошел от него.
Уже несколько недель спустя Фрейд почти потерял надежду на выздоровление Абрахама. Позже, учитывая новые медицинские исследования, мы все согласились, что заболевание Абрахама, которое не смогли диагностировать в то время, должно быть, являлось раком легких, который неминуемо привел к концу чуть больше чем через шесть месяцев. 18 декабря я был ошарашен телеграммой Захса: «Состояние Абрахама безнадежно». Неделю спустя, в рождественские праздники, наступил конец. Это известие достигло Фрейда в тот же день, и в этот же день он написал краткий биографический очерк об Абрахаме. Позднее более подробный биографический очерк был написан мной. Относительно процитированной им строки из Горация «Integer vitae, scelerisque purus»[176] Фрейд написал мне: «Я всегда находил преувеличения по поводу смерти особенно бестактными. Я их тщательно избегал, но мне кажется, что эта цитата абсолютно справедлива в данном случае». За много лет до этого, присутствуя на открытии мемориальной доски Фляйшлю-Марксоу в 1898 году, Фрейд слышал, как профессор Экснер, последователь Брюкке, сказал эти же слова о своем покойном друге. Фрейд не знал других мужчин, которые более чем эти двое заслуживали бы такие слова памяти.

Он продолжил в этом же письме: «Кто бы мог подумать, когда все мы вместе находились на Гарце, что Абрахам будет первым, кто покинет эту бессмысленную жизнь! Мы должны продолжать работать и держаться вместе. Никто не может заменить эту личную потерю, но для работы никто не должен быть незаменимым. Вскоре я выпаду из нашей цепи — остается надеяться, что другие сделают это лишь много времени спустя, — но работа должна продолжаться, в сравнении с ее величием, все мы в равной степени малы».
Самым заметным произведением 1925 года была «Автобиография» Фрейда, самая полная из всех, которые ему приходилось писать в различных случаях. Она является одним из самых важных книжных источников для студентов, изучающих Фрейда. Написанная для серий медицинских автобиографий, она свидетельствует о научной карьере Фрейда, о развитии его идей больше, нежели о его личной жизни.
В этом же году было написано еще одно эссе. Фрейд согласился выступить в качестве члена редколлегии журнала «Revue Juive» который издавался в Женеве. Его редактор, Альберт Коэн, попросил у Фрейда материал для журнала, используя в качестве лестной приманки утверждение, что Эйнштейн и Фрейд являются двумя самыми великими живущими ныне евреями. Статья «Сопротивление психоанализу» появилась в данном журнале в марте 1925 года. После интересного исследования амбивалентного отношения к чему-либо новому, боязни этого нового и желания его исследования Фрейд привел соображения, по которым он приписывал сопротивление психоанализу аффективным мотивам, базирующимся в основном на вытеснении сексуальности. Так как цивилизация зависела от контроля над нашими примитивными инстинктами, открытия психоанализа казались той угрозой, которая может подорвать данный контроль. Под конец Фрейд предположил, что антисемитские предрассудки относительно его персоны могли оказаться содействующей причиной тому, почему оппозиция психоанализу была столь обширной и почему она столь часто принимала такую неприятную форму.
Небольшая статья с любопытным заголовком «Заметка о чудо-блокноте» появилась в январском номере «Zeitschrift» 1925 года. Двумя другими клиническими работами, опубликованными в 1925 году, были «Отрицание» к «Некоторые психические последствия анатомического различия полов».

Биография. Эрнест Джонс “Фрейд. Разлад (1921–1926)”

В отношении Фрейда к Комитету в целом было нечто такое, что превосходило его сердечность по отношению к каждому члену Комитета в отдельности, и это важно иметь в виду, обсуждая дальнейшие события. Более, чем личную дружбу, Фрейд начал высоко ценить важность своих открытий и все, что из них вытекало. Его главнейшей задачей стало сохранение и развитие этих знаний, что можно сравнить с чувствами добросовестного наследственного землевладельца к своему имению. Теперь Фрейд больше не рассчитывал жить долго, так что он был глубоко озабочен передачей основного дела своей жизни — заботы о психоанализе — тем, кого можно было назвать его наследниками. Во время поездки в Америку в 1909 году Фрейд имел обыкновение рассказывать свои сновидения попутчикам Юнгу и Ференци, а они рассказывали ему о своих сновидениях. Они говорили мне впоследствии, что главной темой его сновидений являлось беспокойство о будущем его детей и судьбе психоанализа.
Было бы ошибкой полагать, что Фрейд ощущал какую-либо личную зависимость от кого-нибудь из членов Комитета, даже от самого близкого ему — Ференци. Его отношение к нам было скорее отцовским, нежели отношением коллеги. Он интересовался нашим благополучием и нашей семейной жизнью, особенно жизнью наших детей, но у него не было причин вдаваться в интимные стороны нашей жизни, кроме как в случае с Ференци, который сам постоянно требовал его помощи в своих личных затруднениях.
Особой заботой Фрейда было сохранение гармонии в Комитете. Долго ли сможет продолжаться такая гармония в группе, состоящей из мужчин очень различных темпераментов, представляющих пять национальностей, которые редко имели возможность собираться вместе для обмена своими взглядами и укрепления дружбы? Кроме этой дружбы нас, конечно, крепко связывала преданность совместному делу, делу развития психоаналитических знаний. Источником разногласий, наиболее вероятно, могло стать какое-либо отступление от следования этой цели, как оно и случилось.
Так гармония, которая преобладала в течение примерно десяти лет, теперь была серьезно нарушена. Возник пагубный дух разногласия, и к 1923 году Комитет, столь важный для спокойствия духа Фрейда, казался доживающим последние дни. И действительно, он прекратил функционировать в течение нескольких месяцев. Неудивительно, что такой печальный поворот событий глубоко огорчил Фрейда, в особенности потому, что это совпало с возникновением у него ракового поражения и он об этом знал. Его сила духа, философская покорность судьбе уже в который раз помогли ему вынести всю тяжесть этого удара с присущим ему мужеством. Но он не был бы самим собой, если бы не укорял тех, кого считал ответственными за происшедшее. Его гнев пал на Абрахама и в меньшей степени на меня. И только через несколько лет стал очевиден подлинный источник этих неприятных событий, а именно потеря духовной целостности со стороны Ранка и Ференци.
Первым признаком какого-то неблагополучия явилось постепенное возрастание напряженности между мной и Ранком по поводу публикаций. Виной тому были обстоятельства того времени и определенная несовместимость наших темпераментов. Я всегда очень любил Ранка и продолжал питать к нему самые дружеские чувства вплоть до момента разрыва. Мы всегда приходили с ним к абсолютному согласию, когда встречались для обсуждения работы. Однако работа на расстоянии друг от друга оказалась совсем другим делом, и это привело к трудностям, которые, возможно, были бы улажены, если бы мы жили в одном городе. В нашем совместном плане организации английской прессы в 1919 году, которая должна была поддерживать «Verlag», мы сделали фатальные финансовые просчеты. Более того, общий механизм жизни настолько разладился в Австрии после войны, что для того, чтобы что-либо в ней сделать, надо было преодолеть неописуемые трудности. Бумагу и шрифт приходилось выпрашивать во всевозможных местах, рабочие часто выражали свое недовольство условиями жизни, а средства сообщения были чрезвычайно медленными. Ранк героически сражался с бесконечными проблемами и прилагал сверхчеловеческие усилия, справляясь с трудностями чуть ли не в одиночку; ему, например, пришлось самому купить веревку для перевязки посылок с книгами и лично носить их на почту. Такое напряжение сказалось на его чувствительной натуре.
В личном плане наши отношения были осложнены одной моей наклонностью, которая часто становилась причиной моих затруднений в жизни, — довольно навязчивой потребностью действовать как я считал нужным, рискуя при этом своей нетерпимостью к любой небрежности оскорбить чувствительность сотрудничающих со мной людей. Ранк, со своей стороны, работал почти с маниакальной яростью, стремясь довести издательский процесс до конца и издавать книги любой ценой, поэтому мои периодические протесты раздражали его сверх всякой меры. Он отвечал (а может быть, начинал он?) повелительным и грозным тоном, который я находил очень странным со стороны своего старого друга. Я не мог понять, что пробудило эту грубую, диктаторскую и до этой поры незаметную черту в натуре Ранка; потребовалась пара лет, прежде чем стало очевидно, что маниакальная фаза его депрессивной циклотимии[163] постепенно усиливается.
Я знал, что в детстве Ранк много страдал от глубоко вытесненной враждебности к своему брату, за чем обычно скрывается такое же отношение к отцу. Теперь это стало для меня ясно, и моей главной заботой стало защитить Фрейда от последствий. Я понимал, как много для Фрейда значила гармония в Комитете, и поэтому стремился скрывать от него затруднения между мной и Ранком, который, однако, имел свою точку зрения и не был столь же щепетилен. Он постоянно рассказывал Фрейду о том, каким невыносимым коллегой я оказывался, а природный скептицизм Фрейда обычно изменял ему в таких личностных ситуациях. Я продолжал уверять Фрейда, что ему не стоит беспокоиться на наш счет, что мы с Ранком наверняка сможем привести в порядок наши дела, но его мнение обо мне ухудшилось.
В течение трех лет я жил, опасаясь, как бы «враждебность к брату» у Ранка не регрессировала в более глубокую «враждебность к отцу», и безосновательно надеялся, что это не случится при жизни Фрейда.[164] К сожалению, мои опасения оправдались, так как в конце этого периода Ранк открыто выразил свою неконтролируемую враждебность к Фрейду.
Подоплекой для разногласий между Ранком и мной явилась яростная оппозиция психоанализу, с которой мне пришлось бороться в Англии. После первой мировой войны наши оппоненты в полной мере использовали антигерманское настроение англичан, и психоанализ с его направленностью на непристойные аспекты человеческой натуры поносился как типичный продукт немецкого упадка и общего скотства. Мои протесты по поводу того, что Фрейд является в большей мере евреем, нежели немцем, дали небольшой эффект — достаточно было того, что он писал по-немецки, — но, понятно, я стремился не подчеркивать немецкие связи в нашей работе. Достаточно плохо было уже то, что неизбежно приходилось печатать «Международный журнал» явно иностранным шрифтом, — в Австрии не было пригодного английского шрифта. Иностранные печатники, не знающие английского, наполняли текст германизмами, которые мне приходилось с большим трудом устранять. Затем Ранк, который в то время очень плохо знал английский, взялся за корректуру гранок, не сообщив об этом мне. Так что нам пришлось командировать кого-либо в Вену, кто мог корректировать гранки там, сберегая, таким образом, время от посылки подобных исправлений почтой из Лондона. Эрик Хиллер был послан в Вену в декабре 1920 года, и это значительно улучшило дело. Неоценимую помощь оказало нам содействие Анны Фрейд в работе английского отделения в Вене. Хотя в то время эта помощь была эпизодической, работа здесь привела ее ближе к психоанализу, чем она была когда-либо ранее, и предзнаменовала ее будущую карьеру.
Хотя в действительности это не имело к нему непосредственного отношения, Ранк продолжал резко критиковать мою редакторскую деятельность в «Журнале». Он даже отказывался печатать ту или иную статью, которую я ему присылал, если его не удовлетворяло ее содержание. Особенно резко он возражал против того, что называл «трансатлантической чепухой», и это стало первым признаком конфликта между Веной и Нью-Йорком, под знаком которого мне пришлось провести следующие двадцать лет. Я хотел, чтобы «Журнал» был не просто дубликатом немецкого «Zeitschrift» но предоставлял также возможность публикации начинающим аналитикам в Англии и Америке, даже если их первые попытки оказывались не на уровне классических произведений. Фрейд также выражал недовольство содержанием «Журнала» в первые два года его функционирования.
Однако эти беспокойства по поводу «Журнала» оказались мелочью по сравнению с теми трудностями, которые возникли в связи с переводом работ Фрейда. В течение долгого времени он был удивительно безразличен к этому вопросу и противился, насколько мог, «потере моего времени» даже по поводу проверки и исправлений тех переводов, которые печатались в Англии. Затем, когда он вник в те честолюбивые планы, которые я строил в этой связи, его отношение переменилось. Всегда преследуемый мыслью о том, что ему недолго осталось жить, он страстно захотел увидеть некоторые из обещанных томов при своей жизни и стал все более критически относиться к любым проволочкам. Фрейд полностью принял взгляды Ранка, что я единственный виноват в этих проволочках, так же как и в задержках с выходом «Журнала».
В течение четырнадцати лет моего знакомства с Фрейдом наши личные отношения всегда были превосходными и никогда не портились каким-либо несогласием; он награждал меня самыми лестными комплиментами, как в личном плане, так и в отношении моей работы. Поэтому я был поражен и, конечно, огорчен, получив в начале 1922 года следующее письмо:

 Дорогой Джонс,
Сожалею, что Вы все еще продолжаете страдать, и так как я чувствую себя довольно плохо последние две недели, то полон к Вам сочувствия.
Этот год принес разочарование, которое нелегко переносить. Я обнаружил, что Вы обладаете меньшим контролем над своими настроениями и страстями, являетесь менее последовательным, искренним и надежным, чем я имел право ожидать и к чему обязывает Вас занимаемое видное положение. И хотя Вы сами предложили образование Комитета, Вы не воздерживаетесь от того, чтобы не подвергать опасности разногласий близость его членов путем несправедливых укоров. Вы знаете, что не в моей привычке скрывать свое справедливое суждение в отношениях дружбы и я всегда готов подвергнуться риску, связанному с таким поведением.
Вы абсолютно правы в требовании, чтобы друзья обращались друг с другом столь же безжалостно, как это делает судьба, но просто представьте себе, насколько более удовлетворительным для друга является вознаграждение, или похвала, или восхищение со стороны другого человека, нежели прощение его грехов…
Надеюсь на полнейшее восстановление доверия и дружбы в 1923 году (sic).
Любящий Вас Фрейд.

Я должен оставить другим решать, законны ли претензии Фрейда, представленные туг, или они являются примером его внушаемости. Намек на мои «страсти», который едва ли мог исходить от Ранка, особенно когда в дальнейших письмах последовали загадочные намеки на «приключения» в эротическом смысле, отвлекающие от работы, особенно озадачил меня. Объяснение всему этому нашлось много месяцев спустя. Среди моих пациентов, которых я посылал к Фрейду в те годы, была одна женщина, которую я частично анализировал сам, поэтому я послал ему краткий обзор ее случая. Она приняла пару любезностей, которые я ей оказал, за доказательство непосредственной любви с моей стороны, и, как я написал в своем письме, «это вылилось в признание в любви» с ее стороны. Фрейд ошибочно понял эти строки, решив, что признание в любви исходило от меня, и даже предположил, что я имел с ней сексуальные отношения; когда она пришла к нему для анализа, он был обрадован, обнаружив свою ошибку.
Вскоре Фрейд перешел к более конкретной критике моего поведения, на что было намного легче реагировать. Одной из главных проблем здесь был источник чрезмерной задержки в публикации его книг на английском. Фрейд выказывал все большее нетерпение и сомневался, доживет ли он до того времени, когда сможет увидеть хотя бы часть своих книг на английском.

   Еще одно колесо в механизме представляется мне негодным, и, как мне кажется, ответственны за это Ваше положение и те формальности, которые предписывают Ваше личное вмешательство в каждый шаг этого процесса. Поэтому я узнаю, что всю корректуру приходится отправлять Вам, а так как ею занимаются от трех до пяти человек, я понимаю, почему получаю один лист «Психологии масс…» в две недели, и не вижу ни малейшего шанса дожить до окончания перевода этих двух несчастных брошюр[165] не говоря уже о более крупных изданиях, таких, как «Собрание сочинений». Я не могу понять, почему Вам хочется делать все это одному и позволять себе быть раздавленным ежедневной рутинной работой…
Извините мое вмешательство в Ваши дела, но они также являются нашими общими делами, и моими тоже, а Ранк слишком робок, чтобы противостоять Вам в этих вопросах. Мои широкие плечи, как Вы сказали, лучше подходят для того, чтобы выдержать эту тяжесть…

Эта невинная ссылка на Ранка, которая вызвала, что называется, смех сквозь слезы, показала мне, что Фрейд никогда не видел тех повелительных писем, которые я постоянно получал от Ранка. В своем ответе я написал:

   …Как Вы пишете, мы должны также посмотреть, что может быть сделано для ускорения дел в Лондоне, и здесь я буду очень благодарен за любые ясные предложения. Единственное предложение, которое Вы высказали об оставлении корректур гранок, кроме окончательных, в Вене, я уже осуществил около полутора лет тому назад…
У меня вовсе нет какой-либо особой любви к тщательной работе такого рода, наоборот, я опасался, что чрезмерно много жаловался, выражая свое сильное желание избавиться от рутинной работы, когда только это было возможно… То, что я залез в эти трудности, объясняется признанием мною огромной важности этой работы (переводов для «Журнала»)… Так что, как видите, моя озабоченность совпадает с Вашим советом освободиться от этих обязанностей, а вовсе не заключается, как ошибочно полагает Ранк, в желании держать под контролем детали. По-видимому, мне было бы лучше описать ему в письме полную процедуру того, что происходит от получения работы до ее появления в печати, и попросить его предложить свои изменения, чему я был бы лишь очень рад.
…Вы знаете, как тревожит меня то, что переводы Ваших работ идут столь медленно, но они представляют собой хороший пример для выяснения сути. Вы справедливо жалуетесь на медлительность в переводе этих двух брошюр— «По ту сторону принципа удовольствия» и «Психология масс и анализ Я». Хорошо, давайте разбираться на их примере. Я исправил перевод первой из них год тому назад и послал его в Вену, где его должны были напечатать в прошлом мае. С тех пор я не имел никакого отношения к его существованию, за исключением того, что в декабре прошлого года получил два первых листа этого перевода и делал неоднократные запросы о судьбе рукописи. Однако довольно говорить о моем вмешательстве в детали… Аналогично обстоит дело и с «Психологией масс». Я закончил ее исправление в прошлый август, и Стрейчи взял ее с собой в Вену. На прошлой неделе я получил первые гранки.
Я сожалею, что так долго служил причиной Вашего беспокойства, но этот вопрос касается всех нас, и я хотел показать истинное положение дел, так как Вы были настолько любезны, что глубоко заинтересовались всем этим делом. Вы знаете, что все мы работаем в основном для Вас, именно поэтому Ваше воодушевление и одобрение так много для всех нас значат. Если мне на протяжении своей жизни удастся выпустить полное собрание Ваших сочинений и оставить после себя «Журнал» на хорошо организованной основе, я буду считать, что прожил жизнь не зря, хотя надеюсь сделать для психоанализа даже больше, чем это.

На мой прозаический ответ пришла почтовая открытка: «Очень благодарен Вам за любезное письмо. Боюсь, что я старею и легко поддаюсь переменам настроения. Вы избавили меня от дальнейшей критики». В следующем письме Фрейд писал:

   …Мне приходится взять назад свое первоначальное подозрение, что вина за проволочку в переводе падает на Вас, и извиниться перед Вами… Меня глубоко взволновали слова, что Вы считаете выпуск моих книг на английском одной из самых главных задач своей работы, и надеюсь, что эти слова были сказаны Вами с легким преувеличением, вызванным неким внезапным импульсом, тогда как Ваша основная работа, несомненно, стремится к более высоким целям и не связана только с моими личными интересами. Все же я ценю Ваши слова как выражение постоянной доброты ко мне, на которую, как Вы знаете, я постоянно стремился ответить тем же.

После этого критика Фрейда по отношению ко мне, хотя и продолжалась еще время от времени, стала мягче, однако мои отношения с Ранком ухудшались. Теперь Ранк взялся порицать мое поведение в делах Международного объединения, как правило, на основании таких фактов, которые легко было опровергнуть. Вскоре, когда Абрахам стал секретарем Международного объединения, Ранк, не сообщив об этом ни одному из нас, разослал в различные общества циркуляры по вопросам, которые касались исключительно центрального исполнительного органа. Абрахам ответил на это Ранку в намного более резкой форме, чем это когда-либо делал я, и Фрейд написал нам обоим личное письмо, в котором защищал Ранка от нашей предполагаемой невротической обидчивости. Мы оба, естественно, оспаривали такое мнение Фрейда.
Дела нашей типографии и «Verlag» постоянно ухудшались. Хиллер наотрез отказался работать с Ранком и уехал. Без английского представителя в Вене не могло быть и речи о продолжении работы по-старому, и в конечном счете было решено, что наша типография при поддержке Института психоанализа, который тогда только что образовался в Лондоне, будет вести независимое существование.
Я надеялся, что разделение в деловых отношениях приведет к улучшению наших личных взаимоотношений, но с удивлением обнаружил, что враждебность Ранка ко мне проявляется все более открыто. Такое положение достигло критической точки на последней встрече Комитета, которую мы проводили вместе. Она состоялась в конце августа 1923 года. До этого Ференци и Ранк провели несколько месяцев вдвоем, заканчивая совместную книгу «Развитие психоанализа», над которой они работали два года.
Мы все встретились в Сан-Кристофоро, расположенном у озера Калданоззо в Доломитах, для того, чтобы находиться неподалеку от Фрейда, который проводил свой отдых в Лавароне, на две тысячи футов выше. Фрейд предложил, чтобы мы попытались провести пробную встречу без него и постарались достичь гармонии; если нам удастся это сделать, он с удовольствием встретится с нами позже. Кажется, я высказал какое-то критическое замечание насчет Ранка — я не могу сейчас вспомнить кому, — и этот недружелюбный жест с моей стороны сразу же стал известным. Я извинился за то, что оскорбил чувствительность Ранка, но он отказался принять мои извинения и потребовал, чтобы меня исключили из Комитета. Естественно, другие члены Комитета не соглашались с этим требованием, Абрахам особенно энергично защищал меня, но произошла очень болезненная сцена, во время которой Ранк не мог контролировать свой гнев, а я, озадаченный, хранил молчание.
Хотя гармония не была восстановлена, Фрейд согласился посетить нас, и я никогда не забуду ту любезную терпимость, с которой он пытался достичь некоторой степени примирения.
После этого болезненного события я постепенно исчез из поля зрения Ранка, а мое место «нарушителя спокойствия» занял Абрахам. Ференци и Ранк опубликовали свою книгу «Развитие психоанализа» к концу 1923 года. Этой примечательной книге суждено было сыграть роковую роль в этой истории. Она появилась внезапно, поскольку никто из членов Комитета, за исключением Фрейда, не знал о работе над ней, и уже это само по себе удивило остальных членов Комитета, которые сочли подобное обстоятельство неблагоприятным, резко отличающимся от наших обычаев и принятых совместных обещаний. Эта книга дает великолепное представление о многих аспектах психоаналитической техники, но в ней имеются противоречивые и необдуманные места. Кроме того, в ней звучала странная нота, как будто бы она возвещала о наступлении абсолютно новой эры психоанализа. Главной темой в ней являлась склонность пациентов отреагировать действием на свои бессознательные импульсы. Фрейд ранее посвятил особую работу этой теме, где выделил борьбу между этой склонностью и более аналитической задачей раскрытия первоначальных и в данное время вытесненных импульсов детства. Эта книга справедливо показывает, как анализ такой проявляющейся наклонности может сам по себе представлять огромную ценность, и Фрейд признал такое заключение как уточнение его предыдущего отношения и применяемой им техники. На самом деле, за прошедшие семь лет со времени написания работы, посвященной данной теме, Фрейд продвинулся вперед в технике психоанализа и стал больше использовать в своей практике наклонности отреагирования пациентов, чем делал это ранее.

Но в этой книге есть много мест, где предполагается, хотя и не всегда исчерпывающе, что анализ таких наклонностей может быть достаточным без проникновения в исторические источники в детстве. У меня это вызвало воспоминание об обвинении, которое я выдвинул против Юнга на конгрессе в Мюнхене в 1913 году по поводу того, что он заменяет анализ детства обсуждением лишь текущих ситуаций. Фрейд также испытывал подобное сомнение, хотя чувствовал уверенность, что оно не относится к авторам данной книги. Аналитики в Берлине, особенно Абрахам и Радо, менее благодушно отнеслись к данному вопросу, и время подтвердило справедливость их опасений.
Фрейд читал эту книгу до ее публикации и сделал множество замечаний и дополнений. Позднее он сказал Ференци, что она вначале захватила его, поскольку в ней придается большое значение прогрессу в технике психоанализа, разработанной им самим. Но с течением времени он начал все хуже и хуже к ней относиться. Он нашел ее «нечестной». За ней скрывались идеи Ранка о травме рождения и технический метод «активной терапии» Ференци, и то и другое в конечном счете было направлено на сокращение анализа, однако ни об одном из этих моментов не упоминалось в этой книге. 2 января 1924 года Ференци читал по этой книге доклад перед Венским обществом в присутствии Фрейда. Когда он спросил позднее мнение Фрейда о книге, Фрейд написал ему, что на аудиторию доклад произвел странное впечатление, так как Ференци не затронул главной темы — тенденции отреагировать воспоминания вместо их припоминания — и рассматривал лишь свою новую технику «активной терапии». Фрейд также заметил, что он не во всем согласен с содержанием книги. Ференци в ответном письме на десяти страницах, в частности, писал, что был «расстроен» этим замечанием Фрейда, и возбужденно заявлял о том, что он никогда не думал хоть на йоту отклониться от учения Фрейда. Фрейд ответил:

   Что касается Вашей попытки оставаться со мной полностью в согласии, я высоко ценю ее как выражение дружбы, но не считаю такую цель обязательной и легко достижимой. Вы знаете, что я не очень податлив и с трудом усваиваю чужие мысли, если они не до конца согласуются с моими собственными идеями Требуется довольно длительный период, чтобы я смог сформировать о них свое суждение, поэтому в этот промежуток времени мне приходится воздерживаться от суждения. Если бы Вам каждый раз приходилось так долго ждать, наступил бы конец Вашей продуктивности. Так что это абсолютно не годится. Что Вы или Ранк можете в своих независимых полетах мысли когда-либо отступить от основ психоанализа, кажется для меня абсолютно невозможным. Почему тогда Вы не можете обладать правом пробовать, если Ваши работы будут находиться в границах того, о чем я говорил? Если при этом Вы когда-либо собьетесь с пути, Вы сами рано или поздно обнаружите это или я позволю себе вольность указать Вам на ошибку, как только стану в этом уверен.

Эта ситуация сильно осложнилась с появлением примерно в это же самое время, в декабре 1923 года, новой книги Ранка «Травма рождения». Ни Фрейд, ни Ференци не читали ее до выхода в свет, хотя и знали, что Ранк пишет книгу, а для остальных она явилась полнейшей неожиданностью. Фрейд давно уже думал о том, что болезненное переживание рождения, когда удушье неизбежно подвергает младенца смертельной опасности, является прототипом всех позднейших приступов страха. Ранк, который применял для этого события в своей книге слово «травма», утверждал, что вся остальная жизнь состоит из сложных попыток преодолеть или вытеснить этот страх; между прочим, согласно ему, неудача в такой попытке ответственна за появление невроза. Эта книга, плохо и невразумительно составленная, была написана в гиперболическом стиле, более подходящем для объявления новой религиозной веры. Не было представлено никаких данных, которые можно было бы проверить, и большая часть книги состояла из экстравагантных рассуждений в области искусства, философии и религии. В клинической области из этой книги следовало, что все психические конфликты имеют отношение к связям ребенка со своей матерью, а то, что может казаться конфликтом с отцом, включая эдипов комплекс, является всего лишь маской, скрывающей основные конфликты, относящиеся к рождению. Психоаналитическое лечение поэтому должно состоять исключительно в концентрировании с самого начала на навязчивом побуждении пациента повторять в ситуации переноса драму рождения, происходящее же в результате этого перерождение и будет излечением.
Эти идеи Ранка зарождались постепенно. Я заметил их еще в марте 1919 года, когда встретил его с беременной женой в Швейцарии. Он удивил меня, заметив мрачным тоном, что мужчины не представляют какой-либо важности в жизни, сущностью жизни является отношение между матерью и ребенком. 16 марта 1921 года он прочел странную работу перед Венским обществом об отношениях между состоящими в браке партнерами; он утверждал, что они, в сущности, повторяют отношения между матерью и ребенком (поочередно с обеих сторон). Фрейд в очень редких случаях заранее определял день окончания анализа пациента. Ранк же теперь пристрастился так поступать в каждом случае без исключения, существенно сокращая таким образом продолжительность анализа. Это навело его на мысль, что анализ должен состоять из одного мощного отреагирования, и вскоре это приняло форму перерождения.
Когда Ранк рассказал Фрейду о своих теоретических идеях (но не о практических) летом 1922 года, первым комментарием Фрейда было: «Любой другой использовал бы такое открытие для достижения собственной независимости». Ференци он заметил следующее: «Я не знаю, правдивы ли здесь 66 или 33%, но, в любом случае, это сам важное достижение с момента открытия психоанализа».
Изменяющиеся реакции Фрейда на эту теорию Ранка открывают интересные стороны его личности. Его первоначальной реакцией на «Травму рождения» было недоверие к ней, и четыре месяца спустя после появления книги он сказал, что испытанный им шок — не растворится ли работа всей его жизни по этиологии неврозов в том значении, которое приписывается травме рождения, — еще не полностью прошел. Вскоре, однако, этот шок уступил место радости по поводу того, что Ранк сделал открытие фундаментальной важности, и его интерес обратился к проблеме того, как можно связать это открытие с предыдущей структурой психоанализа. Тем не менее с течением времени, когда на него, вероятно, оказала влияние критика, исходившая из Берли по поводу как раз тех опасений, которые он пытался замять, Фрейд стал все более более сомневаться в ценности работы Ранка. Такие колебания вместе с высказываем ми им время от времени противоречивыми замечаниями об этой теории, естественно, затрудняли возможность узнать, каково же было его действительное мнение.
Во время рождественских праздников 1923 года Захс находился в Вене, и Фрейд высказал ему три сомнения, которые он питал относительно теории Ранка. Захс написал об этих сомнениях Фрейда в Берлин, что усилило критическое отношение к данной работе Ранка, уже преобладавшее там. Затем Фрейд услышал от Эйтингона о так называемом «шторме» в Берлине, и почувствовал, что должен что-то сделать, чтобы успокоить этот «шторм». Поэтому он продиктовал следующее циркулярное письмо всем членам Комитета.

   15 февраля 1923
Вена
Дорогие друзья,
Я слышал из различных источников, не без некоторого изумления, что недавние публикации Ференци и Ранка — я имею в виду их совместную работу и работу Ранка относительно травмы рождения — возбудили значительное неприятное и эмоциональное обсуждение. Один из наших друзей[166] умолял меня прояснить в нашем кругеэтот до сих пор не решенный вопрос, в котором он видит начало разногласия. Если я согласился на эту просьбу, то не потому, что хочу навязывать свое мнение. Лично я предпочел бы, насколько это возможно, оставаться в тени и позволить каждому из вас идти своим собственным путем.
Когда здесь недавно был Захс, я обменялся с ним некоторыми мыслями относительно травмы рождения; вероятно, возникло впечатление, что я ясно вижу aнтогонистическую наклонность этой публикации или что я абсолютно не согласен с содержанием. Я думал, однако, что сам факт принятия мною посвящения этой книги лишает основания такую мысль.
Истина этого вопроса такова: ни гармония среди нас, ни уважение, которое всегда оказывали мне, не должны ни для кого из вас служить препятствием в свободном применении вашей продуктивности. Я не рассчитываю, что вы будете работе с целью доставить мне удовольствие, но полагаю, что вы будете работать в любом направлении, соответствующем вашим наблюдениям и идеям. Полное согласие по в научным деталям и по всем новым темам абсолютно невозможно среди полудюжины мужчин с разными темпераментами, и даже нежелательно. Единственное условие для нашей плодотворной совместной работы заключается в том, чтобы ни один из не покидал общую платформу психоаналитических предпосылок. Здесь есть еще одно соображение, с которым вы должны быть знакомы и которое делает меня особенно неподходящим для роли деспотичного цензора, всегда стоящего на страже. Для меня нелегко сформировать свое мнение относительно несвойственных мне методов мышления, и мне, как правило, приходится ждать, пока я не найду некоторой связи этих методов мышления с моими извилистыми способами рассуждения. Так что, если бы вам хотелось ждать моего одобрения каждой вашей новой идеи, вам пришлось бы ждать очень долго.
Мое отношение к этим двум рассматриваемым книгам следующее. Совместную работу я ценю как исправление моей концепции о той роли, которую играет повторение или отреагирование в анализе. Я ранее относился к ним с опасением и имел обыкновение считать такие события… нежелательными неудачами. Ранк и Ференцы обратили мое внимание на тот факт, что отреагирований нельзя избежать и что их можно с большой выгодой использовать. По моему мнению, их описание имеет недостаток незаконченности, то есть они не дают никакого отчета о тех изменениях в технике, которыми они столь озабочены, а дают лишь намек на эти изменения. С таким отклонением от «классической техники», как называет ее Ференци в Вене, явно связано много опасностей, но это не означает, что их нельзя избежать. Постольку, поскольку дело касается вопроса техники и вопроса о том, не можем ли мы для практических целей делать свою работу другим способом, я нахожу этот эксперимент двух авторов абсолютно оправданным. Мы увидим, что из этого получится. В любом случае мы должны воздерживаться от осуждения с самого начала такого предприятия как еретического. Тем не менее нам не следует замалчивать определенные опасения. «Активная терапия» Ференци является опасным искушением для амбициозных начинающих, и едва ли есть какой-либо способ помешать им проводить такие эксперименты. Я также не стану скрывать еще одно свое впечатление или предубеждение. Во время своей недавней болезни я узнал, что требуется шесть недель, чтобы снова отросла остриженная борода. Прошло три месяца со времени моей последней операции, а я все еще страдаю от изменений в зарубцевавшейся ткани. Так что мне трудно поверить, что в течение чуть большего времени, четырех или пяти месяцев, можно проникнуть в самые глубокие пласты бессознательного и вызвать длительные изменения в психике. Естественно, однако, я склонюсь перед опытом. Лично я буду придерживаться «классического» анализа, так как, во-первых, я редко беру каких-либо пациентов, кроме своих учеников, для которых важно, чтобы они пережили как можно больше своих внутренних процессов — так как невозможно вести обучение анализу абсолютно тем же путем, что и в терапевтическом анализе, — и во-вторых, я придерживаюсь мнения, что нам еще приходится очень много исследовать и мы пока еще не можем, как это необходимо в сокращенном анализе, полагаться единственно на наши предпосылки.

Теперь о второй, и несравненно более интересной, книге — «Травма рождения» Ранка. Я без колебания скажу, что считаю эту книгу очень важной, что она дала много пищи моему уму и что я еще не пришел к определенному мнению на ее счет. Мы давно уже были знакомы с фантазиями, связанными с маткой, и осознавали их важность, но при том значении, которое придал им Ранк, они приобретают намного больший вес и в одно мгновение показывают биологическую подоплеку эдипова комплекса. Повторяю то же самое своими словами: некий инстинкт, который стремится восстановить предшествующее положение, должен быть связан с травмой рождения. Это можно назвать инстинктивной потребностью счастья, осознавая в данном случае, что понятие «счастье» в основном используется в эротическом смысле. Ранк идет теперь дальше, чем психопатология, и показывает, как мужчины изменяют внешний мир в угоду этому инстинкту, в то время как невротики непосредственно сталкиваются с этим затруднением из-за резкой ограниченности фантазий возвращения в чрево матери. Если добавить к этой концепции Ранка одну из концепций Ференцы о том, что о человеке можно получить представление по его гениталиям, тогда мы впервые устанавливаем происхождение обычного полового влечения, которое согласуется с нашей концепцией мира.
Далее идет то место, где я нахожу начало трудностей. Препятствия, которые возбуждают страх, барьеры против инцеста противопоставляются фантастическому возвращению в матку: теперь, откуда происходят эти барьеры? Их представителями, несомненно, являются отец, реальность, власти, которые не разрешают инцест. Почему ими был воздвигнут барьер против инцеста? Мое объяснение было историческим и социальным, филогенетическим. Я установил происхождение барьера против инцеста из истории первобытной человеческой орды и поэтому видел в реально существующем отце подлинное препятствие, которое заново выстраивает барьер против инцеста. Здесь Ранк со мной расходится. Он отказывается рассматривать филогенез и считает страх, противостоящий инцесту, простым повторением страха рождения, так что невротическое вытеснение врожденно определяется процессом рождения. Справедливо, что этот страх рождения переносится на отца, но, согласно Ранку, отец является только предлогом для такого переноса. По существу, предполагается, что это отношение к матке или женским гениталиям является амбивалентным с самого начала. Здесь заключено противоречие. Для меня трудно выносить по этому вопросу свое суждение. Я также не вижу, как нам в этом может помочь опыт, так как в анализе мы всегда наталкиваемся на отца как на представителя запрета на инцест. Но, естественно, это не является аргументом. На данное время я должен оставить этот вопрос открытым. В качестве контраргумента я могу также указать на то, что не в природе инстинкта быть запрещенным по ассоциации, а здесь на инстинкт возвращения к матери накладывается запрет посредством ассоциации этого инстинкта со страхом рождения. В действительности, каждый инстинкт в своем побуждении восстановить предыдущее состояние предполагает некую травму как причину изменения, и, таким образом, не может быть каких-либо инстинктов, сопровождаемых страхом. Естественно, относительно всего этого намного больше можно сказать в деталях, и я надеюсь, что те мысли, которые высказал Ранк, станут темой многих плодотворных обсуждений. Нам приходится здесь иметь дело не с восстанием, революцией или противоречием нашим проверенным знаниям, а с интересным дополнением, ценность которого следует признать нам и другим аналитикам.
Когда я добавил, что для меня неясно, как преждевременная интерпретация переноса как привязанности к своей матери может способствовать сокращению анализа, я нарисовал вам правдивую картину своего отношения к этим двум рассматриваемым работам. Я высоко их ценю, хотя принимаю их лишь частично, имею свои сомнения и опасения относительно различных частей их содержания, ожидаю прояснения от дальнейшего обдумывания и опыта и советую всем аналитикам воздерживаться от слишком скорого суждения, а больше всего от отрицательного суждения о вопросах, поднятых этими книгами.
Извините мою непоследовательность. Возможно, она удержит вас в дальнейшем от побуждения меня выражать мнения по тем вопросам, о которых вы можете судить ничуть не хуже.
Фрейд.
Это, возможно, сверхтерпимое письмо не смогло уменьшить опасений Абрахама. Он не хотел отвечать «письмом по кругу», чтобы не разозлить Ранка и Ференци, и поэтому написал Фрейду личное письмо, говоря, что он видит признаки гибельного развития, которые затрагивают жизненно важные вопросы психоанализа. Фрейд попросил его точно определить эту надвигающуюся опасность, ибо он лично не видит ничего подобного. Ободренный этим успехом, то есть тем, что Фрейд готов выслушать критику даже своих ближайших друзей, Абрахам без обиняков сказал, что в этих двух рассматриваемых книгах он видит признаки научной регрессии, которые очень сходны с теми взглядами, которые были у Юнга двенадцать лет назад. Единственная надежда заключается в откровенном обсуждении этих книг членами Комитета в начале следующего конгресса (в апреле).
Закс более дружелюбно, чем Абрахам, отнесся к нововведению Ранка, но указал на пагубную необоснованность в изложении Ранком своих мыслей: «Травма рождения может быть доказана с помощью этнологического материала и с помощью психологии религии в такой же малой степени, как и эдипов комплекс. Толкование сновидений и теория неврозов являются теми исходными предпосылками, без которых тотем и табу будут невозможны. Без такой основы все изложение остается не доказательством, а аналогией».
Фрейд был немного обижен, что Абрахам мог даже на короткое время сомневаться в его желании выслушать резкую критику, и признал, что возможности тех опасностей, о которых сказал Абрахам, также не прошли мимо его поля зрения. Однако Фрейд утверждал, что Ранк и Ференци фундаментально отличаются от Юнга и что в работе ими двигало не что иное, как желание открыть нечто новое. Следовательно, единственная опасность, которая им угрожает, — это совершение ошибки.

   …чего трудно избежать в научной работе. Давайте рассмотрим самый крайний случай, будто Ференци и Ранк высказали прямое утверждение, что мы были не правы, остановившись на эдиповом комплексе. Настоящее решение следует искать в травме рождения, и любой, кто не преодолел эту травму, потерпит неудачу в эдиповой ситуации. Тогда вместо нашей фактически существующей этиологии неврозов мы будем иметь этиологию, обусловленную физиологическими случайностями, так как невротиками станут либо дети, которые особенно сильно пострадали от травмы рождения, либо те, кто принес с собой в мир организацию, особенно чувствительную к травме. Далее, на основе этой теории некоторые аналитики введут определенные изменения в технику. Какое дальнейшее зло получится в результате этого? Можно с абсолютным спокойствием оставаться на своей платформе и проводить свою линию, и после нескольких лет работы станет очевидно, переоценили ли одни из нас эту ценную находку или она была недооценена другими. Так представляется мне этот вопрос. Естественно, я не могу заранее опровергнуть те мысли и аргументы, которые Вы намереваетесь выдвинуть, и по этой причине целиком высказываюсь в пользу предлагаемого Вами обсуждения.

Эти два письма Фрейда — к которым можно добавить много других — сами по себе составляют убедительное опровержение легенды, которую выдумали на его счет некоторые писатели: что он был не расположен позволять кому-либо из своих приверженцев иметь мысли, отличающиеся от его собственных.
Фрейд явно не принимал во внимание реакции этих двух авторов. Два дня спустя после своего письма Абрахаму он, не очень благоразумно, сказал Ранку о подозрениях Абрахама и его аналогии с Юнгом, и Ранк, естественно, передал эти сведения Ференци. Трудно сказать, кто из них больше рассердился. Ференци написал письмо, в котором поносил «безграничное честолюбие и зависть», которые скрываются под «маской вежливости» Абрахама, и заявил, что этим поступком Абрахам решил участь Комитета и что он поплатится за это своим правом быть избранным президентом Международного объединения, что, как было условлено, должно произойти на приближающемся конгрессе. Дело было сделано, надвигалась беда.
Фрейд был сверхоптимистичным в своем предположении, что мы вчетвером, Абрахам, Ференци, Ранк и я, без труда сможем выяснить все вопросы в спокойной обстановке, и он определенно был крайне шокирован той суматохой, которую непроизвольно вызвал. Он поспешил заверить Ференци в своей абсолютной уверенности в лояльности его и Ранка. Однако Фрейд не мог скрыть своего горя по поводу того, что случилось.

   Я не сомневаюсь в том, что остальные члены бывшего Комитета испытывают по отношению ко мне внимательность и благие намерения, и, однако, дела приняли такой оборот, что меня покидают в беде как раз тогда, когда я стал инвалидом, силы мои уменьшаются для работы, разум ослабевает и отворачивается от любой растущей ноши и более не чувствует себя годным на какую-либо гнетущую заботу. Я не пытаюсь тронуть Вас этой жалобой для того, чтобы был предпринят какой-либо шаг к восстановлению распавшегося Комитета. Я знаю, что прошло, то прошло, что потеряно, то потеряно[167]. Я пережил Комитет, который должен был стать моим преемником. Возможно, я переживу Международное объединение. Остается надеяться, что психоанализ переживет меня. Но все это делает конец жизни очень печальным.

В этом настроении сдерживаемого отчаяния Фрейд восстал даже против преданного Абрахама, которого он обвинял теперь во всех бедах. Он написал тяжелое и абсолютно недружественное письмо Абрахаму, в котором писал: «Какой бы оправданной ни могла быть Ваша реакция на Ференци и Ранка, Ваше поведение явно было недружелюбным. И именно оно сделало абсолютно ясным, что Комитет более не существует, так как нет того отношения, которое создает комитет из группы людей. По моему мнению, теперь от Вас зависит остановить любой дальнейший распад, и я надеюсь, что в этом Вам поможет Эйтингон». Фрейд в редких случаях мог быть явно несправедлив, и это один из подобных случаев. Его довольно иррациональное порицание Абрахама упорно продолжалось, ибо такие отношения были свойственны Фрейду. Но, упоминая о предполагаемом плохом поведении Абрахама (и, возможно, также моем), он заключил: «Чуть большая или меньшая несправедливость, когда позволяешь страстям побуждать себя, не является причиной для осуждения людей, которые во всех других отношениях дороги».

 Абрахам не смирился с такими обвинениями. В своем дружелюбном и мужественном письме он оспаривал эти обвинения и достаточно смело приписал такое изменение отношения Фрейда — вполне корректно — его негодованию на то, что ему сказали горькую правду.
Грипп сделал для Фрейда невозможным посетить Зальцбургский конгресс, проводимый во время пасхальных праздников в 1924 году. Ференци и Ранк наотрез отказались от участия в каком-либо обсуждении их работы, так что встреча Комитета, которая была назначена за день до начала конгресса, не состоялась. Действительно, за десять дней до этого Ранк разослал нам «письмо по кругу», в котором объявлял о роспуске Комитета, решении, с которым Ференци гневно, а Фрейд печально согласились.
Однако ни неутомимый Абрахам, ни я не соглашались оставить дела в таком состоянии. Вместе мы пытались удержать Ференци от дальнейших ошибок, и, воспользовавшись первой представившейся возможностью, Абрахам совершенно откровенно сказал Ференци, что тот пошел по тропе, которая уведет его в сторону от психоанализа. Он говорил настолько искренне и беспристрастно, что Ференци мог отвечать только улыбкой и протестами типа: «Не может быть, чтобы Вы действительно так считали». Спокойная и все более дружеская беседа продолжилась. Вскоре к нам присоединился Захс, и гармония в значительной степени была восстановлена.
Ранк, однако, оказался абсолютно неприступным и покинул конгресс на второй день его работы ради поездки в Америку. Позднее он сказал Фрейду, что спешно покинул конгресс до делового собрания, так как не мог оказаться свидетелем того, как Абрахама выбирают президентом. Опасения Фрейда относительно резкого разрыва на конгрессе оказались необоснованными. На симпозиуме, во время которого должна была упоминаться тема травмы рождения, все три берлинских аналитика, проводившие обсуждение, говорили сдержанно и объективно.
Когда наступил нужный момент, именно Ференци предложил избрать Абрахама президентом. Поздравляя в письме Абрахама с этой новой должностью, Фрейд писал: «В своем суждении о прошедших событиях я очень близок к Вашей точке зрения, или, лучше сказать, я все больше и больше приближаюсь к ней, но в вопросе о личностях я все еще не могу встать на Вашу точку зрения. Я убежден в правильности Вашего поведения, но тем не менее мне кажется, что Вам следовало бы поступать по-другому». Его любовь к Абрахаму полностью возобновилась. В своем следующем письме Фрейд назвал Абрахама своей «скалой из бронзы» и объяснил свое прежнее расположение духа.

   Чтобы не рассердиться на меня, Вы должны почувствовать себя в моем состоянии. Хотя считается, что я нахожусь на пути к выздоровлению, глубоко внутри у меня пессимистическое убеждение, что мне недолго осталось жить. Оно питается теми мучениями от моего шрама, которые ни на минуту не прекращаются. Здесь сосредоточена разновидность старческой депрессии в конфликте между иррациональной любовью к жизни и более разумном чувстве покорности судьбе… Если я обманываюсь, и это окажется всего лишь проходящей фазой, я буду первым, кто укажет на это, и затем снова налягу плечом на плуг.

Его прежний энтузиазм по поводу работы Ранка быстро уменьшался. «Я все больше и больше ухожу от травмы рождения. Я считаю, что она не произведет ожидаемого впечатления, если не критиковать ее слишком резко, и тогда Ранк, которого я очень ценю за его большие способности и огромные заслуги, получит полезный урок». В течение нескольких недель Фрейд пытался применять теорию Ранка в своей ежедневной работе посредством толкования ассоциаций, когда только это было возможно, в терминах травмы рождения, но не получил ни малейшего отклика от своих пациентов; эти толкования также не оказали на них какого-либо другого воздействия. Ференци, с другой стороны, достиг замечательных результатов, применяя этот метод, и не мог обойтись без него ни в одном случае.
Таддеус X. Амес, являвшийся в то время президентом Нью-Йоркского общества, пригласил Ранка приехать туда на шесть месяцев. Спустя три месяца тревожные сообщения о действиях Ранка начали достигать Европы. Его учение о том, что «старый» психоанализ полностью вытеснен его новыми открытиями и что анализ может быть теперь завершен в течение трех-четырех месяцев, вызвало значительное замешательство. Многие более молодые аналитики там пленились этим чудесным изобретением, однако более стойкие, особенно Брилл, были просто озадачены и, естественно, хотели знать, что Фрейд может сказать насчет всего этого. Фрейд сам сперва надеялся, что эти сообщения преувеличены, хотя полагал, что Ранк не прав, пропагандируя идеи, которые не были еще должным образом проверены. Однако несколько недель спустя прибыло в высшей степени неприятное письмо от Ранка. Фрейду трудно было поверить тому, что он читал, все это было так непохоже на прежнего Ранка, которого он знал. Он был совершенно изумлен.

   Я просто больше не понимаю Ранка. Не можете ли Вы что-либо сделать, чтобы просветить меня? В течение пятнадцати лет я знал Ранка как человека, который относился ко мне с нежной привязанностью, всегда готов был оказать любую услугу, благоразумного, абсолютно заслуживающего доверия, с такой же готовностью воспринимающего новые предложения, с какой он свободно разрабатывал свои собственные идеи, который всегда принимал мою сторону в споре и, как мне кажется, без какого-либо внутреннего принуждения, заставлявшего его так поступать… Кто же настоящий Ранк, тот, которого я знал в течение пятнадцати лет, или тот, о котором говорил мне Джонс в течение нескольких последних лет?

Он послал копию этого письма Эйтингону. «Естественно, Абрахаму не следует ничего знать о содержании письма Ранка. Чувства, которые выражает Ранк в этом письме, слишком гадкие. В нем присутствует такой тон злобности и враждебности, который заставляет меня сомневаться в каком-либо хорошем исходе». Ранк явно укорял Фрейда в том, что тог плохо с ним обошелся, не приняв полностью все те новые идеи, которые были ему предложены. Ранк также объяснил, что чувство враждебности возникло у него в результате того, что Фрейд выслушивал критику Абрахама. Фрейд справедливо заметил на это, что Ранк странным образом мстит Абрахаму, подозревая, что Абрахам следовал тем самым путем, который описывается в этом письме. В письме к Ранку Фрейд довольно неосторожно предположил, что тот не написал бы свою книгу, если бы до этого подвергся анализу, из-за осознания опасности ввести свои собственные комплексы в теорию. (Однако всего лишь восемнадцатью месяцами ранее Фрейд заметил, что в течение пятнадцати лет, во время которых он знает Ранка, у него едва ли когда-либо возникала мысль о том, что тот нуждается в каком-либо анализе.) Ранк гневно ответил, что из всего того, что он узнал от аналитиков, которых обучал Фрейд, он заключил, что ему повезло в том, что он никогда не анализировался. Фрейд ответил на это: «Это выходит за любые допустимые границы, так же как и его описание Абрахама как абсолютного невежды».
Несмотря на то что он все еще питал некоторую надежду на возвращение блудного сына, Фрейд был готов ко всяким неожиданностям.

   Ранка увело в сторону его открытие, так же как это случилось с Адлером, но если он станет независимым на его основе, его не ждет такая же удача, как Адлера, так как его теория противоречит здравому смыслу обычной публики, которой льстило адлеровское стремление к власти… Когда Ранк придет в себя, то, несомненно, настанет время вспомнить его огромные услуги и незаменимость и простить ему все его отклонения. Однако я не смею надеяться на это; опыт показывает, что когда кто-либо дает волю своим чувствам, он идет этим путем до самого конца. Я чувствую себя очень подавленным при мысли о том, что Джонс окажется прав в своем суждении о Ранке.

Беседа, которую Абрахам и я имели с Ференци на Зальцбургском конгрессе, вероятно, оказала на него некоторое влияние. В то время он находился на краю пропасти, а теперь, несомненно, возвращался к нам. Он заявил Фрейду, прочитав грубое письмо Ранка, что определенно не согласен с ним.
В конце сентября Фрейд получил от Ранка еще одно письмо, написанное холодным и еще более безоговорочным тоном. После этого Фрейд считал Ранка окончательно потерянным. Эпизод со странным поведением Ранка в Америке во многом напоминал поездку туда Юнга в 1912 году, и конечный исход оказался тем же самым.
Возвратившись в Вену в следующем месяце, Ранк имел трехчасовую беседу с Фрейдом. Он производил впечатление смущенного человека и приписал свое поведение негодованию на провокацию Абрахама. Эта провокация создала у него впечатление, что Фрейд хочет от него избавиться, так что ему пришлось размышлять о заработке на жизнь где-либо в другом месте. Их беседа ни к чему не привела. Основным ее содержанием были уклончивые отказы со стороны Ранка. В конце этой беседы Ранк объявил о своем намерении возвратиться в Америку, по крайней мере на шесть месяцев. 19 ноября Ранк зашел к Фрейду проститься. Их разговор, по всей видимости, был тяжелым. Фрейд сказал, что ощущал огромную жалость к Ранку, так как видел, что у Ранка лежит на сердце какая-то тяжесть, которую тот абсолютно не мог выразить. Фрейд не очень надеялся на то, что когда-либо увидит Ранка снова. В этот же день Фрейд получил от Брилла письмо, которое произвело на него глубокое впечатление. Брилл в мрачных тонах сообщал о тех странных доктринах, которые Ранк провозглашал в Нью-Йорке, и о той неразберихе, которую они породили. Ученики Ранка радостно говорили, что больше нет необходимости анализировать сновидения и делать какие-либо толкования помимо толкований, связанных с травмой рождения, кроме того, они освобождались от необходимости вдаваться в неприятную тему сексуальности.
Фрейд не ощущал никакого негодования по поводу Ранка, хотя очень сожалел о его потере. Так же как и я. Когда Фрейд пришел к мысли о том, что Ранк навсегда покинул Вену, он написал мне о создавшейся ситуации. «Как Вы видите, открытый разрыв был предотвращен. Ранк сам не хотел подобного разрыва, и такой скандал также не был бы в наших интересах. Но все мои личные отношения с ним закончились… Не только мне, но и двум другим аналитикам, присутствовавшим при нашем последнем разговоре, трудно считать Ранка правдивым и верить его утверждениям. Мне очень жаль, что Вы, дорогой Джонс, оказались полностью правы». В следующем письме ко мне Фрейд написал:

   Эта история с Ранком подходит теперь к концу… Вам не следует беспокоиться, что она сильно меня взволновала или окажет на меня какие-либо последующие неблагоприятные воздействия. Возможно, довольно странно слышать от меня такие слова, если вспомнить, какую роль Ранк играл в моей жизни в течение полутора десятков лет. Но у меня есть три объяснения холодности своих чувств. Во-первых, результатом этого может быть мой возраст, в котором потери не воспринимаются столь тяжело. Во-вторых, я говорю себе, что это отношение, так сказать, до некоторой степени амортизировалось за пятнадцать лет, так как это не одно и то же, становится ли человек к тебе нелояльным после двух или трех лет совместной работы или только после того, как он в течение многих лет выполнял ответственную работу. В-третьих и в последних, но что отнюдь немаловажно, вероятно, я так спокоен, потому что не могу обнаружить абсолютно никакой доли своей ответственности за весь этот процесс.

Затем случилась удивительная вещь. Ранк на пути в Америку доехал до Парижа, где его поразил сильный приступ депрессии; последний приступ депрессии случился с ним пять лет тому назад. Ранк возвратился в Вену и пришел к Фрейду во вторую неделю декабря. Он снова был изменившимся человеком. За исключением депрессии, он, казалось, ясно и глубоко осознавал свое состояние. Как об этом сказал Фрейд, Ранк внезапно появился у него из-за своего психического состояния. Он обсудил с Фрейдом всю свою историю, как на исповеди. Она представляла действительно печальный случай, который едва не окончился настоящей трагедией. Фрейд был глубоко тронут этой историей и испытывал чрезмерную радость от того, что обрел заново своего старого друга и приверженца. В письме Эйтингону Фрейд писал, что Ранк проанализировал свой невроз по всем тем пунктам, которые они с Ференци описали в совместной книге, и что содержание анализа его невроза было очень схоже с теми теориями, которые Ранк выдвинул в своей книге о травме рождения. В настоящее время Ранк ошеломлен мыслью о происшедшем ранее и имеет единственное желание — исправить тот вред, который он причинил. Фрейд заметил, что он может понять наше определенное недоверие, но что он, со своей стороны, больше зная о состоянии Ранка, полностью преодолел такое сомнение. Он сказал Абрахаму, что абсолютно уверен в том, что Ранк вылечился от своего невроза посредством своих переживаний (Erlebnis), как если бы он подвергся регулярному анализу.
Фрейд с оптимизмом и облегчением написал Джоан Ривьер: «Вы услышите, что с доктором Ранком происходила неприятная интермедия, но, однако, все это было лишь временно. Он полностью вернулся к нам и объяснил свое поведение причинами, вызывающими терпимость и прощение. Он прошел через тяжелое невротическое состояние, теперь пришел в себя и до конца видит и понимает все, что с ним случилось; он пока еще не преодолел свою депрессию, которая является результатом его переживаний».
В оптимизме Фрейда присутствуют две характерные особенности, которые могут быть объяснены лишь чрезмерным облегчением от того, что он не потерял друга, который в течение столь многих лет был для него незаменим. Во-первых, Фрейд знал, что Ранк страдает циклотимией, и высказал свое мнение об этом несколько лет тому назад. Фрейд ранее изучал психиатрию и знал о почти неизбежном повторении этого заболевания; несмотря на все это, он сумел подавить это очевидное соображение. В действительности, протекавшая в то время меланхолическая фаза заболевания Ранка сменилась очередной маниакальной фазой всего шесть месяцев спустя, с обычными колебаниями в более поздние годы. Во-вторых, Фрейд явно признал как раз ту ересь, против которой мы сражались в теории, что будто бы изучение повторяющегося переживания может заменить потребность в более глубинном генетическом анализе: что терапия переживаний может заменить психоанализ.
20 декабря 1924 года Ранк послал нам «письмо по кругу», объясняя, что происходило с ним, и прося нашего прощения. Он униженно извинялся перед Абрахамом и мной за все то зло, которое он нам причинил, и надеялся, что мы сможем восстановить наши дружеские отношения. Его враждебность к Фрейду, как он сказал нам, была частью его невроза, который явно проявился в связи с опасным раковым заболеванием Фрейда. Естественно, мы все ответили ему, уверяя его в нашем понимании и симпатии. Мы, однако, не дожидались такого исхода, чтобы начать восстанавливать пошатнувшиеся связи в Комитете. Действительно, до этого шага со стороны Ранка Фрейд предложил Ференци снова образовать слаженный Комитет. Мы возобновили прежнюю традицию посылать друг другу регулярные «письма по кругу».
Естественно, все мы с радостью отреагировали на это и приняли сделанное ранее предложение Абрахама, чтобы Анна Фрейд, начавшая аналитическую работу год тому назад, заняла освобожденное Ранком место в Комитете.
Ранк снова отправился в Америку 7 января 1925 года, и Фрейд написал Бриллу длинное письмо, объясняя сложившуюся ситуацию и прося его помочь Ранку в той трудной задаче, которая перед ним стоит. Такие воззвания к великодушию Брилла всегда находили в нем горячий отклик. Он сообщил нам, что Ранк делает все, что в его силах, но находится в плохом состоянии. В этот раз Ранк пробыл в Нью-Йорке всего несколько недель, а затем в конце февраля возвратился в Вену в жалком и угнетенном состоянии. В июне Фрейд сообщил нам, что Ранк неожиданно появился у него из-за своей депрессии и что они ведут с ним плодотворные аналитические беседы. Ранк прочел одну свою работу на конгрессе в Гамбурге в сентябре 1925 года. Эта работа была весьма невразумительной, говорил Ранк в таком бешеном темпе и так невнятно, что даже Ференци, так хорошо знавший его мысли, не мог уловить ее смысл. Ранк был очень возбужден и говорил о своих обширных планах на будущее, но не проявлял дружелюбия ни к кому из нас. После этого конгресса он отправился в свою третью поездку в Америку. Фрейд одобрил его действия и все еще был уверен в том, что у Ранка не будет повторений прежних приступов депрессии.
Однако, возвратившись в Вену, Ранк продолжал держать себя абсолютно отчужденно, а 12 апреля 1926 года — довольно важно, что это было за три недели до празднования 70-летия Фрейда, — он в последний раз пришел попрощаться.

   Начну с того, что Ранк уехал из Вены в Париж, но, возможно, это лишь промежуточная остановка на его пути в Америку. У него могло быть несколько мотивов к этому… но главным является то, что теперь он осуществил это намерение, так сказать, более спокойным и равнодушным образом, тогда как вначале пытался осуществить его в яростном патологическом приступе болезни: то есть намерение отделиться от меня и ото всех нас. Два факта были недвусмысленными: что он не желал отказываться от какой-либо части своей теории, в которой отразился его невроз; и что он не делал ни малейшего шага для того, чтобы приблизиться к Венскому обществу. Я не принадлежу к тем людям, которые требуют, чтобы кто-либо был навечно связан и прикован к кому-то из «благодарности». Ему очень много было дано, и он сделал в ответ на это многое. Так что мы квиты! Во время его прощального визита я не видел какой-либо причины выражать свою особую нежность; я был честным и твердым. Но мы определенно потеряли его навсегда. Абрахам оказался прав.

Одна из редких ссылок на Ранка была сделана Фрейдом в 1937 году, за год до смерти Ранка. Это была ссылка на тему краткосрочного анализа и трудности в получении от него эффективных результатов. Упоминая о попытке Ранка выполнить анализ в течение нескольких месяцев, сосредоточившись на теме травмы рождения, Фрейд сказал: «Нельзя отрицать, что мысли Ранка были смелыми и искусными, но они не выдержали испытания критического исследования. Эти мысли родились под гнетом контраста между послевоенной нищетой Европы и „процветанием“ Америки и предназначались для ускорения темпа аналитической терапии, чтобы приспособиться к стремительному движению американской жизни».
Нас не интересует здесь дальнейшая карьера Ранка, как не интересовала карьера более ранних диссидентов: Адлера, Штекеля и Юнга. Все, что имело значение для Фрейда, так это то, чтобы их работу четко отличали от психоанализа. Существуют определенные аналогии в недостатках Ранка и Юнга, о которых, возможно, стоит упомянуть. Оба они начали с большой таинственности, за которой последовала значительная неясность в представлении их расхождений. У обоих расхождения впервые проявились во время поездок в Америку в форме грубого личного письма. Далее идет глубокая, но временная аналогия. Эти расхождения были поняты другими задолго до того, как Фрейд признавал их возможность. Когда он замечал вероятность расхождений, то предпринимал всевозможные усилия к примирению, а когда из этого ничего не выходило, он предавал эти события забвению. Существенное различие в двух этих случаях, несомненно, заключается в том, что Юнг не был поражен каким-либо недугом, от которого страдал несчастный Ранк, и поэтому Юнг оказался способен продолжать необычайно плодотворную и продуктивную жизнь.

Биография Эрнест Джонс”Фрейд. Последний период (1919–1939)”

Годы, последовавшие за первой мировой войной, оказались чрезвычайно трудными. В Вене все пришло в упадок, и жить в ней стало почти невозможно. Однообразной пищи, состоящей из водянистого овощного супа, явно было недостаточно, и от недоедания у Фрейда постоянно болел желудок. Зимы 1918/19 и 1919/20 годов были самыми ужасными, комнаты абсолютно не отапливались и почти не освещались. Нужно было обладать сильным духом, чтобы вынести неподвижное сидение и прием пациентов час за часом при таком ужасном холоде, даже одетым в пальто и теплые перчатки. По вечерам Фрейду приходилось полузамерзшими пальцами писать ответы на пришедшую корреспонденцию, править корректуру новых изданий своих книг и тех журналов, за выпуск которых он нес ответственность. И у него еще каким-то образом хватало энергии для обдумывания новых идей и написания новых работ.
Эти неизбежные трудности сопровождались и другими проблемами. Прошло много месяцев, прежде чем пришли какие-то известия о старшем сыне Фрейда, который находился в плену в Италии. Долгое время Фрейд был озабочен попытками сына найти работу, другой его сын еще был студентом, и ему пришлось помогать не только им, но также своему зятю в Гамбурге, не считая остальных членов своей семьи и многочисленных друзей. Экономическое положение Австрии было хуже некуда, и перспективы на будущее — такими же темными. Финансовое положение Фрейда внушало тревогу, а будущее казалось еще более ненадежным. Его заработки не могли угнаться за постоянным ростом цен, и он был вынужден жить на свои сбережения. В октябре 1919 года он подсчитал, что подобное положение сможет продолжаться еще полтора года, но этот расчет базировался на оптимистическом предположении, что инфляция не будет возрастать. В действительности же он потерял все свои сбережения в 150 000 крон (что тогда равнялось 6000 фунтов), и, таким образом, у него не осталось ничего, чтобы обеспечить свою старость. Но более всего его заботило будущее жены, в том случае если она его переживет — как это и случилось. Фрейд застраховал свою жизнь на ее имя на 100 000 крон (4000 фунтов). Он успокоился в этом отношении, но из-за инфляции этой суммы вскоре оказалось недостаточно даже для того, чтобы заплатить извозчику.
Вскоре стало очевидно, что единственной надеждой избежать банкротства могут стать американские или английские пациенты, которые будут платить валютой своих стран, почти что не затронутой инфляцией. В начале октября 1919 года британский врач Дэвид Форсайт приехал на семь недель в Вену с целью изучения психоанализа. Фрейд тепло его принял, как первую ласточку, кроме того, этот человек произвел на него значительное впечатление. Затем, в ноябре этого года, я убедил одного американского дантиста, который искал моей помощи, не пугаться суровой жизни в Вене и попробовать лечиться там. Он должен был платить вдвое меньшую плату, пять долларов, но Фрейд заметил, что этот пациент вполне законно платит лишь половину гонорара, так как является американцем только наполовину, а наполовину — венгерским евреем. В марте следующего года я послал к нему англичанина, который платил гинею за визит. Фрейд писал мне, что без этих двух пациентов ему не удалось бы свести концы с концами. Он спрашивал Ференци: «Что со мной случится, если Джонс не сможет больше присылать ко мне пациентов?» Однако к концу года поток пациентов стал непрерывным. Начинающие аналитики из Англии, а позднее из Америки приезжали изучать его технику. Однако для Фрейда трудность заключалась в том, что он плохо понимал акценты, и жаловался, что у его новых пациентов плохая дикция, в то время как он привык к отчетливой речи, обычной для жителей континента. После шести часов напряженных усилий он чувствовал себя полностью измученным.
Несмотря на несколько предложений, он ни на минуту серьезно не задумывался об эмиграции. Отвечая на мое предложение о переезде в Англию, Фрейд сказал, как и позднее, в 1938 году: «Я останусь на своем посту до тех пор, пока это находится в пределах возможного». Однако как раз перед этим его явно увлекала мысль об Англии как о последнем прибежище, так как он написал Эйтингону: «Сегодня я нанял преподавателя, чтобы улучшить свой английский. Ситуация здесь безнадежная и, без сомнения, будет оставаться такой же. Мне кажется, что к тому времени, когда я истрачу свои последние сбережения, Англия разрешит приезжать своим бывшим врагам, то есть примерно месяцев через восемнадцать. Два моих брата уже покоятся в английской земле; возможно, в ней окажется место и для меня». В конце концов так и случилось. Бурные события, которые пронеслись над Европой в последние два года, а особенно те, которые затронули Австрию, вызвали у Фрейда настроение безнадежной, но жизнерадостной покорности судьбе. Нижеследующие отрывки приводятся из его писем, написанных в течение двух недель одно за другим. В одном из первых писем, которые я получил после войны, он писал: «Вы не услышите каких-нибудь жалоб. Я по-прежнему остался честным и не считаю себя ответственным за какую-либо часть мировой бессмыслицы». В это же время он написал Ференци, который рассчитывал на некоторое официальное признание в Будапеште, следующее: «Сохраняйте сдержанность. Мы не подходим для какого-либо вида официального существования и нуждаемся в независимости во всех отношениях. Возможно, у нас есть основание сказать, что Бог оберегает нас от наших друзей. До сих пор мы успешно справлялись с нашими врагами. Более того, есть такая вещь, как будущее, в котором мы снова займем некоторое место. Мы остаемся и должны оставаться вдали от какой-либо тенденциозности, кроме единственной цели исследования и помощи». Примерно в это же самое время он писал мне:

   Я не могу припомнить такого времени в своей жизни, когда мои перспективы на будущее оказывались бы столь мрачными, или, если такое время ранее и случалось, я был моложе, и меня не беспокоили болезни начинающейся старости. Я знаю, что Вы переживаете сейчас тяжелое время и неприятные события, и очень сожалею, что не могу сообщить ничего лучшего или предложить какого-либо утешения. Когда мы встретимся, что, как я надеюсь, случится в этом году, Вы найдете меня по-прежнему твердым и готовым к любой неожиданности, но это относится только к проявлению чувств, мое суждение склоняется в сторону пессимизма… Мы живем в плохое время, но наука обладает могучей силой, чтобы сделать человека упрямым. Примите мои наилучшие пожелания и пришлите более приятные известия Вашему старому другу Фрейду.

Сын Эли Бернайса, Эдвард, делал в эти годы все возможное, чтобы содействовать интересам Фрейда в Америке. Когда он находился в Париже в начале 1919 года, ему удалось переправить оттуда в Вену коробку гаванских сигар через главу миссии, изучающей положение дел в Вене; он знал, что никакой другой подарок не будет столь желанным для Фрейда (его дяди), который уже несколько лет не пробовал хорошей сигары. В ответ Фрейд послал ему экземпляр своей книги «Лекции по введению в психоанализ», и Эдвард незамедлительно предложил устроить ее перевод, на что Фрейд сразу же согласился. Когда я увидел Фрейда в октябре следующего года, я рассказал ему о нашем плане выпустить книгу в английском переводе и о том, что будет трудно найти английского издателя, если права на перевод уже переданы американцам. Фрейд сразу же телеграфировал в Нью-Йорк, чтобы остановить публикацию, но было уже слишком поздно. Эдвард Бернайс не терял времени даром, заполучив для работы над переводом большое количество выпускников Колумбийского университета и подписав контракт с издательством «Бонн энд Ливеррайт» на выпуск книги, которая появилась следующей весной под заголовком «Общее введение в психоанализ». Фрейд выражал недовольство многочисленными ошибками и другими несовершенствами перевода и позднее высказывал сожаление, что санкционировал выход этого издания, несмотря на желанный авторский гонорар, который принесло ему издание книги, когда он находился в стесненных денежных обстоятельствах. Тем временем Джоан Ривьер сделала тщательный перевод, который появился в 1922 году с более точным заглавием «Лекции по введению в психоанализ».
Не одни только стесненные финансовые обстоятельства помешали Фрейду оставить Вену летом, когда в этом ощущалась явная потребность. 15 июля 1919 года он вместе с Минной Бернайс отправился в Бад-Гастейн, они оба нуждались в отдыхе. Жена не могла сопровождать Фрейда, так как лечилась в санатории, расположенном около Зальцбурга, от осложнений после воспаления легких, которое началось у нее за два месяца до поездки Фрейда. 9 сентября Фрейд отправился в тяжелую по тем временам поездку в Гамбург, через Мюнхен, чтобы повидать свою дочь Софию, — как оказалось, в последний раз; она умерла всего четыре месяца спустя. Он возвратился 24 сентября в Вену, куда вскоре приехал и я, — это была наша первая встреча за последние почти пять лет.
События конца войны заставили Фрейда обратиться к внешнему миру, от которого он в течение многих лет был почти полностью изолирован. Неясное положение дел в Вене, отделение Австрии от Венгрии, которую он лишь недавно провозгласил как наиболее многообещающий центр психоанализа, и чрезвычайная трудность в поддержании связи с Ференци, живущим там, пробудили у него сильное желание получить достоверные сведения о том, какой успех имела его деятельность в более отдаленных странах; его желание еще более возросло вследствие тех благоприятных отчетов, которые я смог прислать ему из-за границы.
Фрейд определенно нуждался в радостных известиях, так как профессиональное отношение к его работе в Австрии и Германии оставалось таким же враждебным, как и прежде. Альфред Э. Хохе на собраниях немецких неврологов в 1919, 1920 и 1921 годах не переставая выступал против Фрейда и его теорий. По его словам, они являлись «непозволительным мистицизмом под научным прикрытием». Эрнст Кречмер пользовался аналогичным языком.
В первые годы после мировой войны в интеллектуальных кругах Англии было много разговоров о Фрейде и его теориях. На деле существовала мода на учение Фрейда, которая, без сомнения, была неприятна для людей, серьезно изучающих его теории, и мы сделали все, что было в наших силах, чтобы оградить свою научную работу, — пусть даже нас называли сектантами или живущими под колпаком. В феврале 1919 года было реорганизовано Британское психоаналитическое общество, в котором насчитывалось двадцать членов. Британское психологическое общество также подверглось значительным изменениям; Дж. С. Флюгель являлся секретарем, а я — председателем совета, который производил реорганизацию. Одним из результатов этих изменений стало основание особого медицинского отдела, который впоследствии оказался бесценным форумом для обсуждения наших идей с другими медицинскими психологами. Для возрастания престижа этого отдела мы избрали В. Х. Р. Риверса, видного антрополога, первым президентом, однако последующие семь президентов этого отдела являлись психоаналитиками.
Хотя Фрейд и я были в равной степени заинтересованы в возобновлении личных контактов, трудности, лежащие на пути к этому, были почти непреодолимыми. Власти вели себя так, как будто существовала огромная опасность немедленного возобновления войны с Германией, что на самом деле произошло лишь через двадцать лет, и питали чрезмерные подозрения к каждому человеку, желающему поехать за границу. С французскими властями вести дела оказалось еще труднее. Тем не менее я приехал в Берн 15 марта 1919 года и встретил там Отто Ранка. Два дни спустя прибыл Ганс Захс. За месяц до этого Захс написал Фрейду из Давоса о своем решении сменить профессию адвоката и стать практикующим психоаналитиком. Шансы на какой-либо успех в его прежней должности в Вене в свете общего упадка, царящего в ней, были в высшей степени туманными.

Я был изумлен теми заметными изменениями, которые произошли с Ранком за годы войны. В последний раз я видел его худощавым юношей, робким и почтительным, имеющим явно выраженную привычку пристукивать каблуками и кланяться. Теперь передо мной стоял жилистый, выносливый мужчина, с властными манерами, который первым делом положил на стол огромный револьвер. Я спросил его, зачем он ему нужен, на что Ранк бесстрастно ответил: «На всякий случай». Как удалось ему пронести этот револьвер через таможенный досмотр? Когда чиновник показал на его оттопыренный карман, Ранк спокойно ответил: «Хлеб». Такое изменение в личности Ранка совпало с возобновлением его работы в Вене после войны и, должно быть, явилось гипоманиакальной реакцией на три сильных приступа меланхолии, которые он пережил, находясь в Кракове.
Будапештский друг Ференци и Фрейда Игнотус являлся главой венгерской делегации в Берне, которая тщетно искала контакта с властями Антанты. За день до моего прощания с ним мы получили известия о революции большевиков под руководством Белы Куна в Венгрии, что сразу же упразднило делегацию Игнотуса. Это политическое изменение повлияло и на Фрейда. В течение пяти месяцев было почти невозможно получить хоть какую-то весточку от Ференци, что стало для Фрейда источником значительного беспокойства. Затем большевики, которые пока еще не открыли, что психоанализ является буржуазным отклонением и что капиталисты противопоставили Фрейда Марксу, до некоторой степени благосклонно относились к психоанализу и назначили Ференци первым университетским профессором психоанализа. Шандор Радо пользовался некоторым влиянием у новых властей, и именно с его помощью удалось такое назначение Ференци; Рохейм был избран профессором антропологии двумя неделями раньше.
Ференци пришлось довольно дорого заплатить за такое неосмотрительное принятие почестей. В августе в Будапешт вошли румыны, реакционный режим, который они поддерживали, был яростно антисемитским, и в течение долгого времени Ференци боялся показаться на улице. К большому огорчению Ференци, его даже исключили из общества медиков Будапешта, а тот факт, что только он мог вести переговоры с властями о фонде фон Фройнда, оказался для него роковым препятствием.
22 марта, после того как прожили пару дней в Люцерне, мы втроем отправились в Цюрих и 24 марта 1919 года обратились к Швейцарскому психоаналитическому объединению, вновь созданному на месте довоенного общества, возглавляемого Юнгом. Совет нового общества состоял из Людвига Бинсвангера, Ф. Мореля, Эмиля Оберхольцера, Оскара Пфистера и Германа Роршаха.
Мне еще раз удалось приехать в Швейцарию в августе вместе со своим помощником Эриком Хиллером. Мы встретили Захса в Базеле 25 августа. Не было и речи о том, чтобы попытаться получить разрешение на поездку в Германию, где отдыхал Фрейд, но с австрийским послом в Берне мне больше повезло. В своей бесстрастной аристократической манере он выразил удивление, что кто-либо может желать поехать в такое несчастливое и унылое место, как Вена, но добавил: «Это дело вкуса». Каких-либо возражений не встретила эта поездка и у швейцарских властей. Поэтому мы с Хиллером отправились туда. Нам не потребовалось много времени, чтобы убедиться в справедливости намеков Фрейда на несчастное положение его страны. Голодающие и оборванные чиновники сами по себе являлись достаточным доказательством этому, я также никогда не забуду тщетные усилия истощенных собак, пытающихся доползти до пищи, которую я им бросил. Мы были первыми штатскими иностранцами, приехавшими в Вену после войны, и нас радостно встретили в гостинице «Регина», в которой всегда останавливались приезжавшие аналитики.
Я нашел Фрейда осунувшимся и более худым, чем до войны; он никогда больше не вернул себе свою былую плотную фигуру. Но его ум остался ничуть не менее проницательным. Он был таким же жизнерадостным и искренне дружелюбным, как и всегда, так что трудно было даже представить себе, что мы не видели друг друга почти шесть лет. Мы недолго пробыли вдвоем в комнате, как в нее ворвался Ференци и, к моему удивлению, экспансивно расцеловал нас обоих в щеки. Он не видел Фрейда больше года. У нас у всех была масса новостей о том, что происходило с каждым из нас за все эти годы. Конечно, в нашем разговоре присутствовали комментарии об изменениях, произошедших в европейской ситуации, и Фрейд удивил меня, сказав, что недавно беседовал с одним пылким коммунистом и оказался наполовину обращен в большевистскую веру — ему было сказано, что в результате нескольких лет несчастий и хаоса большевизм придет к власти и что за этим последуют вечный мир, процветание и счастье. Фрейд сказал: «Я ответил ему, что верю первой половине того, о чем он говорит».
Фрейд высказал много резких слов о президенте Вильсоне, мечта которого о дружественной Европе, основанной на справедливости, быстро становилась иллюзией. Когда я указал на то, насколько сложными являются действующие силы по подготовке мирного урегулирования, и что мир не может диктоваться одним-единственным человеком, он ответил: «Тогда ему не следовало давать все эти обещания».
Для Фрейда было очевидно, что «центр тяжести психоанализа» приходится сместить на Запад. Поэтому он предложил Ференци, чтобы тот передал мне свое президентство в Международном объединении, на которое его избрал конгресс в Будапеште во время войны. Ференци любезно согласился на это, но в последующие годы то, что его никогда более не просили выступать в этой должности, стало для него источником сильного огорчения. Позднее у меня имелось много причин, чтобы считать, что он испытывал по отношению ко мне иррациональную недоброжелательность за то, что я его заменил. По случаю передачи полномочий Фрейд заметил: «Следует надеяться, что в этот раз мы нашли нужного человека на эту должность», явно намекая на то, что мое пребывание на этом посту будет длительным. К сожалению, с моей точки зрения, позднее бывали случаи, когда он больше не придерживался такого мнения.
Во время нашей встречи в Вене Фрейд предложил пригласить Эйтингона в наш конфиденциальный комитет. Мы сразу же согласились с этим предложением и направили Абрахама заручиться согласием Эйтингона; обязательное вручение отличительного кольца состоялось несколько месяцев спустя. В мае 1920 года Фрейд подарил своей дочери Анне подобное кольцо; кроме нее из женщин такой чести были удостоены Лу Саломе, Мари Бонапарт и моя жена.
В октябре 1919 года Фрейду присвоили звание профессора университета, которое он назвал «пустым титулом», так как оно не давало права занимать место в совете факультета. Но, к счастью, этот титул не влек за собой каких-либо особых преподавательских обязанностей.
В первый месяц 1920 года судьба нанесла Фрейду два тяжелых удара: к первому он был подготовлен, хотя не мог с ним смириться, второй явился абсолютно неожиданным. Первым ударом стала смерть Антона фон Фройнда. После операции по поводу саркомы, которую он перенес в возрасте 39 лет, у фон Фройнда развился сильный невроз, от которого Фрейд успешно лечил его в 1918–1919 годах. Но в марте 1919 года появились подозрительные признаки саркомы в нижней части живота, и несколько месяцев надежды на его выздоровление сменялись у его друзей опасениями, и наоборот. Однако очередная предварительная операция, вне всякого сомнения, подтвердила зловещий диагноз, состояние его быстро ухудшалось. В декабре Абрахам спросил Фрейда, известно ли фон Фройнду о приближающемся конце, чтобы знать, какие выражения можно употреблять в письмах к нему. Фрейд ответил, что фон Фройнд знает все и даже приказал, чтобы кольцо, подаренное Фрейдом, было возвращено ему после его смерти, чтобы передать это кольцо Эйтингону. Однако после смерти фон Фройнда его вдова предъявила права на это кольцо, так что Фрейду пришлось отдать Эйтингону свое собственное кольцо, которое он до этого носил. Фрейд посещал умирающего каждый день и делал все возможное, что было в его силах, чтобы его утешить. Конец наступил 20 января 1920 года, и Фрейд заметил, что фон Фройнд умер героически, без какого-либо проклятия психоанализу. Фрейд особенно сильно его любил, и его смерть оказалась тяжелым ударом; он сказал мне, что смерть Фройнда сыграла существенную роль в его старении.
Всего три дня спустя, в тот самый вечер, когда похоронили Фройнда, пришло известие о серьезной болезни прекрасной дочери Фрейда Софии, которую они с Мартой называли «воскресное дитя». У нее было воспаление легких, столь частое в этом году. Из Вены в Германию не ходил ни один поезд, поэтому у родителей не было никакой возможности поехать к ней. Два дня спустя, 25 января, телеграмма сообщила о ее смерти. Ей было всего 26 лет, она обладала прекрасным здоровьем и была счастлива. После ее смерти остались двое детей, одному из которых было всего 13 месяцев от роду. Известие о ее смерти явилось громом среди ясного неба. На следующий день Фрейд написал мне: «Бедный или счастливый Антон Фройнд был похоронен в прошедший четверг, 22 числа этого месяца. Очень огорчен, услышав о том, что теперь на очереди Ваш отец[157], но нам всем придется умереть, и я хотел бы знать, когда наступит мой черед. Вчера я пережил такое, что заставляет меня желать, чтобы мой черед не заставил себя долго ждать». Сообщая Ференци о смерти своей дочери, он добавил: «Как отнеслись к этому мы? Моя жена полностью ошеломлена. Мне кажется, la seance continue[158]. Но для одной недели многовато». Стоицизм Фрейда мог скрывать глубокие, однако контролируемые эмоции. Немного позднее он написал несколько строк Эйтингону, в которых описал свою реакцию: «Я не знаю, что еще можно сказать по этому случаю. Это настолько парализующее событие, что оно не может возбудить каких-либо задних мыслей, если человек не является верующим и, таким образом, избавлен от конфликтов, сопутствующих такому событию. Тупая необходимость, молчаливая покорность».
Ференци был очень обеспокоен последствиями этого страшного удара. Фрейд успокоил его следующими патетическими строками:

   Не тревожьтесь обо мне. Я такой же, как и прежде, за исключением чуть большей усталости. Это фатальное событие, несмотря на всю его тягость, не смогло изменить моего отношения к жизни. Годами я был готов к потере своих сыновей[159] теперь подошел черед моей дочери. Так как я абсолютно неверующий, нет кого-либо, кого я мог бы обвинить, и я знаю, что нет никого, кому я мог бы высказать какую-либо жалобу. «Размеренный порядок на ученьях»[160] и «прекрасная, радостная привычка жить и действовать»[161] присмотрят за тем, чтобы все шло как и прежде. Глубоко внутри я ощущаю глубокую рану нарциссизму, которой не суждено зажить. Моя жена и Анна страшно потрясены более по-человечески.

Когда пару недель спустя я сообщил Фрейду о смерти своего отца, он ответил: «Итак, Вашему отцу не пришлось испытать, как его медленно поедает рак, как это случилось с бедным Фройндом. Какой счастливый случай. Однако вскоре Вы поймете, как повлияет на Вас эта смерть. Я был примерно в Вашем возрасте, когда умер мой отец (43 года), и это событие перевернуло мне душу».
Однако жизнь должна была продолжаться. Следующим событием, заинтересовавшим Фрейда, стало открытие берлинской поликлиники 14 февраля 1920 года. Это, по его мнению, делало Берлин главным психоаналитическим центром. Ее открытие стало возможным благодаря щедрости Эйтингона, а проект здания Эрнста Фрейда вызвал общее одобрение. В этом здании, естественно, располагалась исследовательская библиотека, строились планы о превращении ее в школу по подготовке психоаналитиков; это была первая (и в течение долгого времени) самая знаменитая поликлиника подобного типа. Летом из Швейцарии в Берлин для помощи в обучении приехал Ганс Захс, а вскоре к нему присоединился Теодор Райк из Вены.
Естественно, члены Венского общества хотели последовать этому примеру, и было предложено основать подобную клинику в отделении больницы общего профиля. Фрейд, однако, энергично выступал против этой идеи. Он сказал Абрахаму, что не сможет уделять этой клинике свое время и не знает кого-либо в Венском обществе, кому он мог бы доверить руководство этой клиникой. Однако Ференци он признался, что, по его мнению, Вена не является подходящим местом для психоаналитического центра, поэтому она не годится для строительства такой клиники. Тем не менее потребность в ней была неоспоримой, и клиника, которой было дано название «Амбулатория», открылась 22 мая 1922 года.
Время от времени Фрейд обменивался письмами с Хэвлоком Эллисом и чаете посылал ему экземпляры своих книг. Но ему не понравилась работа, которую Эллис написал во время войны, хотя она только теперь попала в его поле зрения. В ней Эллис утверждал, что Фрейд является артистом, а не ученым; Фрейд назвал такое утверждение «крайне сублимированной формой сопротивления». В письме ко мне он отозвался об эссе Эллиса как о «наиболее утонченной и приятной форме сопротивления, в которой его назвали великим артистом для того, чтобы опровергнуть обоснованность наших научных утверждений».
В конце войны поступало много серьезных жалоб на грубое, даже жестокое обращение военных врачей при лечении военных неврозов, особенно в психиатрическом отделении венской больницы общего профиля, директором которой был профессор Юлиус Вагнер-Яурегг. В начале 1920 года австрийские власти создали особую комиссию для расследования этого вопроса и пригласили Фрейда и Эмиля Райманна (ассистента Вагнера-Яурегга) для составления и представления на рассмотрение комиссии докладной записки на тему о методах лечения пациентов в этом отделении. Помимо всего прочего, это являлось свидетельством научного авторитета, которым в то время обладал Фрейд в глазах властей в Вене. Его отчет был озаглавлен «Докладная записка о лечении электричеством военных неврозов».
Фрейд начал с замечания о различиях во взглядах, существующих среди медиков, о природе травматических неврозов, последовавших за железнодорожными и другими авариями. Некоторые медики придерживались мнения, что эти неврозы обусловлены непосредственными повреждениями нервной системы при аварии, даже когда эти повреждения явно не обнаружены; другие врачи считали, что это чистейшие функциональные расстройства при неповрежденной нервной ткани. Переживания на войне, особенно случаи военных неврозов, возникших далеко от фронта, без какой-либо физической травмы, например в результате бомбежки, решили этот вопрос в пользу второй точки зрения.
Психоанализ позволял заключить, что все неврозы восходят к эмоциональным конфликтам, по крайней мере, непосредственную причину военных неврозов видеть в конфликте между влечением к самосохранению, то есть потребностью избегать опасностей войны, и различными мотивами, которые не разрешают индивиду открыто признаться в этом, — чувство долга, привычка к подчинению приказам и т. д. Терапия, которая была разработана для лечения таких случаев сперва в немецкой армии, заключалась в применении электричества в таких дозах, что процедуры вызывали реакцию более негативную, чем мысль о возвращении на фронт. «Что касается использования этого метода в венских клиниках, лично я убежден, что профессор Вагнер-Яурегг никогда не позволил бы интенсифицировать такое лечение до уровня жестокости. Я не могу утверждать того же про других врачей, которых я не знаю. Психологическое образование врачей является в целом абсолютно недостаточным, и многие из них вполне могли забыть, что большинство пациентов, с которыми они обращались как с симулянтами, в действительности не являлись таковыми…
Великолепные первоначальные успехи лечения сильным электрическим шоком впоследствии оказались непродолжительными. С пациентом, которого приводили в норму и снова посылали на фронт, могла повториться та же самая история, и он мог заболеть этим же расстройством, посредством которого он, по крайней мере, выигрывал время и избегал непосредственной опасности. Когда он снова находился на передовой, страх электрических шоков уменьшался, так же как во время лечения снижался его страх перед действительной службой. Далее, ослабление духа народа и растущее нежелание продолжать войну ощущались все сильнее и сильнее, так что это лечение начало терять свою эффективность. В этих обстоятельствах некоторые врачи поддались характерному немецкому побуждению достигать своих целей совершенно безжалостными средствами. Произошло нечто, чего ни в коем случае не должно было быть: сила электрических шоков, так же как и жестокость лечения в других отношениях, возросла до невыносимого предела для того, чтобы лишить военных невротиков тех преимуществ, которые они получали от своих болезней. Никогда не оспаривался тот факт, что в немецких клиниках во время лечения имели место смертельные случаи, так же как и самоубийства, совершаемые в результате такого лечения. Однако у меня нет каких-либо сведений о том, что венские клиники также прошли через эту фазу терапии».
По мнению Фрейда, примеры чистой симуляции встречались не так часто. То, что он оказался прав в своем суждении, подтвердилось последующими исследованиями. Но большинство военных врачей определенно придерживались другого мнения. Даже Вагнер-Яурегг, который применял сравнительно слабый электрошок в случаях физических симптомов, таких, как страхи, записал в автобиографии: «Если бы все симулянты, которых я лечил в своей клинике, часто довольно жестокими мерами, предстали как мои обвинители, получился бы впечатляющий судебный процесс». К счастью для него, как он заметил, большинство из его прежних пациентов были разбросаны по всей бывшей Австро-Венгерской империи и не могли присутствовать, так что, в конце концов, комиссия решила этот вопрос в его пользу.
Фрейд был поставлен перед неприятной задачей давать показания перед комиссией, занимающейся расследованием жалоб на лечение военных неврозов. Эти жалобы сосредоточились на профессоре Вагнере-Яурегге, человеке, который в конечном счете нес ответственность за лечение. Фрейд сказал, что он намеревается, насколько это возможно, быть снисходительным к Вагнеру-Яуреггу, так как последний не являлся лично ответственным за что-либо из происшедшего. На собрании 15 октября присутствовали все венские неврологи и психиатры, приглашены были также представители прессы. Вначале Фрейд зачитал докладную записку, которую он составил восемью месяцами раньше, а затем высказал свою точку зрения спокойно и объективно. Вагнер-Яурегг утверждал, что все пациенты с военными неврозами попросту являются симулянтами и что он обладает гораздо более богатым опытом в обращении с ними, чем Фрейд, к которому никогда не попадали подобные больные. Фрейд сказал, что не может согласиться с таким мнением, поскольку все невротики в определенном смысле являются симулянтами, но только бессознательными симулянтами; между этими двумя точками зрения существует значительное различие. Фрейд также согласился, что в военное время трудно было применять психоанализ в таких случаях, но утверждал, что знание психоаналитических принципов оказалось бы более полезным, чем электрическая терапия. Он также указал на противоречие между обязанностью врача всегда ставить на первое место интересы своего пациента и требованием военных властей, чтобы врач главным образом был озабочен возвращением больного к военным обязанностям. За этим выступлением последовала горячая дискуссия, во время которой все члены комиссии яростно высказывались против мнения Фрейда, резко выражая свое недоверие психоанализу. Фрейд сказал впоследствии, что это собрание лишь подтвердило его мнение о неискренности и отвратительности венских психиатров.
Примерно в это время Фрейд узнал о слухе, который был широко распространен в Америке во время войны, относительно того, что тяжелые условия жизни в Вене побудили его к самоубийству. Фрейд сказал, что не может рассматривать этот слух как выражение сочувствия к нему.
В июле 1920 года Эйтингон договорился с венским скульптором Паулем Кёнигсбергером о том, что тот сделает бюст Фрейда. Фрейд был чрезмерно загружен работой в это время, но ни в чем не мог отказать Эйтингону. Фрейд предполагал, что скульптор будет раздражать его, но тот завоевал его расположение, и Фрейд считал его очень умелым. Фрейд и его семья остались довольны результатом: «Этот бюст производит впечатление головы Брута, с довольно ошеломляющим эффектом». Члены комитета собрали деньги, чтобы купить оригинал бюста в качестве подарка к 65-летию Фрейда. После этого бюст нашел пристанище в доме Фрейда как «призрачный, угрожающий бронзовый мой двойник». Но Фрейд жаловался, что его обманули. «На самом деле, я думал, что Эйтингон хочет иметь этот бюст у себя; в противном случае я не стал бы сидеть перед скульптором в прошлом году».
Как только окончилась война, мы начали размышлять о созыве следующего Международного конгресса. Очевидным местом для проведения такого конгресса представлялась нам нейтральная страна, и Голландия была предпочтительнее Швейцарии из-за больших трудностей путешествия через Францию. Весной 1919 года я надеялся, что нам удастся провести конгресс осенью, но уже первые приготовления показали нереальность осуществления этого намерения.
Шестой Международный психоаналитический конгресс открылся 8 сентября 1920 года и продолжался четыре дня. Из 62 членов, присутствующих на этом конгрессе, двое прибыли из Америки (Дориан Фейгенбаум и Вильям Стерн), семеро — из Австрии, пятнадцать — из Англии, одиннадцать — из Германии (включая Георга Гроддека), шестнадцать — из Голландии (включая Г. Елгерсма и ван Рентергейма), трое — из Венгрии (включая Мелани Кляйн), один — из Польши и семеро — из Швейцарии. Среди 57 гостей, также присутствующих на этом конгрессе, были Анна Фрейд, Джеймс Гловер и Джон Рикман.

Фрейд зачитал работу, озаглавленную «Дополнения к теории сновидений». Он сделал три дополнения. Первое относилось к расширению его теории исполнения желаний в сновидениях до включения в такое исполнение тех желаний, которые проистекали не от поиска удовольствия бессознательным, а от тенденций самонаказания со стороны сознания. Такие более тревожные переживания в сновидениях, которые теперь включались в его теорию сновидений, оказывались простым повторением в сновидении травматического переживания; это явилось одним из тех соображений, которые в то время вели его к постулированию «навязчивого повторения» в дополнение к его известному принципу удовольствия. Третьим дополнением стало отвержение Фрейдом разнообразных недавних попыток различать в сновидениях «проспективную тенденцию», которые, как он утверждал, происходят из-за путаницы между явным содержанием и скрытыми мыслями сновидений.
На конгрессе были представлены также работы Абрахама «Проявления женского комплекса кастрации» и Ференци «Дальнейшее развитие активной терапии в психоанализе». Рохейм произнес на английском удивительную импровизированную речь об австралийском тотемизме.
Этот конгресс оказался во всех отношениях успешным, воссоединив работающих в области психоанализа людей, которые в течение нескольких лет не имели контакта друг с другом. Фрейд писал впоследствии, что он «гордится этим конгрессом». Общее одобрение вызвал также тот факт, что конгресс стал первым послевоенным событием, когда ученые из враждующих стран собрались в целях научного сотрудничества. Воспользовавшись конгрессом в Гааге, мы предприняли шаги к дальнейшей консолидации внутренней структуры нашего комитета, который впервые встретился там в полном составе. Мы решили заменить, по крайней мере частично, нерегулярную переписку между его членами регулярными «письмами по кругу», которые будут получать члены комитета и которые будут держать нас в курсе изменяющихся текущих событий и планов. Вначале мы получали такие письма еженедельно, но время от времени этот срок колебался в пределах от десяти дней до двух недель. Однако это не означало отмену личной переписки, особенно с самим Фрейдом.
В октябре 1920 года Фрейд, обрадованный появлением американских периодических изданий, послал своему племяннику письмо, в котором выразил желание написать четыре статьи для достойного журнала в Нью-Йорке. Эти статьи будут общедоступны; первой статье он намеревался дать заголовок «Не используйте психоанализ в целях полемики». Бернайс сразу же обратился с этим проектом в журнал «Космополитэн магазин», Фрейду было предложено за первую статью 1000 долларов и, если он будет иметь успех, напечатать другие статьи. Однако в противовес тематике Фрейда ему были предложены другие темы, такие, как «Роль жены в доме», «Роль мужа в доме» и т. д. Фрейд был разъярен. То, что статьи, написанные «высокоуважаемым автором», могут быть приняты в зависимости от вкуса обычной публики и что ему диктуют темы, которых он должен придерживаться, оскорбило его гордость и достоинство. «Если бы в начале своей карьеры я принимал в расчет соображения, которые влияют на твоего редактора, то я абсолютно уверен, что никогда не стал бы известен ни в Европе, ни в Америке». Он послал резкое письмо с отказом Эдварду Бернайсу, но я могу предположить, что его негодование частично проистекало от легкого чувства стыда за то, что он опустился ниже своих обычных стандартов, думая зарабатывать деньги посредством написания популярных статей. Это был единственный случай в его жизни.
Месяц спустя Бернайс прислал ему телеграмму, что некая группа в Нью-Йорке гарантирует ему 10 000 долларов, если он проведет в Нью-Йорке шесть месяцев, принимая пациентов по утрам и читая лекции днем. В ответной телеграмме он просто написал: «Не согласен», а за ней последовало длинное письмо, которое является шедевром деловой проницательности. Фрейд детально подсчитал свои расходы, включая сюда возрастание подоходных налогов и т. д., и заключил, что он вернется в Вену изможденным и более бедным, чем до поездки; пункт насчет чтения лекций на английском был решающим.
Позднее в 1920 году в финансовом положении Фрейда наметились признаки восстановления. К ноябрю он уже имел две трети своего довоенного дохода. У него даже скопилось небольшое количество иностранной валюты. Он попросил меня летом открыть на мое имя счет в датском банке, куда он мог бы переводить по почте часть своего гонорара за прием иностранных пациентов.
В середине января 1919 года в Вене было основано издательство, которому суждено было сыграть большую роль в жизни Фрейда, — «Internationaler Psychoanatytischei Verlag». Его директорами стали Фрейд, Ференци, фон Фройнд и Ранк. В сентябре я занял место фон Фройнда, который медленно умирал, а в 1921 году одним из директоров этого издательства стал также Эйтингон. Ранка назначили управляющим, ассистентом которого вскоре стал Райк. Первая книга, выпущенная этим издательством, — «Психоанализ и военные неврозы» — была написана Абрахамом, Ференци, Эрнстом Зиммелем и мною в мае 1919 года.
Заинтересованность Фрейда благосостоянием «Verlag» главным образом, являлась выражением его огромного желания независимости. Мысль о том, что он сможет издавать те книги, которые хочет и когда захочет, обладала яркой привлекательностьк для этой стороны его натуры. Собственное издательство делало издание психоаналитических журналов, существование которых находилось под угрозой во время войны более гарантированным. Наконец, нуждающиеся авторы могли быть уверены, что их хорошие работы, печатать которые могли отказаться коммерческие издательства, будут напечатаны. Кроме того, для читающей публики появлялась некоторая гарантия того что книги, выпущенные издательством, при всей их неизбежно различающейся ценно ста, принадлежат к психоаналитической литературе, и таким образом отличать эти публикации от многих других изданий, маскирующихся под этим названием.
Большинство этих целей было достигнуто, хотя и за счет значительных материальных затрат и отвлечения внимания от научной деятельности. В течение своего двадцатилетнего существования издательство опубликовало около 150 книг, включая пять серий, а также «Собрание сочинений» Фрейда, помимо поддержания пяти психоаналитических журналов. Отделение, которое начало работать в Англии, также опубликовало более 50 томов, многие из которых явились переводами наиболее ценных книг «Verlag». Самой большой сложностью на всем протяжении деятельности этого издательства являлись финансовые трудности. «Verlag» был платежеспособным лишь изредка, и постоянно приходилось обращаться к самим психоаналитикам с просьбой о внесении средств на издание того или иного произведения. На протяжении деятельности «Verlag» Фрейд не только никогда не получал авторских гонораров за печатание своих книг, но и вложил много собственных средств. Финансовые трудности заставили нас отказаться от помощи нуждающимся авторам. Наоборот, мы оказались вынуждены просить их оплачивать часть расходов по изданию их книг, так что у нас они часто оказывались в более худшем положении, чем если бы обратились в коммерческую фирму. Однако, если взвесить все за и против, «Verlag» следует рассматривать как предприятие, достойное похвалы. Самому Фрейду эта работа хоть и доставила много хлопот, потребовав колоссального личного труда, принесла громадное удовлетворение.
Несомненным является тот факт, что «Verlag» никогда не начал бы своего существования или не прожил бы и дня без энергии и поистине удивительных способностей, как редакторских, так и управленческих, с которыми Ранк взялся за решение этой задачи. Прошло четыре года, прежде чем он хоть раз выехал из Вены на отдых, даже в этом случае захватив с собой массу материала для обработки. Пять лет, в течение которых Ранк продолжал работать в таком бешеном темпе, должно быть, оказались одним из факторов его последующего умственного расстройства.
Фон Фройнд оставил после себя большую сумму денег в качестве особого фонда для поддержки «Verlag» и других предприятий, которые впоследствии захочет осуществить Фрейд. Эта сумма равнялась 100 000 фунтов стерлингов. С этими деньгами, однако, произошло много событий. Оказалось возможным перевезти лишь около четверти этой суммы, полмиллиона крон, в Вену. Было принято решение хранить половину этой суммы в Вене, а другую переправить в Лондон. Относительно части этих средств Ранк сделал единственный неправильный финансовый расчет за все время, что я его знал. Когда распадалась Австро-Венгерская монархия, приходилось делать выбор между хранением крон в австрийской валюте и переводом их в кроны новой Чехословацкой республики. Ранк рассудил, как и многие другие люди в то время, что новое государство окажется нежизнеспособным, и поэтому хранил деньги в австрийских денежных знаках. В течение нескольких лет инфляция сделала эти деньги ничего не стоящими бумажками, в то время как чешские деньги на деле повысились в цене. Я находился в Вене в тот сентябрь (1919) вместе с Эриком Хиллером, и мы решили переправить контрабандой оставшуюся четверть миллиона крон из Вены в Англию. На таможенном досмотре на границе Австрии нас раздели донага, поэтому для осуществления нашего маневра потребовалась некоторая хитрость. Сначала осмотрели мой чемодан, поэтому я спокойно вытащил пачку банкнот из чемодана Хиллера и переложил ее в свой чемодан, в то время как его чемодан подвергался таможенному досмотру. Однако на следующий день предстояла еще одна проверка обоих чемоданов при отправлении поезда в Швейцарию, поэтому на следующее утро я нанял экипаж и переехал через мост на Рейне, разделяющий эти две страны. На границе Швейцарии мы справедливо могли заявить, что наш багаж уже осматривался, и показать отметку таможенного досмотра. Однако этот подвиг остался невознагражденным, так как через год-другой эти банкноты стоили едва ли дороже той бумаги, на которой они были напечатаны. В то время никто не мог поверить, что какая-либо национальная валюта может полностью обесцениться.
Большевистский режим в Венгрии, за которым последовала румынская оккупация в августе 1919 года, сводил в то время на нет все усилия переправить в Вену еще какую-либо часть из основного фонда, оставленного фон Фройндом. За красным террором последовал белый террор, с сильной волной антисемитизма, которая, как уже упоминалось ранее, серьезно отразилась на положении Ференци. Тем не менее Ференци, Ранк и фон Фройнд продолжали борьбу, и в конце 1919 года казалось, что существует небольшая надежда на сохранение, по крайней мере, части из этих денег от конфискации. Муниципальные власти придерживались мнения, что щедрый посмертный дар следует использовать в местных филантропических целях и что, во всяком случае, эти деньги не должны покидать страну.
Ференци оказался вовлеченным в ряд сложных переговоров, но обструкция антисемитских и антипсихологических сил была слишком сильной, и лишь три года спустя была спасена небольшая часть этого ценного фонда. Все это поставило Фрейда и «Verlag» b неловкое положение, ибо тем временем были взяты довольно обширные финансовые обязательства. Однако Эйтингон, который всегда был надежным помощником, спас положение несколько месяцев спустя, убедив своего симпатичного шурина в Нью-Йорке внести в «Verlag» щедрую сумму в 5000 долларов.

  С самого начала ощущалась явная потребность расширить наши издательские действия за пределы немецкого языка. Неделю спустя после основания «Verlag» одна издательская фирма в Берне предложила объединиться с ней путем издания французских переводов работ, публикуемых в Вене.
В Англии не разрешалось в то время иметь дочерние фирмы из стран, бывших ее врагами в войне, или получение такого разрешения сопровождалось немыслимыми ограничениями, поэтому мне пришлось стать независимым издателем путем основания нами так называемой международной психоаналитической прессы. Она начала свое существование с магазина на Веймаус-стрит, где продавались главным образом немецкие книги, которые нельзя было приобрести иным путем; этим магазином заведовал Эрик Хиллер. Это предприятие продолжалось не более года, после чего мы продали имеющиеся в нем запасы книг за 100 фунтов стерлингов и закрыли магазин. Затем пришел черед сериям Международной психоаналитической библиотеки, из которой я к этому времени закончил подготовку к печати пятидесятого тома; первые два тома появились в 1921 году. После этого, в 1924 году, Лондонский институт пришел к удовлетворительному соглашению с издательством «Хогарт пресс», и начиная с этого времени стали выходить их совместные публикации.
Главной проблемой в громаднейшем тяжелом труде перевода работ Фрейда являлось постоянное детальное сотрудничество, которое Фрейд сам предложил нам. Мы посылали ему вопрос за вопросом относительно небольших неточностей и двусмысленностей в его толкованиях, делали различные предположения относительно внутренних противоречий и тому подобное. Этот процесс непрерывно продолжался при умелом руководстве Джеймса Стрейчи, с тем достойным внимания результатом, что английский перевод работ Фрейда под заглавием «Стандартное издание» с редакторской точки зрения заслуживает значительно большего доверия, чем любая немецкая версия.
Чтобы обеспечить себе помощь в редактировании «Международного журнала психоанализа» третьего и наиболее важного из наших начинаний, я заручился в Англии поддержкой Дугласа Брайена и Флюгеля. Деликатный вопрос выбора американских редакторов оказался более сложным. После некоторых тактичных маневров окончательный выбор пал на Брилла, Х. В. Фринка и Кларенса Оберндорфа.
Я, конечно же, с самого начала сообщил о наших планах Бриллу, и он сразу же обещал мне свою сердечную поддержку. В то же самое время он сделал любопытное предложение, чтобы мы образовали англо-американскую психоаналитическую ассоциацию в противовес международному объединению, которое в то время было в основном немецким или, по крайней мере, состояло из людей, говорящих на немецком языке. На ранней стадии войны Брилл был ярым прогерманцем, но, по всей видимости, последующие события заставили его изменить свое мнение. Я с неодобрением отнесся к этому предложению и больше ничего о нем не слышал.
После этого дружеского письма наступило длительное молчание. Мне хотелось бы открыть наш «Журнал» какой-либо работой Брилла, но настойчивые просьбы, включая три телеграммы, не вызвали какого-либо отклика. Фрейд не имел никаких сообщений от него с начала войны, и спустя некоторое время после окончания войны он стал все больше и больше о нем беспокоиться. Затем Брилл проявил признаки жизни. «Я получил от Брилла перевод „Леонардо“, „Остроумия“ и „Тотема“. Никакого письма». Тем временем, однако, Брилл благородно собрал 1000 долларов для помощи «Verlag». Для меня не явилось неожиданностью, когда Фрейд написал мне, что «с Бриллом в действительности все в порядке».
Брилл не присутствовал на Гаагском конгрессе в сентябре 1920 года, но затем его затянувшееся молчание объяснилось. «Я получил от Брилла длинное письмо, нежное, сумасшедшее, в котором ни слова не говорится о присланных мне деньгах, но в котором он объясняет тайну своего поведения. Все это происходило с ним из-за ревности, оскорбленной чувствительности и тому подобного. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы его успокоить». Брилл явно пережил очень тяжелое время, но оно явилось единственным переживанием такого типа в его жизни. После этого случая он всегда оставался таким же лояльным и дружелюбным, как и прежде. Его беспокойство возникло из его уверенности, на деле абсолютно необоснованной, что Фрейд был им недоволен из-за той суровой критики, которой подверглись его переводы работ Фрейда. Фрейд никогда не считал их неудачными, но с этих пор Брилл мудро решил оставить такую работу другим.
К 1916 году, в середине войны, Фрейд, должно быть, чувствовал, что отдал миру все, что было в его власти, так что ему мало что остается делать, кроме доживания до конца своей жизни. Во время поразительного и почти невероятного взрыва энергии весной 1915 года он в изобилии высказал свои самые глубокие мысли и свои наиболее далеко идущие представления в серии теоретических эссе по метапсихологии, а в следующем году завершил свое многолетнее чтение лекций и исследования публикацией «Лекций по введению в психоанализ».
В течение следующих двух лет, казалось, не приходилось ожидать чего-либо нового как в развитии, так и в распространении его доктрин. Однако дальнейшие события — успешный конгресс в Будапеште, основание «Verlag» и хорошие новости, приходящие из заморских стран, — стимулировали возрождение хорошего настроения Фрейда. В начале 1919 года он сообщил Ференци, что все еще стоит на одном и том же месте в отношении развития научных идей, но всего лишь пару недель спустя мы услышали о некоторых его новых мыслях на тему мазохизма, в правильности которых он был уверен. В марте пришел более длинный отчет о возрождении, которое явно началось этой весной. «Я только что окончил писать работу длиной в 26 страниц на тему развития мазохизма, заглавие которой будет „Ребенка бьют“. Я начал вторую работу с таинственным заголовком „По ту сторону принципа удовольствия“. Я не знаю, то ли холодная весна, то ли вегетарианская диета внезапно сделали меня таким продуктивным». Затем, вскоре, он написал: «Сейчас я пишу новое эссе, которое называется „По ту сторону принципа удовольствия“, и полагаюсь на Ваше понимание, которое ни разу не обмануло моих ожиданий. Многое из того, что я в нем высказываю, трудно для понимания, и читатель будет поставлен перед необходимостью получить ровно столько знаний из этого эссе, сколько он сможет из него извлечь. Иногда нет возможности поступать по-другому. Все же я надеюсь, что Вы найдете в нем для себя много интересного».
В течение двух месяцев был написан первый черновик этого эссе, но Фрейд планировал переписать его во время своего лечения в Бад-Гастейне. Тем временем, однако, он заполнил свой немногие свободные часы перед отъездом перепиской одной своей более ранней работы, которую нашел в своем письменном столе. Это была интересная работа, озаглавленная «Жуткое», которую он опубликовал в «Imago» ближе к концу этого года. Работа над эссе во время отдыха шла медленно, и Фрейд сообщил мне, что не может успешно работать, так как чувствует себя слишком хорошо. Он явно не был удовлетворен этой попыткой и, по всей видимости, отложил работу до следующего лета. В этот промежуток времени он сделал одно из своих значительных описаний, а именно истории случая женского гомосексуализма.
В мае он сообщил Эйтингону: «В настоящее время я корректирую и дополняю свое эссе „По ту сторону принципа удовольствия“ и считаю, что нахожусь в продуктивной фазе». В июне он написал Ференци, что в этом эссе внезапно возникли «любопытные продолжения», вероятно, в той части, где говорится о потенциальном бессмертии простейших. Он закончил его перед отъездом на летний отдых и впоследствии просил Эйтингона подтвердить, что оно было наполовину готово еще в то время, когда его дочь София находилась в добром здравии; он добавил: «Многие люди будут качать головами по поводу этого эссе». Эта просьба Фрейда была довольно странной и могла бы зародить подозрение в том, не прибегнул ли он к ней из-за своего внутреннего сопротивления тому, что на его новые мысли о смерти оказала влияние депрессия, вызванная потерей дочери, если бы в другом письме, написанном всего две недели спустя после этого несчастного события, он мимоходом не упомянул о том, что ранее писал относительно «влечения к смерти».
Те поразительные мысли, которые Фрейд высказал в этом эссе относительно жизни и смерти, с его вводной концепцией «влечения к смерти», не только являются абсолютно философскими, но также по своей природе в высшей степени умозрительными. Фрейд лично высказал их как таковые и без какого-либо обоснования, хотя позднее пришел к их абсолютному принятию. Никогда до этого в своей жизни он не писал чего-либо подобного, и это само по себе является предметом величайшего интереса для всякого изучающего его личность. Он часто признавал, что его натуре свойственны умозрительные или даже фантастические черты, которые он в течение многих лет энергично сдерживал. Теперь он ослаблял этот контроль и позволял своим мыслям парить в неизведанном.
В обращении с такими предельными проблемами, как происхождение жизни и природа смерти, Фрейд проявил такую смелость рассуждения, которая является уникальной по сравнению со всеми другими его работами; ни одна работа, которую он написал когда-либо, не может быть сравнима с этим эссе. Примечательно, что это единственная из работ Фрейда, не получившая большого признания со стороны его последователей.
Начальным пунктом размышлений Фрейда являлась проблема дуализма души. Во всей психологической работе в результате его обширного опыта им двигала концепция глубокого конфликта, действующего в глубине психики, и, вполне естественно, он хотел понять природу этих противоборствующих сил. В течение первых двадцати или около того лет своей деятельности Фрейд удовлетворялся утверждением о том, что границами душевного конфликта являются эротические импульсы, происходящие из того, что биологи называют инстинктом продолжения рода, с одной стороны, и импульсами Я, заметную роль в которых играет влечение к самосохранению, — с другой. Такая формулировка была в основе своей разрушена в 1914 году, когда убедительные причины вынудили его постулировать концепцию нарциссизма, куда, как он понимал, следует включить инстинкт самосохранения. Поэтому единственным видимым в то время конфликтом был конфликт между нарциссическим и фаллоэротическим импульсами, то есть между двумя формами сексуального влечения. А это абсолютно не удовлетворяло, ибо Фрейд всегда ощущал уверенность, что в психике должно существовать некоторое влечение, предположительно в Я, отличное от сексуального влечения; он временно назвал его «влечением к самосохранению». Это явилось началом концепции нелибидозной части Я, которую можно противопоставить сексуальным влечениям. Примерно в это же время он неоднократно наблюдал какую-то игру, в которую играл его старший внук, а тот снова и снова проделывал действия, которые могли иметь для него лишь неприятное значение, — действия, связанные с отсутствием его матери.
рейд начал свое толкование с пересмотра своего мнения относительно важности принципа получения удовольствия-неудовольствия, который, в соответствии с Фехнером, он до этого рассматривал как удовлетворяющий принципу стабильности, разработанному последним. Согласно этому принципу, основная функция психического аппарата состоит в сохранении количества возбуждения, вызываемого либо инстинктивным, либо внешним возбуждением, на возможно низком уровне. Фрейд использовал термин, предложенный Барбарой Лоу, — «принцип нирваны», применяемый в обоих случаях, являлись ли целью ликвидация или просто уменьшение возбуждения. Этот принцип, казалось, хорошо соответствовал известному Фрейду феномену отреагирования и на самом деле всей его теории исполнения желаний, где импульсы искали удовлетворения, а затем успокаивались. Но к описываемому нами времени он пришел к пониманию того, что соотношение между возросшим возбуждением и неудовольствием и между облегчением и удовольствием не может быть настолько большим, как он до этого предполагал; удовольствие, получаемое вследствие возрастания сексуального напряжения, казалось ужасным опровержением этого правила, а полученный теперь опыт «военных сновидений» казался в такой же степени поразительным.
Затем Фрейд рассказал о той игре ребенка, о которой мы говорили выше, и отметил любовь детей к повторению игр, историй и так далее, абсолютно независимо от того, являются ли они приятными или нет. Именно это наблюдение заставило его задуматься, не присутствует ли здесь некоторый принцип, независимый от принципа удовольствия-неудовольствия, и он предположил, что в данном случае присутствует новый принцип, который он назвал принципом «навязчивого повторения». Затем он припомнил некоторые явно схожие явления, которые казались соответствующими этой концепции: повторяющиеся сновидения военных невротиков, в которых первоначальная травма повторяется снова и снова; формы поведения человека, приносящие вред ему самому, которые можно проследить на протяжении жизни определенных лиц; склонность многих пациентов во время психоанализа снова и снова воспроизводить неприятные воспоминания детства. Во всех этих случаях нетрудно обнаружить некоторый другой мотив для таких повторений, и действительно, Фрейд предположил несколько таких мотивов. Так, относительно военных сновидений, где шок прорвался через защитный барьер в отсутствие какой-либо подготовки, он заметил, что повторение первоначальной травмы во время сна, сопровождаемое интенсивным беспокойством, может представлять собой попытку подачи предупреждающего «сигнала опасности», отсутствие которого явилось причиной травматического воздействия этого шока. Тем не менее Фрейд считал, что такие сновидения оказываются исключениями для его общей теории сновидений, которые представляют собой исполнение желаний. Он снова возвратился к сделанному им и Брейером различию между свободной и связанной энергией, которое стало у Фрейда фундаментом его психологии, и теперь сопоставил это различие с попыткой «преодолеть» или «связать» неприятное переживание, что для него представляло смысл тех повторений, о которых мы рассказываем.
Теперь Фрейд обнаружил второй принцип, который он искал. Этим принципом являлась необходимость связывания или преодоления примитивных впечатлений, для того чтобы перевести их из «первичной системы» во «вторичную систему», — применяя характерный для него язык. Этот принцип он считал теперь более фундаментальным, чем принцип удовольствия; действительно, это был необходимый предварительный принцип перед тем, как будет позволено действовать принципу удовольствия.
Три идеи одинаковой важности, присутствующие в способе рассуждения Фрейда, теперь одновременно пришли ему в голову. Первичные процессы, которые должны были быть связаны, прежде чем сможет действовать принцип удовольствия, проистекали из внутренней стимуляции и поэтому принадлежали к влечениям. Тенденция к повторению, довольно очевидно, также являлась тенденцией инстинктивной природы. Эта тенденция также была более фундаментальной, чем принцип удовольствия, и контрастировала с этим принципом своим «демоническим» характером; принцип удовольствия часто усовершенствовался в «принцип реальности». Тенденция к стабильности, называемая также «принципом постоянства», является фундаментальным атрибутом психики. Из только что упомянутых нами здесь трех представлений в веренице мыслей Фрейда начали возникать два дополнительных представления, и они образовали его окончательную теорию психики.
Мысли Фрейда больше всего были заняты тенденцией к повторению. Он правильно осознал, что эта наклонность является типичной чертой жизни влечений, которая поэтому по своей природе, по существу, консервативна. Действительно, человеческие влечения отличаются удивительной пластичностью, но чем более мы спускаемся к животному уровню, тем более стереотипным предстает перед нами инстинктивное поведение. Следовательно, мы до сих пор находимся в пределах биологического круга, но творческое воображение Фрейда начало придавать тенденции навязчивого повторения более трансцендентальное значение. Мы можем даже задаться вопросом, насколько сильно на него подействовали воспоминание о законе периодичности Флисса, который должен был объяснить все события жизни, и доктрина Ницше о «вечном повторении того же самого» — фраза, которую Фрейд действительно процитировал в этой работе. Во всяком случае, в его рассуждении в данном месте есть один момент, смысл которого нелегко уловить и который дал повод к большим сомнениям.
Этим моментом являлось приравнивание тенденции к повторению тенденции к восстановлению прежнего состояния, приравнивание, которое далеко не является очевидным. Так это или не так, однако Фрейд пришел к заключению, что фундаментальной целью всех влечений является возвращение к более раннему состоянию, регрессия. А если влечения стремятся к прошлому, то почему они должны останавливаться перед превращением живого организма в преджизненное состояние, то есть в состояние неорганического вещества? Поэтому конечной целью жизни должна быть смерть. Таким образом возникла в голове Фрейда знаменитая концепция влечения к смерти.
Предположение о существовании такого всепроникающего «влечения» привело теперь Фрейда к опасности признания монистического взгляда на жизнь, к той опасности, которой он едва избежал в 1914 году, когда его концепция нарциссизма расширила сферу действия сексуального влечения до чрезмерно большой области деятельности. По его мнению, сексуальное влечение является самым консервативным, в то время как влечение к самосохранению, которое, как можно было бы ожидать, будет противостоять влечению к смерти, оказывается слугой последнего; его единственной функцией является как можно дольше обеспечивать, чтобы организм умер своим естественным путем, согласно своему внутреннему закону и в предназначенное время, а не от какого-либо несчастного случая и болезни, которых можно избежать. Даже его знаменитый принцип удовольствия, который сослужил такую хорошую службу, теперь излагался как подручный влечения к смерти. В этот раз такое безвыходное положение представлялось абсолютным, и Фрейд, казалось, пришел к позиции Шопенгауэра, который учил, что «смерть является целью жизни». Между прочим, Гёте также в одной из своих бесед высказал очень похожую мысль. Но Фрейд снова искусно выпутался из этого положения, указав на то, что, хотя сексуальные влечения являются консервативными и подчиняются как принципу навязчивого повторения, так и принципу постоянства-нирваны, они делают это очень характерным для них способом. Справедливо, что они имеют тенденцию восстанавливать более ранние формы бытия и должны поэтому составлять часть влечения к смерти, но их способ действия имеет, по крайней мере, то достоинство, что они на неопределенно долгое время откладывают конечную цель влечения к смерти. Можно даже сказать, что, делая это, они посредством постоянного создания новой жизни препятствуют цели влечения к смерти, и поэтому их можно рассматривать в противопоставлении влечению к смерти. Так что в конце концов Фрейду удалось установить в психике две препятствующие одна другой силы: он назвал их соответственно влечениями к жизни и влечениями к смерти, эти жизненные инстинкты называются еще эрос и танатос. Они обладают равной законностью и статусом и находятся в постоянной борьбе друг с другом, хотя в конце неизбежно побеждает влечение к смерти.
Затем возникает дополнительная проблема. Проблема о безмолвной силе, действующей как в психике, так и в каждой клетке тела, склонной к разрушению в конечном счете живого организма, которая незаметно совершает свою работу. Существует ли какой-либо способ обнаружения признаков ее существования? Фрейд считал, что может обнаружить два таких признака, или, по крайней мере, симптома, которые могут проистекать от гипотетического влечения к смерти. Ключ к разгадке этой силы давала жестокость жизни; великая война сама по себе совсем недавно представляла внушительное зрелище агрессии, грубости и жестокости. Незадолго до этого Фрейд признал существование первичного агрессивного, или деструктивного, влечения, которое в сочетании с сексуальными импульсами становится известным извращением, называемым садизмом. Когда он впервые сделал это (в 1915 году), он считал это влечение частью влечений Я, но позднее дал ему более фундаментальный статус, независимый от Я и предшествующий его образованию. До этого он всегда считал мазохизм вторичным по отношению к садизму, а именно садистским импульсом, направленным вовнутрь против себя. Теперь он изменил этот порядок и предположил, что из этих двух влечений основным может быть мазохизм, тенденция нанесения себе вреда, которая будет являться проявлением влечения к смерти. Деструктивный и садистский импульсы проистекают из мазохистского влечения и не являются поэтому его источниками. Мысль Фрейда состояла в том, что сексуальные или жизненные влечения — ответственные за жизненную «борьбу» — в борьбе против своего противника стараются чуть дольше продлить жизнь путем отвода саморазрушительной наклонности во внешний мир против других людей, что в значительной мере напоминает правителя, который может отвести гневные или революционные импульсы, направленные против него, на чужеземные народы путем провоцирования войны — именно этот мотив осуществляла его страна, Австрия, во время великой мировой войны. Это была в высшей степени интересная концепция, и с ее помощью Фрейд, к своему удовлетворению, закончил свои динамические концепции умственной деятельности.
Хотя Фрейд вначале объявил те идеи, которые мы только что рассматривали, исключительно пробными размышлениями, характерными для него, которые забавляли его, но в законности которых он далеко не уверен, но в течение пары лет в своей книге «Я и Оно» он пришел к полному принятию этих идей, все больше убеждаясь в них в дальнейшем. Как Фрейд однажды сказал мне, он не понимает своего образа действия без этих идей, они стали для него необходимыми.
Эти новые теории, однако, встретили очень неоднозначный прием среди аналитиков, и это несмотря на огромный престиж Фрейда. Немногие аналитики, включая Александера[162], Эйтингона и Ференци, согласились с этими теориями. Например, насколько мне известно, только они сразу же приняли их. Мелани Кляйн, Карл Меннингер и Герман Нунберг применяли термин «влечение к смерти» в чисто клиническом смысле, который очень далек от собственной теории Фрейда. Все клинические применения, которые он вывел из этой теории, были постулированы после ее создания, а не ранее. Так, мы располагаем чисто психологическими наблюдениями об агрессивных и каннибальских фантазиях младенца, за которыми следуют убийственные фантазии, но из них нельзя заключить каким-либо образом об активном желании со стороны клеток тела, которые ведут это тело к смерти. Сама эта фраза «желания смерти», то есть убийственные желания, которая неизбежна в психоаналитической работе, по всей видимости, произвела здесь большую путаницу посредством простого обыгрывания слова «смерть». Тот факт, что в редких случаях меланхолии такие желания могут, посредством сложных механизмов идентификации и т. д., вызвать в результате самоубийство, не является доказательством, что они возникают из основного желания к саморазрушению со стороны тела; клинический опыт ясно ведет в противоположном направлении.
Очень важно различать гипотетические аспекты влечения к смерти и клинические наблюдения, которые связаны с этой теорией вторично. Эдвард Бибринг хорошо указал на этот момент в следующем высказывании: «Влечения к жизни и смерти не являются психологически познаваемыми как таковые; они являются биологическими инстинктами, существование которых требуется одними гипотезами. А коль скоро это так, то из этого следует, что, строго говоря, эта теория первичных влечений является концепцией, которую можно приводить в качестве доказательства только в теоретическом контексте, а не при обсуждении какой-либо клинической или эмпирической сущности. В этих областях идея об агрессивном и деструктивном влечениях окажется достаточной для объяснения всех фактов, которые находятся перед нами».
Огромная умственная работа, присутствующая в рассматриваемой нами сейчас книге, никоим образом не делает вереницу мыслей в ней легкой для улавливания ее смысла, и несколько аналитиков, включая меня, пытались изложить эту книгу более простым языком, и взгляды Фрейда на эту тему часто истолковывались довольно неверно.
Вторая книга, относящаяся к этому периоду, — «Психология масс и анализ Я» — была задумана во время того же самого взрыва продуктивности, который породил «По ту сторону принципа удовольствия». Фрейд начал писать эту книгу зимой 1919/20 годов и закончил весной 1921 года.
Таким образом, мы видим, что в течение первых двух лет после войны Фрейд восстановил свою активную жизнь, был полон новых продуктивных идей и практических планов широкого распространения знаний, содержащихся в его трудах, в мир. Никогда больше дела не шли у него так хорошо. Его мужеству предстояло подвергнуться тягостному испытанию разочарованием в друзьях и страшному физическому страданию.

Биография Эрнест Джонс “Фрейд. Образ жизни и деятельности”

Следует коротко рассказать о том образе жизни, который был присущ Фрейду. Мы можем начать с описания окружающей его обстановки. Берггассе[149], называемая так, потому что круто спускалась вниз относительно главной улицы, состояла из массивных типично венских домов XVIII века. На цокольном этаже дома под номером 19 располагался мясной магазин. Фамилия мясника была Зигмунд, и табличка с его именем, висящая на одной стороне огромных входных дверей, немного забавно контрастировала с другой табличкой, висящей на противоположной стороне входной двери, — проф. д-р Зигм. Фрейд. Вход на территорию главного здания был очень широким, так что через него могла проехать лошадь с коляской прямо в сад и остановиться там. Налево от входа жили консьержки. В то время мне казалось странным, что, подобно другим венским бюргерам, Фрейд не имел входного ключа от своего дома, и, если он возвращался позднее десяти часов, ему приходилось будить консьержку. Направо находился ряд ступеней, примерно полдюжины, ведущих в рабочую квартиру из трех комнат, которую Фрейд занимал с 1892 по 1908 год. Окна этих комнат выходили в сад внутри двора; величественный ряд низких каменных ступеней вел на следующий этаж, называемый мезонином, именно здесь жил Фрейд со своей семьей.
В 1954 году Всемирная федерация психического здоровья установила на этом доме табличку в память о проживании здесь Фрейда в течение столь многих лет.
В 1930 году городской совет предложил переименовать Берггассе в «Sigmund Freudgasse», следуя, таким образом, приятной венской традиции увековечения памяти знаменитых врачей. Фрейд назвал эту идею «бессмысленной». Выполнению этого предложения помешали политические конфликты, и оно было снято. Однако 15 февраля 1949 года городской совет решил назвать жилищный массив в девятом районе Вены «Sigmund Freudhof».
Весной 1907 года[150] Фрейд преобразовал свои домашние апартаменты. Отказавшись от своей небольшой квартиры из трех комнат на цокольном этаже, в которой располагался его личный кабинет, он занял бывшую квартиру своей сестры Розы, находящуюся на первом этаже, примыкающую к его собственной жилой квартире, так что теперь он занимал весь этаж. Вход в нее был сделан так, что он мог пройти из своей новой квартиры в старую, не открывая входную дверь, и он постоянно пользовался этой возможностью в немногие минуты отдыха. Еще одно изменение Фрейд сделал для того, чтобы позволить своему очередному пациенту уходить, минуя приемную, так что пациенты редко сталкивались друг с другом. В нужный момент горничная приносила шляпу и пальто и подавала их уходившему пациенту.
А вот как выглядели комнаты Фрейда. Сначала шла небольшая приемная с окном, выходящим в сад. Она была достаточно просторной, чтобы в ней проводить собрания Венского общества по средам в течение нескольких лет, пока число его членов не стало слишком большим. Посередине располагался продолговатый стол внушительных размеров, а сама комната была украшена различными антикварными вещами из коллекции Фрейда. Между этой комнатой и соседним кабинетом для приема пациентов находились двойные двери, обитые сукном, по обеим сторонам которых висели тяжелые шторы; все это обеспечивало полнейшее уединение. В этом кабинете, с кушеткой для аналитических приемов в углу, Фрейд сидел, выпрямившись, на не очень удобном стуле, глядя в окно, которое выходило в маленький сад; в более поздние годы он пользовался высоким стулом как подставкой для ног. В этом кабинете также находилось много антикварных вещей, включая рельефное изображение знаменитой «Градивы». Эта комната вела во внутреннее святилище, личный кабинет Фрейда. Он был наполнен книгами и шкафами с большим количеством антикварных вещей. Стол, за которым он писал, был не очень больших размеров и всегда содержался в чистоте. Протирать его, должно быть, было мучением, так как на нем стояло множество небольших статуэток, по большей части египетских, которые Фрейд имел обыкновение заменять время от времени.
Мы уже касались той важной роли, которую в его эмоциональной жизни играла любовь к собиранию греческих, ассирийских и египетских древних вещей.
К счастью, ему удалось в целости перевезти всю коллекцию в свой дом в Лондоне, где она, к нашей большой пользе, представлена для обозрения. Для Фрейда было величайшим наслаждением дарить различные предметы из своей коллекции, и некоторые из нас хранят эти драгоценности. Его сын Эрнст, который обладает несколькими ценными подборками из его коллекции, естественно, отбирал их в соответствии с их художественной ценностью; для Фрейда это всегда имело вторичное значение по сравнению с их историческим или мифологическим значением.
Квартира, в которой они жили, состояла из трех гостиных комнат и спален. В целом в ней насчитывалось не менее двенадцати старомодных изящных венских печек, и дети гордились тем, что никто в их кругу не имел в доме одиннадцать рабочих столов.
В Вене жизнь Фрейда заполняла в основном работа. Она начиналась с первым пациентом в восемь часов утра, а это означало, что Фрейд вставал около семи. Разбудить его столь рано всегда было трудно, так как ложился он поздно, а работал много, в результате чего ему требовался более длительный отдых. Холодный душ, однако, освежал его. Каждое утро приходил цирюльник, чтобы привести в порядок его бороду и, в случае необходимости, также волосы. В Америке на него произвела впечатление необычность собственной заросшей внешности, и, вернувшись в Европу, он начал выбривать свои щеки, но через несколько месяцев решил бросить эту привычку; однако вскоре после этой поездки он пожертвовал пышностью своих усов и бороды, которые в более поздние годы сделал значительно короче. После туалета следовали завтрак на скорую руку и просмотр «Neue Freie Presse». Каждому пациенту уделялось ровно 45 минут, между пациентами имелся интервал в пять минут, во время которого Фрейд мог подготовиться для восприятия новых впечатлений либо подняться наверх и узнать о последних домашних новостях. Однако он взял себе за правило быть пунктуальным со своими пациентами.
Второй завтрак в семье проходил в час дня. Это было единственное время, когда вся семья обычно собиралась вместе; вечерняя трапеза часто бывала настолько поздно, что юные члены семьи к этому времени уже ложились спать. Это была самая существенная трапеза за весь день, состоявшая из супа, мяса, сыра и т. д. и сладкого. Фрейд наслаждался едой и сосредоточивался на ней. Он очень мало разговаривал во время еды, что иногда служило источником смущения для гостей, которым приходилось вести разговор с его семьей. Фрейд, однако, никогда не пропускал ни слова из разговора членов семьи и из семейных новостей. Если за едой отсутствовал кто-либо из детей, Фрейд безмолвно показывал ножом или вилкой на пустующий стул и вопросительно глядел на жену, сидевшую на другом конце стола. Она объясняла, почему этот ребенок не должен выходить к столу, или называла причину, которая его задержала. Фрейд, чье любопытство было удовлетворено, кивал и молчаливо продолжал есть. Все, чего он хотел, — это держать в поле зрения все семейные события.
Кроме тех случаев, когда Фрейд бывал чрезмерно занят, с часу до трех он делал перерыв, поэтому после нескольких минут отдыха он отправлялся на прогулку по окрестным улицам. В это время он имел возможность сделать незначительные покупки. Ходил он очень быстро, поэтому за время, имеющееся в его распоряжении, преодолевал значительное расстояние. Часто ему приходилось передавать корректуру своим издателям, Дойтике и позднее Геллеру, он также посещал табачный магазин около церкви Св. Михаила, чтобы пополнить запас сигар. С трех часов начинались консультации, для этой цели Фрейд надевал сюртук. После этого следовала непрерывная терапевтическая работа до девяти вечера, времени его ужина. Когда Фрейд бывал чрезмерно занят, он работал со своими пациентами до десяти вечера, что означало двенадцать-тринадцать часов аналитической работы в день.
Промежуток без еды с часу дня до девяти часов вечера кажется очень большим, но лишь после 65 лет Фрейд позволил себе роскошь выпивать чашку кофе в пять часов вечера.
Отдых в кругу семьи во время вечерней трапезы доставлял ему больше удовольствия, чем в середине дня, когда он был крайне занят. После ужина он совершал еще одну прогулку, на этот раз с женой, свояченицей или позднее с дочерью. Иногда в таких случаях они шли в кафе: летом — в кафе Ландманна, зимой — в кафе «Центральное». Когда его дочери шли в театр, Фрейд встречал их около театра и сопровождал домой.
Его старшая дочь рассказывает следующую историю о почтительности Фрейда к членам своей семьи. Когда ей исполнилось четырнадцать лет, ей было разрешено идти по правую руку от отца во время совместных прогулок. Одна ее школьная подруга, заметив это, сказала, что отец всегда должен быть по правую сторону. На что его дочь гордо ответила: «С моим отцом это не так. С ним я всегда чувствую себя леди».
По возвращении домой Фрейд сразу же удалялся в кабинет, чтобы заняться сначала своей корреспонденцией, на которую неизменно отвечал собственноручно, а затем той работой, которую он писал в данное время. Кроме этого, его ожидал кропотливый труд по подготовке новых публикаций и внесения поправок в корректуру, не только собственных работ, но также работ, печатающихся в тех журналах, редактором которых он являлся. Он ложился в постель не раньше часа ночи, а часто и намного позднее.
В только что описанный распорядок его жизни изредка вносились изменения. По средам в его доме проводилось регулярное собрание венского общества, на котором он всегда зачитывал какую-либо свою работу либо принимал участие в обсуждении других. Каждый второй вторник он посещал собрания еврейского объединения «Бнай Брит», где время от времени также зачитывал свои работы. Субботний вечер был для Фрейда очень дорог, так как он крайне редко пропускал приятное времяпрепровождение, играя в свою любимую карточную игру тарок. Вечер, проведенный в театре, был редким событием. Чтобы он оторвался от работы, должно было идти нечто, представлявшее для него особый интерес, например пьеса Шекспира или опера Моцарта.
Воскресенье, конечно, было особым днем. В этот день он не принимал ни одного пациента. Утром Фрейд, сопровождаемый одним или двумя членами семьи, всегда наносил визит своей матери. В это время у нее могли находиться кто-то из его сестер, и сообщалось много семейных новостей. Семейные узы для Фрейда всегда были очень важны, он вникал во все затруднения и, несомненно, давал мудрые советы. Во время этих визитов он больше слушал, чем говорил, и, когда возникала какая-либо серьезная проблема, например финансовая, он предпочитал спокойно обсудить ее дома со своим братом Александром. Время от времени он навещал какого-либо из своих друзей, или к нему домой мог прийти какой-либо гость, но такое случалось всего несколько раз в году. В более поздние годы воскресенье стало любимым днем Фрейда для встреч со своими друзьями из-за границы, которым он мог посвящать многие часы. Несколько раз я разговаривал с ним до трех часов утра, но, несмотря на мои угрызения совести по поводу того, что я столь укорачиваю его ночной отдых, ему было трудно прерывать наши интересные беседы. В воскресенье вечером мать Фрейда и его сестры собирались на семейную трапезу, но, как только она подходила к концу, Фрейд уходил в свою комнату. Если какая-либо из сестер хотела с ним побеседовать с глазу на глаз или получить совет по какому-нибудь вопросу, ей приходилось следовать за ним. В воскресенье, по подсчетам Фрейда, он писал больше, чем в любой другой день.

Общеизвестно, что Фрейд являлся заядлым курильщиком. В среднем он выкуривал двадцать сигар в день. Скорее это может быть названо пагубным пристрастием, нежели привычкой, поскольку он крайне страдал, когда был лишен возможности курить. А такое случалось в последние годы войны, в более поздние годы по причине болезни. Когда ему пришлось смириться с табаком, лишенным никотина, у него был очень мрачный вид. С другой стороны, у него никогда не было склонности к чрезмерному употреблению спиртного. Как он однажды написал своей невесте, у него «нет предрасположенности к питью». В молодости он любил вино, но никогда не пил пиво или крепкие напитки. Во время своих путешествий по Италии Фрейд взял себе за правило отведывать местное вино. В Вене, однако, он никогда ничего не пил, и в доме хранилось очень мало вина. Он вполне мог придерживаться этого правила не из-за какого-либо принципа, а, скорее, из-за отвращения даже к небольшому помутнению сознания, которое вызывается даже слабым спиртным напитком: Фрейд всегда хотел иметь ясную голову.
Одежда Фрейда была неизменно чистой и опрятной, хотя и не изящной или модной. Перед войной он носил темную пиджачную пару с коротким жестким белым воротником и черным галстуком-бантом, сюртук надевал только по особым случаям. Он носил широкую черную шляпу, обычную тогда для Вены; шелковые шляпы надевались им для очень редких церемониальных событий, которых Фрейд по большей части успешно избегал.
Хотелось бы сказать несколько слов о супружеской жизни Фрейда, так как различные странные легенды об этой стороне его жизни, по-видимому, вошли в моду. Его жена, несомненно, являлась единственной женщиной в любовной жизни Фрейда, и он всегда отдавал ей предпочтение перед всеми другими людьми. Вполне вероятно, что страсть в супружеских отношениях утихла в нем быстрее, чем это обычно случается с многими мужчинами, однако, и мы знаем об этом со столь многих слов, она сменилась непоколебимой привязанностью и совершенной гармонией взаимного понимания. И конечно, все было абсолютно не так, как сказал один писатель, будто «Марта Фрейд — это воплощение чистящей, протирающей, моющей домохозяйки, которая ни на минуту не помыслит о чем-либо другом, пока есть хоть одна соринка в доме». Она, несомненно, была прекрасной хозяйкой, но намного справедливее то, что для нее на первом месте была душевная жизнь семьи, а не домашняя работа. И она отнюдь не являлась разновидностью гувернантки, она была очень образованной леди, для которой много значило все многообразие жизни. Вечер она посвящала чтению и интересовалась современной литературой до конца своей долгой жизни. Она получала особое удовольствие, когда великий Томас Манн, один из ее любимых писателей, бывал у них в гостях, а он являлся одной из многих видных фигур в литературе в те дни, которые посещали дом Фрейда. У нее имелось мало возможности или, может быть, желания предаваться чисто интеллектуальным занятиям, и она едва ли была знакома с деталями профессиональной работы своего мужа. Но в его письмах ей встречаются косвенные намеки на его труды о «Градиве», Леонардо, Моисее и т. д., которые явно предполагают знание ею этих работ.
С ними жила около сорока двух лет ее сестра, «тетя Минна». Она определенно знала больше о работе Фрейда, и он однажды заметил, что в годы одиночества последнего десятилетия прошлого века Флисс и она являлись единственными людьми в мире, с симпатией относящимися к его работе. Ее колкий язык породил множество эпиграмм, которые цитировались в семье. Фрейд, несомненно, ценил общение с ней, но сказать, что она каким-либо образом заменяла свою сестру в его любовных чувствах, — значит сказать сущий вздор.
Его дети были поражены, прочитав в одной книге американского автора о двух предполагаемых характерных чертах в их взаимоотношениях с отцом. Сначала они, к своему удивлению, узнали, что не в обычае Фрейда проявлять по отношению к своим детям непосредственно выраженную любовь и что он держал свое естественное чувство к ним «наглухо замурованным». Я вспоминаю одну его дочь, которая тогда была старшеклассницей, прижавшейся к его колену таким образом, что не оставалось никаких сомнений как в его любви, так и в его готовности проявить ее. Находиться со своими детьми и разделять их развлечения было для него величайшим счастьем, и он посвящал свое свободное время, когда они вместе находились на отдыхе, детям. Еще более удивительным для них было узнать, какого строгого отца они, должно быть, имели. Рисовались картины той патриархальной жестокости, при которой благоговейный страх перед отцом и удовлетворение его малейшей прихоти составляли основу его воспитания. Наоборот, единственно, в чем можно было бы упрекнуть Фрейда, — он был необычно мягким по отношению к детям. Позволять личности ребенка свободно развиваться при минимуме ограничений или замечаний было в то время редким явлением, и Фрейд, возможно, дошел даже до крайностей в этом отношении — однако с самыми счастливыми результатами для будущего развития своих детей. И это справедливо как для его сыновей, так и для его дочерей.
Семейная жизнь Фрейда на Берггассе отличалась замечательной атмосферой и гармонией. У детей, подобно их родителям, присутствовало высокоразвитое чувство юмора, так что их жизнь была наполнена шутками, не исключающими элементов колкостей и поддразнивания. Но в семье никогда не было чего-либо дурного. Никто из его детей не может вспомнить чего-либо похожего на ссору между ними и в еще меньшей степени на ссору с кем-либо из родителей. У них никогда не наблюдалось чего-либо похожего на «сцену». Атмосфера в семье была свободной, дружеской и хорошо сбалансированной. Фрейд сам по себе был сдержанным человеком, он, например, никогда не проявлял своих чувств по отношению к жене перед незнакомыми людьми, но любовь, которая исходила от него, вдохновляла всю семью.
Лишь в одном Фрейд был убежден в вопросах воспитания своих детей, а именно в том, что, поскольку это в его возможности, они не должны испытывать какого-либо затруднения относительно денег, которое наложило столь тяжелый отпечаток на его юность. Согласно его плану, они должны иметь все, что пожелают, как для своего удовольствия, так и для своего образования, до тех пор, пока не смогут зарабатывать себе на жизнь сами; после этого они не должны были больше рассчитывать на какую-либо его помощь. Все деньги, которые он мог оставить, предназначались для многих зависевших от него людей. Перед тем как навсегда покинуть Вену, он дал деньги своим сестрам и оставил те немногие средства, что у него были, в семейном фонде, из которого при желании могла брать деньги его жена. Тем временем его дети не только не должны были испытывать какого-либо беспокойства относительно денег, но им следовало даже знать о них как можно меньше — на деле ничего, кроме мелких расходов. В этом он скорее дошел до противоположной крайности, и для них, вероятно, было бы легче, если бы они знали кое-что о той роли, которую деньги волей-неволей играют в жизни. Но плохих последствий такого воспитания детей не было.
Фрейд говорил, что существуют три вещи, на которых никогда не следует экономить: здоровье, образование и путешествия. Он также заметил, что для воспитания у детей уважения к себе важно, чтобы они всегда были хорошо одеты.
Фрейд особенно внимательно следил за тем, чтобы во время каникул и путешествий его дети не испытывали материальных затруднений. Он давал им все, что они хотели, и ни один из них никогда не злоупотреблял такой его щедростью. Кроме того, обладая тактичностью и чувством справедливости, он всегда принимал в соображение финансовые обстоятельства любого сопровождавшего их друга. Например, самый близкий друг его старшего сына был из плохо обеспеченной семьи. Когда они вдвоем захотели отправиться в поход на гору, Фрейд сначала заставил сына узнать, сколько денег берет с собой в дорогу его друг, а затем дал своему сыну ровно такую же сумму, чтобы его друг не был обижен.
Естественно, основной доход Фрейд получал от своей терапевтической работы. Перед войной его гонорар был равен сорока кронам (1 фунт 13 шиллингов), что являлось высокой платой для Вены. Все, что он зарабатывал своими консультациями, он считал своей премией и чувствовал себя вправе откладывать эти деньги для своего хобби — собирания античных вещей. Авторские гонорары, которые в течение многих лет составляли небольшие суммы, распределялись среди детей на подарки. Дарить подарки было одним из величайших наслаждений для Фрейда. Настолько сильным, что у него не хватало терпения ждать подходящего момента. Несмотря на протесты жены, подарок ребенку на день рождения дарился вечером перед этим днем. Между прочим, это не единственный пример нетерпеливости в страстной натуре Фрейда. Ежедневный приход почтальона был событием, которого он ожидал с огромным нетерпением. Он не только очень любил получать письма, но также проявлял беспокойство по поводу своих друзей, если они не так скоро, как он, отвечали на письма.
В те дни для жителей Австрии не было принято скрупулезно платить налоги со своих доходов, и Фрейд, вероятно, не составлял исключения из этого правила; нет ничего удивительного в том, что он ставил потребности своей семьи выше, чем заботу об императоре. Однажды в 1913 году департамент, в котором он проживал, адресовал ему письмо, в котором выражалось удивление, что его доход является столь небольшим, «тогда как все знают, что слава о нем простирается далеко за пределы Австрии». На что Фрейд едко ответил: «Проф. Фрейд очень польщен получением известия от правительства. Это первый случай, когда правительство обратило на него какое-то внимание, и он признает это. Однако он не может согласиться с одним пунктом в присланном ему письме: что его слава простирается далеко за пределы Австрии. Она начинается на ее границе».
Фрейд никогда не интересовался финансовыми сделками. Те деньги, которые ему удавалось сэкономить, он вкладывал в страховые полисы и в государственные облигации, но никогда в ценные бумаги фондовой биржи. Все эти вклады были потеряны во время инфляции, наступившей после окончания войны. Когда Фрейд смог оправиться от такого удара, он снова начал вкладывать деньги в государственные облигации, но большую часть денег посылал за рубеж, чтобы они хранились на более безопасном банковском счете. К концу жизни Фрейда его сын Мартин, который был банкиром, взял на себя заботу о его финансах, и Фрейд полностью доверил ему этот вопрос. Его отношение к деньгам было абсолютно нормальным, если учесть то, как сильно он страдал в юности от их недостатка. Деньги имели свое значение в мире реальности, но не обладали для него никакой эмоциональной значимостью. Он был щедрым не только по отношению к многочисленным родственникам, но также по отношению к бедным студентам, ибо его собственные финансовые затруднения в юности заставляли его с сочувствием относиться к их трудностям.

Фрейд следил за местными новостями и современной политикой, но не ощущал себя глубоко вовлеченным в них. Он симпатизировал прогрессивным реформам, предлагаемым социалистической партией, но не являлся приверженцем социализма. Его брат Александр, который вращался в правительственных кругах, был яростным противником социализма, но Фрейд имел обыкновение просто выслушивать его тирады со спокойной улыбкой. Он никогда не голосовал за социалистическую партию на выборах и, конечно же, никогда не голосовал за их оппонентов, яростную антисемитскую социал-христианскую партию. Была также еще небольшая либеральная партия, которая один или два раза выдвигала своего кандидата в районе, где жил Фрейд; когда это случалось, Фрейд голосовал за этого кандидата.
Почти до семидесяти лет Фрейд ни разу серьезно не болел. С другой стороны, его постоянно беспокоили те или иные расстройства здоровья. Его письма к своим друзьям полны намеков на расстройства кишечника, хронический запор, что в различные времена диагностировали как колит, воспаление желчного пузыря, простое расстройство желудка или хронический аппендицит. Все это вполне могло наблюдаться у человека, ведущего сидячий образ жизни, но, вероятно, частично такие симптомы являлись также психосоматическим остатком невроза, который беспокоил Фрейда в период его самоанализа.
Были также и другие расстройства, такие, как частый «ревматизм», который много раз поражал его правую руку и сильно мешал при письме. Удивительно, что у человека, привыкшего пользоваться ручкой, наблюдались спазмы кисти рук. На протяжении всей своей жизни он страдал от сильной мигрени и периодических инфекций анальных пазух, а позже также — от болезни предстательной железы. Всю жизнь Фрейд был поглощен мыслями о смерти. У него встречаются размышления о значении, страхе смерти, а позднее и желание ее. Он часто говорил и писал многим из нас об этом, причем основным лейтмотивом его замечаний всегда было то, что он становится старым и что ему недолго осталось жить. «Периодические» вычисления Флисса давали Фрейду 55 лет жизни. Как только без каких-либо происшествий прошел этот срок, Фрейд стал придерживаться другого суеверия — что ему суждено умереть в феврале 1918 года. А когда благополучно миновала и эта дата, он высказал характерное для него сухое замечание: «Это показывает, как мало можно верить сверхъестественному». Периоды отдыха означали совершенно иную жизнь для Фрейда. Уже в поезде, увозящем его из ненавистной Вены, он, должно быть, испытывал большое чувство облегчения и удовлетворения. За много месяцев, часто начиная даже с января, в его семье и с его друзьями обсуждался выбор самого привлекательного места для отдыха в приближающееся лето. Часто на Пасху он совершал разведывательные маршруты и посылал оттуда своей семье забавные отчеты. В таких вопросах все члены его семьи являлись знатоками, и требования к месту отдыха были очень специфическими: это должен был быть комфортабельный дом с уютной комнатой, в которой Фрейд мог писать, местность должна быть возвышенной, достаточно солнечной, с чистым воздухом, с сосновыми лесами для прогулок, где водится много грибов, с чудесным видом, и, самое главное, расположена в тиши и отдаленности от туристских стоянок или любых других скоплений туристов.
Перед войной Фрейд во время отдыха носил тирольский костюм с подтяжками, шорты и зеленую шляпу с небольшой замшевой лентой, обрамляющей шляпу. Крепкая палка для прогулок, а в сырую погоду — плотная альпийская накидка с капюшоном завершали его снаряжение. В более поздние годы этот наряд сменили брюки-гольф, а еще позднее более степенный серый пиджачный костюм.
В юности Фрейд любил развлекаться игрой в шары, но в основном его моцион заключался в длинных прогулках. Он был замечательным ходоком, быстрым, легким в ходьбе и неутомимым.
Характерной особенностью Фрейда была его страсть к собиранию грибов. Он обладал удивительным чутьем к угадыванию тех мест, где они могли расти, и даже указывал на такие места, когда ехал в вагоне поезда. На прогулке он часто, оставив детей, углублялся в лес, и дети были уверены, что вскоре услышат его радостный крик. Увидев гриб, Фрейд молча подкрадывался и внезапно делал резкий выпад, чтобы «поймать» гриб своей шляпой, как если бы это была птица или бабочка. Он мог также часами искать дикие лесные цветы, тщательно определяя их названия на досуге. Одна из его дочерей сказала мне, что отец больше всего хотел обучить своих детей трем вещам: знанию диких цветов, искусству находить грибы и технике карточной игры тарок. И он имел полнейший успех во всех этих занятиях.
На отдыхе у Фрейда проявлялись два качества, которые чаще связывают с женской половиной человечества, — он не обладал чувством ориентировки и никогда не мог найти дорогу в сельской местности. Его сыновья рассказывали мне, что во время длинных прогулок они сильно удивлялись, когда он поворачивал домой в абсолютно неверном направлении, но, сам хорошо зная об этом, Фрейд с готовностью подчинялся их руководству в этом вопросе. И еще, он был очень непрактичным относительно деталей путешествия. Расписания поездов были выше его понимания, и сложные поездки всегда подготавливались сначала его братом Александром, а позднее сыном Оливером, оба они являлись экспертами в этой области. Чтобы найти нужный им поезд, приходилось приезжать на станцию за много часов до его отправления, и даже в этом случае багаж мог быть неправильно направлен либо положен не на место.
Фрейд обычно проводил таким образом около шести недель, а затем начинал ощущать потребность в более утонченных удовольствиях. А это почти всегда означало поездку в Италию.
Кое-что можно сказать и о том, как писал Фрейд. Если судить по огромному количеству его трудов, а также по его переписке, он, должно быть, наслаждался самим физическим актом писания и всегда писал собственноручно. Только в преклонные годы, когда ему шел восьмой десяток, его младшая дочь иногда помогала Фрейду в этом занятии. Фрейду никогда не приходилось заставлять себя писать. Его работам присуще свойство поэтического беспорядка. Он мог неделями или даже месяцами не испытывать какой-либо потребности писать. Затем возникало желание творить, тяжелые муки творчества, старание написать хотя бы две или три строчки в день и наконец следовал взрыв работоспособности, когда какое-либо важное эссе появлялось в течение нескольких недель. Не следует думать, что в это время он писал непрерывно: наоборот, это были те немногие часы, которые он мог сэкономить в конце дня своих тяжких трудов.
Возрастание дискомфорта, вместе с различными другими симптомами общего недомогания, всегда предшествовало лучшим работам Фрейда. Когда он хорошо себя чувствовал и пребывал в эйфорическом настроении, у него не возникало и отдаленной мысли о написании чего-либо. Он объяснял мне, что необходимость выслушивать других и вести беседу по столь много часов каждый день вызывает потребность создать что-либо, сменив, таким образом, состояние пассивного восприятия на состояние активного творчества. Во время летнего отдыха часто зарождались его новые идеи, несомненно, как результат тех многочисленных впечатлений, которые он получал от своих пациентов в предшествующие месяцы работы. По возвращении в Вену в октябре он часто ощущал желание с головой погрузиться в работу. Он считал, что лучшие периоды его творчества случаются каждые семь лет; это, несомненно, являлось остатком его веры в периодические законы Флисса
Любая работа была для Фрейда как хлеб насущный. Он нашел бы жизнь в безделье невыносимой.

   Я не могу и помыслить о каком-либо жизненном комфорте без работы. Творческое воображение и работа идут для меня рука об руку; ни в чем другом я не нахожу удовольствия. Это стало бы рецептом счастья, если бы не мысль, довольно мучительная, что продуктивность человека целиком зависит от его неустойчивых настроений. А что делать человеку в тот день, когда мысли перестают приходить в голову, а нужные слова не идут на ум? От такой возможности невольно вздрогнешь. Вот почему, несмотря на покорность судьбе, что является некоторой опорой человеку, я тайно молюсь: сохрани меня Бог от какой-либо немощи, от паралича моих способностей вследствие какого-либо телесного недуга. Мы умрем на своем посту, как сказал король Макбет.

Было бы притворством, на которое Фрейд никогда не был способен, отрицать, что после столь многих лет дурной славы он наконец, после великой войны, действительно стал знаменитым. Фрейд принял это как факт, ничем не выделяющийся среди прочих, и, конечно, его радовали возрастающие знаки признания. Но он не сделал ничего для того, чтобы достичь славы: она явилась следствием той работы, которую он делал по другим мотивам. Он однажды сказал: «Никто не пишет ради достижения славы, которая, так или иначе, является преходящей или иллюзией бессмертия. Несомненно, мы прежде всего пишем для удовлетворения, лежащего внутри нас, а не ради других людей. Конечно, когда другие люди оценивают наши усилия, это увеличивает внутреннее удовлетворение, но тем не менее мы пишем в основном для себя, следуя своему внутреннему побуждению».
Хотя он исходил из своей системы писать о том, что хочет выразить, он не придавал большого значения своим записям. Такое беззаботное отношение наиболее проявлялось в вопросе переводов его работ, на что он давал права до некоторой степени необдуманно и неразборчиво. Его сыну Эрнсту стоило большого труда годы спустя распутать обнаружившиеся сложные и противоречивые контракты.
Фрейд давал себе довольно скромные оценки. Вот одна из них: «У меня очень ограниченные способности или таланты. Нет вообще каких-либо талантов к естественным наукам, ни к математике, ни к чему-либо, что имеет дело с вычислениями. Но то, что у меня есть, и природа чего крайне ограниченна, является, вероятно, очень интенсивным».
Меня несколько раз просили высказать мнение, насколько важным являлось еврейское происхождение Фрейда для развития его идей и творчества, причем этим в основном интересовались люди, которые желали получить в высшей степени положительный ответ на этот вопрос. В одном отношении его происхождение, несомненно, сыграло важную роль, о которой он сам часто говорил. Наследственная способность евреев отстаивать свою точку зрения и защищать свое положение в жизни перед лицом окружающей их оппозиции или враждебности была очень заметно выражена у Фрейда. Он был прав, приписывая этой способности ту твердость, с которой он сумел сохранить свои убеждения непоколебленными перед лицом господствующей оппозиции. Эго также сыграло свою положительную роль для его последователей, которые большей частью были евреями. Когда над психоанализом разразился шторм оппозиции перед первой мировой войной, неевреями, выдержавшими его, были только Бинсвангер, Оберхольцер, Пфистер и я.
Фрейд считал, что неизбежная оппозиция поразительным новым открытиям психоанализа значительно усугублялась антисемитскими предрассудками. В своем письме к Абрахаму о первых признаках антисемитизма в Швейцарии Фрейд сказал: «По моему мнению, если мы, евреи, хотим сотрудничать с другими людьми, нам отчасти придется развивать в себе мазохизм и быть готовыми выносить в той или иной степени несправедливость. Нет никакого другого пути работать вместе. Вы можете быть уверены, что, будь мое имя Оберхубер, мои новые идеи, несмотря на все другие факторы, встретили бы намного меньшее сопротивление». Трудно сказать, сколь много правды заключается в таком суждении. Ибо оно не всецело подтверждается моим собственным опытом, полученным в Англии, где у нас было вполне достаточно «сопротивления», хотя в течение первых двенадцати лет в нашем обществе было только два еврея.

На вопрос о том, не мог ли психоанализ быть изобретением исключительно только кого-либо из евреев, ответить, очевидно, намного труднее. С одной стороны, можно сказать, что, в конце концов, психоанализ действительно изобрел еврей, но, с другой стороны, с такой же справедливостью можно сказать, что миллионы евреев до этого не изобрели ничего похожего на психоанализ.
Та твердость, с которой Фрейд отстаивал свои тяжелым трудом завоеванные убеждения, и его непоколебимость перед лицом внешней критики, порожденной неверием и невежеством, позволили многим оппонентам считать Фрейда самоуверенным догматиком, не желающим допускать какие-либо сомнения. Что такое заявление определенно несправедливо, видно не только из его многочисленных работ, в которых он допускает крайнюю гипотетичность своих суждений, их несовершенство как окончательных утверждений, но главным образом из многих его писем. Как справедливо утверждал Фрейд, он являлся самым строгим критиком своей работы.
Фрейд никогда не сомневался, что у его работы есть будущее, хотя не мог сформулировать какого-либо определенного мнения, насколько важной она может оказаться впоследствии. Его все время вдохновляла мысль о том, что рано или поздно скажется правильность его открытий. Еще в 1906 году, говоря о своем оппоненте Ашаффенбурге, Фрейд писал: «Им движет наклонность подавления всего сексуального, этого нежелаемого фактора, столь непопулярного в хорошем обществе. Здесь борются между собой два мира, и всякий, кто находится в гуще жизни, без малейшего колебания знает, какой из этих двух миров будет побежден, а какой выйдет победителем».
В 1910 году Фрейд с присущей ему откровенностью обсуждал этот вопрос в своем ответе на новогодние пожелания и поздравления Ференци.

   Напрасно я стал бы утверждать, что те слова, которыми Ваше письмо возвещает приход Нового года, не доставили мне величайшего наслаждения. Яне настолько нечувствителен к признанию, как к различным обвинениям. Что же касается вопроса о ценности моей работы и ее влияния на будущее развитие науки, мне затруднительно сформировать свое мнение по этому вопросу. Иногда я в это верю; иногда испытываю сомнения. Мне кажется, что нельзя каким-либо образом предсказать ее будущее; возможно, это неизвестно пока еще самому Господу Богу. Во всяком случае, эта работа имеет ценность для нас в настоящем, и я сердечно рад, что более не в одиночестве занимаюсь этой работой. Я не получу от нее ничего, кроме лишней седины, но я, конечно, работаю не из-за какого-либо ожидания награды или славы; ввиду неизбежной неблагодарности человечества я не жду чего-либо впоследствии также для моих детей. Но все такие соображения должны играть для нас малую роль, если мы серьезно придерживаемся глобальной веры в неизбежность и железную необходимость.

Фрейд дал окончательную оценку своей деятельности в «Автобиографии». «Так что, оглядываясь на дело своей жизни, я могу сказать, что проделал разнообразную работу и проложил немало новых путей, из которых в будущем что-то должно получиться. Но мне самому не дано знать, много ли это или мало. Однако позволю себе высказать надежду, что я открыл дорогу важному развитию нашего познания».
Фрейда считали и продолжают считать мастером немецкой прозы, а присуждение ему высокой награды, премии Гёте в области литературы во Франкфурте в 1930 году, говорит само за себя. Вероятно, будет более справедливо говорить о его австрийской прозе, нежели о германской, так как Фрейд оказывал значительное предпочтение тому, что он называл Geschmeidigkeit[151] австрийской манеры письма, столь отличной от тяжеловесной немецкой.
Судя по количеству его научных трудов и по его обширной переписке, Фрейд был очень быстро пишущим автором, что, однако, никогда не приводило к расплывчатости; напротив, легкость и изящество его венского стиля можно охарактеризовать лишь как сжатость выражения. Однако, как должен признать всякий добросовестный переводчик его трудов, Фрейд не был очень аккуратным автором; временами, когда его спрашивали относительно какой-либо его двусмысленной фразы, он со смехом укорял себя в Schlamperei[152] — суровый термин даже при его готовности к самокритике. Была ясность, но также элизия в его быстром письме.
Он обладал огромнейшим словарным запасом, но обращался с ним очень вольно. Когда я, например, спросил, почему он написал слово «нарцизм» вместо более правильного слова «нарциссизм», то оказалось, что его эстетическое чувство сильнее его филологической совести, и он просто ответил: «Мне не нравилось звучание этого слова». Для него казалось невозможным писать даже обыкновенные предложения без внесения в них духа своей оригинальности, элегантности и достоинства. То же самое справедливо для его разговора: ему была чужда банальность в любом самом избитом вопросе, и каждое его замечание являлось острым, хорошо обоснованным и оригинальным.

Биография. Эрнест Джонс “Фрейд. Образ жизни и деятельности”

 Следует коротко рассказать о том образе жизни, который был присущ Фрейду. Мы можем начать с описания окружающей его обстановки. Берггассе[149], называемая так, потому что круто спускалась вниз относительно главной улицы, состояла из массивных типично венских домов XVIII века. На цокольном этаже дома под номером 19 располагался мясной магазин. Фамилия мясника была Зигмунд, и табличка с его именем, висящая на одной стороне огромных входных дверей, немного забавно контрастировала с другой табличкой, висящей на противоположной стороне входной двери, — проф. д-р Зигм. Фрейд. Вход на территорию главного здания был очень широким, так что через него могла проехать лошадь с коляской прямо в сад и остановиться там. Налево от входа жили консьержки. В то время мне казалось странным, что, подобно другим венским бюргерам, Фрейд не имел входного ключа от своего дома, и, если он возвращался позднее десяти часов, ему приходилось будить консьержку. Направо находился ряд ступеней, примерно полдюжины, ведущих в рабочую квартиру из трех комнат, которую Фрейд занимал с 1892 по 1908 год. Окна этих комнат выходили в сад внутри двора; величественный ряд низких каменных ступеней вел на следующий этаж, называемый мезонином, именно здесь жил Фрейд со своей семьей.
В 1954 году Всемирная федерация психического здоровья установила на этом доме табличку в память о проживании здесь Фрейда в течение столь многих лет.
В 1930 году городской совет предложил переименовать Берггассе в «Sigmund Freudgasse», следуя, таким образом, приятной венской традиции увековечения памяти знаменитых врачей. Фрейд назвал эту идею «бессмысленной». Выполнению этого предложения помешали политические конфликты, и оно было снято. Однако 15 февраля 1949 года городской совет решил назвать жилищный массив в девятом районе Вены «Sigmund Freudhof».
Весной 1907 года[150] Фрейд преобразовал свои домашние апартаменты. Отказавшись от своей небольшой квартиры из трех комнат на цокольном этаже, в которой располагался его личный кабинет, он занял бывшую квартиру своей сестры Розы, находящуюся на первом этаже, примыкающую к его собственной жилой квартире, так что теперь он занимал весь этаж. Вход в нее был сделан так, что он мог пройти из своей новой квартиры в старую, не открывая входную дверь, и он постоянно пользовался этой возможностью в немногие минуты отдыха. Еще одно изменение Фрейд сделал для того, чтобы позволить своему очередному пациенту уходить, минуя приемную, так что пациенты редко сталкивались друг с другом. В нужный момент горничная приносила шляпу и пальто и подавала их уходившему пациенту.
А вот как выглядели комнаты Фрейда. Сначала шла небольшая приемная с окном, выходящим в сад. Она была достаточно просторной, чтобы в ней проводить собрания Венского общества по средам в течение нескольких лет, пока число его членов не стало слишком большим. Посередине располагался продолговатый стол внушительных размеров, а сама комната была украшена различными антикварными вещами из коллекции Фрейда. Между этой комнатой и соседним кабинетом для приема пациентов находились двойные двери, обитые сукном, по обеим сторонам которых висели тяжелые шторы; все это обеспечивало полнейшее уединение. В этом кабинете, с кушеткой для аналитических приемов в углу, Фрейд сидел, выпрямившись, на не очень удобном стуле, глядя в окно, которое выходило в маленький сад; в более поздние годы он пользовался высоким стулом как подставкой для ног. В этом кабинете также находилось много антикварных вещей, включая рельефное изображение знаменитой «Градивы». Эта комната вела во внутреннее святилище, личный кабинет Фрейда. Он был наполнен книгами и шкафами с большим количеством антикварных вещей. Стол, за которым он писал, был не очень больших размеров и всегда содержался в чистоте. Протирать его, должно быть, было мучением, так как на нем стояло множество небольших статуэток, по большей части египетских, которые Фрейд имел обыкновение заменять время от времени.
Мы уже касались той важной роли, которую в его эмоциональной жизни играла любовь к собиранию греческих, ассирийских и египетских древних вещей.
К счастью, ему удалось в целости перевезти всю коллекцию в свой дом в Лондоне, где она, к нашей большой пользе, представлена для обозрения. Для Фрейда было величайшим наслаждением дарить различные предметы из своей коллекции, и некоторые из нас хранят эти драгоценности. Его сын Эрнст, который обладает несколькими ценными подборками из его коллекции, естественно, отбирал их в соответствии с их художественной ценностью; для Фрейда это всегда имело вторичное значение по сравнению с их историческим или мифологическим значением.
Квартира, в которой они жили, состояла из трех гостиных комнат и спален. В целом в ней насчитывалось не менее двенадцати старомодных изящных венских печек, и дети гордились тем, что никто в их кругу не имел в доме одиннадцать рабочих столов.
В Вене жизнь Фрейда заполняла в основном работа. Она начиналась с первым пациентом в восемь часов утра, а это означало, что Фрейд вставал около семи. Разбудить его столь рано всегда было трудно, так как ложился он поздно, а работал много, в результате чего ему требовался более длительный отдых. Холодный душ, однако, освежал его. Каждое утро приходил цирюльник, чтобы привести в порядок его бороду и, в случае необходимости, также волосы. В Америке на него произвела впечатление необычность собственной заросшей внешности, и, вернувшись в Европу, он начал выбривать свои щеки, но через несколько месяцев решил бросить эту привычку; однако вскоре после этой поездки он пожертвовал пышностью своих усов и бороды, которые в более поздние годы сделал значительно короче. После туалета следовали завтрак на скорую руку и просмотр «Neue Freie Presse». Каждому пациенту уделялось ровно 45 минут, между пациентами имелся интервал в пять минут, во время которого Фрейд мог подготовиться для восприятия новых впечатлений либо подняться наверх и узнать о последних домашних новостях. Однако он взял себе за правило быть пунктуальным со своими пациентами.
Второй завтрак в семье проходил в час дня. Это было единственное время, когда вся семья обычно собиралась вместе; вечерняя трапеза часто бывала настолько поздно, что юные члены семьи к этому времени уже ложились спать. Это была самая существенная трапеза за весь день, состоявшая из супа, мяса, сыра и т. д. и сладкого. Фрейд наслаждался едой и сосредоточивался на ней. Он очень мало разговаривал во время еды, что иногда служило источником смущения для гостей, которым приходилось вести разговор с его семьей. Фрейд, однако, никогда не пропускал ни слова из разговора членов семьи и из семейных новостей. Если за едой отсутствовал кто-либо из детей, Фрейд безмолвно показывал ножом или вилкой на пустующий стул и вопросительно глядел на жену, сидевшую на другом конце стола. Она объясняла, почему этот ребенок не должен выходить к столу, или называла причину, которая его задержала. Фрейд, чье любопытство было удовлетворено, кивал и молчаливо продолжал есть. Все, чего он хотел, — это держать в поле зрения все семейные события.
Кроме тех случаев, когда Фрейд бывал чрезмерно занят, с часу до трех он делал перерыв, поэтому после нескольких минут отдыха он отправлялся на прогулку по окрестным улицам. В это время он имел возможность сделать незначительные покупки. Ходил он очень быстро, поэтому за время, имеющееся в его распоряжении, преодолевал значительное расстояние. Часто ему приходилось передавать корректуру своим издателям, Дойтике и позднее Геллеру, он также посещал табачный магазин около церкви Св. Михаила, чтобы пополнить запас сигар. С трех часов начинались консультации, для этой цели Фрейд надевал сюртук. После этого следовала непрерывная терапевтическая работа до девяти вечера, времени его ужина. Когда Фрейд бывал чрезмерно занят, он работал со своими пациентами до десяти вечера, что означало двенадцать-тринадцать часов аналитической работы в день.
Промежуток без еды с часу дня до девяти часов вечера кажется очень большим, но лишь после 65 лет Фрейд позволил себе роскошь выпивать чашку кофе в пять часов вечера.
Отдых в кругу семьи во время вечерней трапезы доставлял ему больше удовольствия, чем в середине дня, когда он был крайне занят. После ужина он совершал еще одну прогулку, на этот раз с женой, свояченицей или позднее с дочерью. Иногда в таких случаях они шли в кафе: летом — в кафе Ландманна, зимой — в кафе «Центральное». Когда его дочери шли в театр, Фрейд встречал их около театра и сопровождал домой.
Его старшая дочь рассказывает следующую историю о почтительности Фрейда к членам своей семьи. Когда ей исполнилось четырнадцать лет, ей было разрешено идти по правую руку от отца во время совместных прогулок. Одна ее школьная подруга, заметив это, сказала, что отец всегда должен быть по правую сторону. На что его дочь гордо ответила: «С моим отцом это не так. С ним я всегда чувствую себя леди».
По возвращении домой Фрейд сразу же удалялся в кабинет, чтобы заняться сначала своей корреспонденцией, на которую неизменно отвечал собственноручно, а затем той работой, которую он писал в данное время. Кроме этого, его ожидал кропотливый труд по подготовке новых публикаций и внесения поправок в корректуру, не только собственных работ, но также работ, печатающихся в тех журналах, редактором которых он являлся. Он ложился в постель не раньше часа ночи, а часто и намного позднее.
В только что описанный распорядок его жизни изредка вносились изменения. По средам в его доме проводилось регулярное собрание венского общества, на котором он всегда зачитывал какую-либо свою работу либо принимал участие в обсуждении других. Каждый второй вторник он посещал собрания еврейского объединения «Бнай Брит», где время от времени также зачитывал свои работы. Субботний вечер был для Фрейда очень дорог, так как он крайне редко пропускал приятное времяпрепровождение, играя в свою любимую карточную игру тарок. Вечер, проведенный в театре, был редким событием. Чтобы он оторвался от работы, должно было идти нечто, представлявшее для него особый интерес, например пьеса Шекспира или опера Моцарта.
Воскресенье, конечно, было особым днем. В этот день он не принимал ни одного пациента. Утром Фрейд, сопровождаемый одним или двумя членами семьи, всегда наносил визит своей матери. В это время у нее могли находиться кто-то из его сестер, и сообщалось много семейных новостей. Семейные узы для Фрейда всегда были очень важны, он вникал во все затруднения и, несомненно, давал мудрые советы. Во время этих визитов он больше слушал, чем говорил, и, когда возникала какая-либо серьезная проблема, например финансовая, он предпочитал спокойно обсудить ее дома со своим братом Александром. Время от времени он навещал какого-либо из своих друзей, или к нему домой мог прийти какой-либо гость, но такое случалось всего несколько раз в году. В более поздние годы воскресенье стало любимым днем Фрейда для встреч со своими друзьями из-за границы, которым он мог посвящать многие часы. Несколько раз я разговаривал с ним до трех часов утра, но, несмотря на мои угрызения совести по поводу того, что я столь укорачиваю его ночной отдых, ему было трудно прерывать наши интересные беседы. В воскресенье вечером мать Фрейда и его сестры собирались на семейную трапезу, но, как только она подходила к концу, Фрейд уходил в свою комнату. Если какая-либо из сестер хотела с ним побеседовать с глазу на глаз или получить совет по какому-нибудь вопросу, ей приходилось следовать за ним. В воскресенье, по подсчетам Фрейда, он писал больше, чем в любой другой день.
Общеизвестно, что Фрейд являлся заядлым курильщиком. В среднем он выкуривал двадцать сигар в день. Скорее это может быть названо пагубным пристрастием, нежели привычкой, поскольку он крайне страдал, когда был лишен возможности курить. А такое случалось в последние годы войны, в более поздние годы по причине болезни. Когда ему пришлось смириться с табаком, лишенным никотина, у него был очень мрачный вид. С другой стороны, у него никогда не было склонности к чрезмерному употреблению спиртного. Как он однажды написал своей невесте, у него «нет предрасположенности к питью». В молодости он любил вино, но никогда не пил пиво или крепкие напитки. Во время своих путешествий по Италии Фрейд взял себе за правило отведывать местное вино. В Вене, однако, он никогда ничего не пил, и в доме хранилось очень мало вина. Он вполне мог придерживаться этого правила не из-за какого-либо принципа, а, скорее, из-за отвращения даже к небольшому помутнению сознания, которое вызывается даже слабым спиртным напитком: Фрейд всегда хотел иметь ясную голову.
Одежда Фрейда была неизменно чистой и опрятной, хотя и не изящной или модной. Перед войной он носил темную пиджачную пару с коротким жестким белым воротником и черным галстуком-бантом, сюртук надевал только по особым случаям. Он носил широкую черную шляпу, обычную тогда для Вены; шелковые шляпы надевались им для очень редких церемониальных событий, которых Фрейд по большей части успешно избегал.
Хотелось бы сказать несколько слов о супружеской жизни Фрейда, так как различные странные легенды об этой стороне его жизни, по-видимому, вошли в моду. Его жена, несомненно, являлась единственной женщиной в любовной жизни Фрейда, и он всегда отдавал ей предпочтение перед всеми другими людьми. Вполне вероятно, что страсть в супружеских отношениях утихла в нем быстрее, чем это обычно случается с многими мужчинами, однако, и мы знаем об этом со столь многих слов, она сменилась непоколебимой привязанностью и совершенной гармонией взаимного понимания. И конечно, все было абсолютно не так, как сказал один писатель, будто «Марта Фрейд — это воплощение чистящей, протирающей, моющей домохозяйки, которая ни на минуту не помыслит о чем-либо другом, пока есть хоть одна соринка в доме». Она, несомненно, была прекрасной хозяйкой, но намного справедливее то, что для нее на первом месте была душевная жизнь семьи, а не домашняя работа. И она отнюдь не являлась разновидностью гувернантки, она была очень образованной леди, для которой много значило все многообразие жизни. Вечер она посвящала чтению и интересовалась современной литературой до конца своей долгой жизни. Она получала особое удовольствие, когда великий Томас Манн, один из ее любимых писателей, бывал у них в гостях, а он являлся одной из многих видных фигур в литературе в те дни, которые посещали дом Фрейда. У нее имелось мало возможности или, может быть, желания предаваться чисто интеллектуальным занятиям, и она едва ли была знакома с деталями профессиональной работы своего мужа. Но в его письмах ей встречаются косвенные намеки на его труды о «Градиве», Леонардо, Моисее и т. д., которые явно предполагают знание ею этих работ.
С ними жила около сорока двух лет ее сестра, «тетя Минна». Она определенно знала больше о работе Фрейда, и он однажды заметил, что в годы одиночества последнего десятилетия прошлого века Флисс и она являлись единственными людьми в мире, с симпатией относящимися к его работе. Ее колкий язык породил множество эпиграмм, которые цитировались в семье. Фрейд, несомненно, ценил общение с ней, но сказать, что она каким-либо образом заменяла свою сестру в его любовных чувствах, — значит сказать сущий вздор.
Его дети были поражены, прочитав в одной книге американского автора о двух предполагаемых характерных чертах в их взаимоотношениях с отцом. Сначала они, к своему удивлению, узнали, что не в обычае Фрейда проявлять по отношению к своим детям непосредственно выраженную любовь и что он держал свое естественное чувство к ним «наглухо замурованным». Я вспоминаю одну его дочь, которая тогда была старшеклассницей, прижавшейся к его колену таким образом, что не оставалось никаких сомнений как в его любви, так и в его готовности проявить ее. Находиться со своими детьми и разделять их развлечения было для него величайшим счастьем, и он посвящал свое свободное время, когда они вместе находились на отдыхе, детям. Еще более удивительным для них было узнать, какого строгого отца они, должно быть, имели. Рисовались картины той патриархальной жестокости, при которой благоговейный страх перед отцом и удовлетворение его малейшей прихоти составляли основу его воспитания. Наоборот, единственно, в чем можно было бы упрекнуть Фрейда, — он был необычно мягким по отношению к детям. Позволять личности ребенка свободно развиваться при минимуме ограничений или замечаний было в то время редким явлением, и Фрейд, возможно, дошел даже до крайностей в этом отношении — однако с самыми счастливыми результатами для будущего развития своих детей. И это справедливо как для его сыновей, так и для его дочерей.
Семейная жизнь Фрейда на Берггассе отличалась замечательной атмосферой и гармонией. У детей, подобно их родителям, присутствовало высокоразвитое чувство юмора, так что их жизнь была наполнена шутками, не исключающими элементов колкостей и поддразнивания. Но в семье никогда не было чего-либо дурного. Никто из его детей не может вспомнить чего-либо похожего на ссору между ними и в еще меньшей степени на ссору с кем-либо из родителей. У них никогда не наблюдалось чего-либо похожего на «сцену». Атмосфера в семье была свободной, дружеской и хорошо сбалансированной. Фрейд сам по себе был сдержанным человеком, он, например, никогда не проявлял своих чувств по отношению к жене перед незнакомыми людьми, но любовь, которая исходила от него, вдохновляла всю семью.
Лишь в одном Фрейд был убежден в вопросах воспитания своих детей, а именно в том, что, поскольку это в его возможности, они не должны испытывать какого-либо затруднения относительно денег, которое наложило столь тяжелый отпечаток на его юность. Согласно его плану, они должны иметь все, что пожелают, как для своего удовольствия, так и для своего образования, до тех пор, пока не смогут зарабатывать себе на жизнь сами; после этого они не должны были больше рассчитывать на какую-либо его помощь. Все деньги, которые он мог оставить, предназначались для многих зависевших от него людей. Перед тем как навсегда покинуть Вену, он дал деньги своим сестрам и оставил те немногие средства, что у него были, в семейном фонде, из которого при желании могла брать деньги его жена. Тем временем его дети не только не должны были испытывать какого-либо беспокойства относительно денег, но им следовало даже знать о них как можно меньше — на деле ничего, кроме мелких расходов. В этом он скорее дошел до противоположной крайности, и для них, вероятно, было бы легче, если бы они знали кое-что о той роли, которую деньги волей-неволей играют в жизни. Но плохих последствий такого воспитания детей не было.
Фрейд говорил, что существуют три вещи, на которых никогда не следует экономить: здоровье, образование и путешествия. Он также заметил, что для воспитания у детей уважения к себе важно, чтобы они всегда были хорошо одеты.
Фрейд особенно внимательно следил за тем, чтобы во время каникул и путешествий его дети не испытывали материальных затруднений. Он давал им все, что они хотели, и ни один из них никогда не злоупотреблял такой его щедростью. Кроме того, обладая тактичностью и чувством справедливости, он всегда принимал в соображение финансовые обстоятельства любого сопровождавшего их друга. Например, самый близкий друг его старшего сына был из плохо обеспеченной семьи. Когда они вдвоем захотели отправиться в поход на гору, Фрейд сначала заставил сына узнать, сколько денег берет с собой в дорогу его друг, а затем дал своему сыну ровно такую же сумму, чтобы его друг не был обижен.
Естественно, основной доход Фрейд получал от своей терапевтической работы. Перед войной его гонорар был равен сорока кронам (1 фунт 13 шиллингов), что являлось высокой платой для Вены. Все, что он зарабатывал своими консультациями, он считал своей премией и чувствовал себя вправе откладывать эти деньги для своего хобби — собирания античных вещей. Авторские гонорары, которые в течение многих лет составляли небольшие суммы, распределялись среди детей на подарки. Дарить подарки было одним из величайших наслаждений для Фрейда. Настолько сильным, что у него не хватало терпения ждать подходящего момента. Несмотря на протесты жены, подарок ребенку на день рождения дарился вечером перед этим днем. Между прочим, это не единственный пример нетерпеливости в страстной натуре Фрейда. Ежедневный приход почтальона был событием, которого он ожидал с огромным нетерпением. Он не только очень любил получать письма, но также проявлял беспокойство по поводу своих друзей, если они не так скоро, как он, отвечали на письма.
В те дни для жителей Австрии не было принято скрупулезно платить налоги со своих доходов, и Фрейд, вероятно, не составлял исключения из этого правила; нет ничего удивительного в том, что он ставил потребности своей семьи выше, чем заботу об императоре. Однажды в 1913 году департамент, в котором он проживал, адресовал ему письмо, в котором выражалось удивление, что его доход является столь небольшим, «тогда как все знают, что слава о нем простирается далеко за пределы Австрии». На что Фрейд едко ответил: «Проф. Фрейд очень польщен получением известия от правительства. Это первый случай, когда правительство обратило на него какое-то внимание, и он признает это. Однако он не может согласиться с одним пунктом в присланном ему письме: что его слава простирается далеко за пределы Австрии. Она начинается на ее границе».
Фрейд никогда не интересовался финансовыми сделками. Те деньги, которые ему удавалось сэкономить, он вкладывал в страховые полисы и в государственные облигации, но никогда в ценные бумаги фондовой биржи. Все эти вклады были потеряны во время инфляции, наступившей после окончания войны. Когда Фрейд смог оправиться от такого удара, он снова начал вкладывать деньги в государственные облигации, но большую часть денег посылал за рубеж, чтобы они хранились на более безопасном банковском счете. К концу жизни Фрейда его сын Мартин, который был банкиром, взял на себя заботу о его финансах, и Фрейд полностью доверил ему этот вопрос. Его отношение к деньгам было абсолютно нормальным, если учесть то, как сильно он страдал в юности от их недостатка. Деньги имели свое значение в мире реальности, но не обладали для него никакой эмоциональной значимостью. Он был щедрым не только по отношению к многочисленным родственникам, но также по отношению к бедным студентам, ибо его собственные финансовые затруднения в юности заставляли его с сочувствием относиться к их трудностям.
Фрейд следил за местными новостями и современной политикой, но не ощущал себя глубоко вовлеченным в них. Он симпатизировал прогрессивным реформам, предлагаемым социалистической партией, но не являлся приверженцем социализма. Его брат Александр, который вращался в правительственных кругах, был яростным противником социализма, но Фрейд имел обыкновение просто выслушивать его тирады со спокойной улыбкой. Он никогда не голосовал за социалистическую партию на выборах и, конечно же, никогда не голосовал за их оппонентов, яростную антисемитскую социал-христианскую партию. Была также еще небольшая либеральная партия, которая один или два раза выдвигала своего кандидата в районе, где жил Фрейд; когда это случалось, Фрейд голосовал за этого кандидата.
Почти до семидесяти лет Фрейд ни разу серьезно не болел. С другой стороны, его постоянно беспокоили те или иные расстройства здоровья. Его письма к своим друзьям полны намеков на расстройства кишечника, хронический запор, что в различные времена диагностировали как колит, воспаление желчного пузыря, простое расстройство желудка или хронический аппендицит. Все это вполне могло наблюдаться у человека, ведущего сидячий образ жизни, но, вероятно, частично такие симптомы являлись также психосоматическим остатком невроза, который беспокоил Фрейда в период его самоанализа.
Были также и другие расстройства, такие, как частый «ревматизм», который много раз поражал его правую руку и сильно мешал при письме. Удивительно, что у человека, привыкшего пользоваться ручкой, наблюдались спазмы кисти рук. На протяжении всей своей жизни он страдал от сильной мигрени и периодических инфекций анальных пазух, а позже также — от болезни предстательной железы. Всю жизнь Фрейд был поглощен мыслями о смерти. У него встречаются размышления о значении, страхе смерти, а позднее и желание ее. Он часто говорил и писал многим из нас об этом, причем основным лейтмотивом его замечаний всегда было то, что он становится старым и что ему недолго осталось жить. «Периодические» вычисления Флисса давали Фрейду 55 лет жизни. Как только без каких-либо происшествий прошел этот срок, Фрейд стал придерживаться другого суеверия — что ему суждено умереть в феврале 1918 года. А когда благополучно миновала и эта дата, он высказал характерное для него сухое замечание: «Это показывает, как мало можно верить сверхъестественному». Периоды отдыха означали совершенно иную жизнь для Фрейда. Уже в поезде, увозящем его из ненавистной Вены, он, должно быть, испытывал большое чувство облегчения и удовлетворения. За много месяцев, часто начиная даже с января, в его семье и с его друзьями обсуждался выбор самого привлекательного места для отдыха в приближающееся лето. Часто на Пасху он совершал разведывательные маршруты и посылал оттуда своей семье забавные отчеты. В таких вопросах все члены его семьи являлись знатоками, и требования к месту отдыха были очень специфическими: это должен был быть комфортабельный дом с уютной комнатой, в которой Фрейд мог писать, местность должна быть возвышенной, достаточно солнечной, с чистым воздухом, с сосновыми лесами для прогулок, где водится много грибов, с чудесным видом, и, самое главное, расположена в тиши и отдаленности от туристских стоянок или любых других скоплений туристов.
Перед войной Фрейд во время отдыха носил тирольский костюм с подтяжками, шорты и зеленую шляпу с небольшой замшевой лентой, обрамляющей шляпу. Крепкая палка для прогулок, а в сырую погоду — плотная альпийская накидка с капюшоном завершали его снаряжение. В более поздние годы этот наряд сменили брюки-гольф, а еще позднее более степенный серый пиджачный костюм.
В юности Фрейд любил развлекаться игрой в шары, но в основном его моцион заключался в длинных прогулках. Он был замечательным ходоком, быстрым, легким в ходьбе и неутомимым.
Характерной особенностью Фрейда была его страсть к собиранию грибов. Он обладал удивительным чутьем к угадыванию тех мест, где они могли расти, и даже указывал на такие места, когда ехал в вагоне поезда. На прогулке он часто, оставив детей, углублялся в лес, и дети были уверены, что вскоре услышат его радостный крик. Увидев гриб, Фрейд молча подкрадывался и внезапно делал резкий выпад, чтобы «поймать» гриб своей шляпой, как если бы это была птица или бабочка. Он мог также часами искать дикие лесные цветы, тщательно определяя их названия на досуге. Одна из его дочерей сказала мне, что отец больше всего хотел обучить своих детей трем вещам: знанию диких цветов, искусству находить грибы и технике карточной игры тарок. И он имел полнейший успех во всех этих занятиях.
На отдыхе у Фрейда проявлялись два качества, которые чаще связывают с женской половиной человечества, — он не обладал чувством ориентировки и никогда не мог найти дорогу в сельской местности. Его сыновья рассказывали мне, что во время длинных прогулок они сильно удивлялись, когда он поворачивал домой в абсолютно неверном направлении, но, сам хорошо зная об этом, Фрейд с готовностью подчинялся их руководству в этом вопросе. И еще, он был очень непрактичным относительно деталей путешествия. Расписания поездов были выше его понимания, и сложные поездки всегда подготавливались сначала его братом Александром, а позднее сыном Оливером, оба они являлись экспертами в этой области. Чтобы найти нужный им поезд, приходилось приезжать на станцию за много часов до его отправления, и даже в этом случае багаж мог быть неправильно направлен либо положен не на место.
Фрейд обычно проводил таким образом около шести недель, а затем начинал ощущать потребность в более утонченных удовольствиях. А это почти всегда означало поездку в Италию.
Кое-что можно сказать и о том, как писал Фрейд. Если судить по огромному количеству его трудов, а также по его переписке, он, должно быть, наслаждался самим физическим актом писания и всегда писал собственноручно. Только в преклонные годы, когда ему шел восьмой десяток, его младшая дочь иногда помогала Фрейду в этом занятии. Фрейду никогда не приходилось заставлять себя писать. Его работам присуще свойство поэтического беспорядка. Он мог неделями или даже месяцами не испытывать какой-либо потребности писать. Затем возникало желание творить, тяжелые муки творчества, старание написать хотя бы две или три строчки в день и наконец следовал взрыв работоспособности, когда какое-либо важное эссе появлялось в течение нескольких недель. Не следует думать, что в это время он писал непрерывно: наоборот, это были те немногие часы, которые он мог сэкономить в конце дня своих тяжких трудов.
Возрастание дискомфорта, вместе с различными другими симптомами общего недомогания, всегда предшествовало лучшим работам Фрейда. Когда он хорошо себя чувствовал и пребывал в эйфорическом настроении, у него не возникало и отдаленной мысли о написании чего-либо. Он объяснял мне, что необходимость выслушивать других и вести беседу по столь много часов каждый день вызывает потребность создать что-либо, сменив, таким образом, состояние пассивного восприятия на состояние активного творчества. Во время летнего отдыха часто зарождались его новые идеи, несомненно, как результат тех многочисленных впечатлений, которые он получал от своих пациентов в предшествующие месяцы работы. По возвращении в Вену в октябре он часто ощущал желание с головой погрузиться в работу. Он считал, что лучшие периоды его творчества случаются каждые семь лет; это, несомненно, являлось остатком его веры в периодические законы Флисса
Любая работа была для Фрейда как хлеб насущный. Он нашел бы жизнь в безделье невыносимой.

   Я не могу и помыслить о каком-либо жизненном комфорте без работы. Творческое воображение и работа идут для меня рука об руку; ни в чем другом я не нахожу удовольствия. Это стало бы рецептом счастья, если бы не мысль, довольно мучительная, что продуктивность человека целиком зависит от его неустойчивых настроений. А что делать человеку в тот день, когда мысли перестают приходить в голову, а нужные слова не идут на ум? От такой возможности невольно вздрогнешь. Вот почему, несмотря на покорность судьбе, что является некоторой опорой человеку, я тайно молюсь: сохрани меня Бог от какой-либо немощи, от паралича моих способностей вследствие какого-либо телесного недуга. Мы умрем на своем посту, как сказал король Макбет.

Было бы притворством, на которое Фрейд никогда не был способен, отрицать, что после столь многих лет дурной славы он наконец, после великой войны, действительно стал знаменитым. Фрейд принял это как факт, ничем не выделяющийся среди прочих, и, конечно, его радовали возрастающие знаки признания. Но он не сделал ничего для того, чтобы достичь славы: она явилась следствием той работы, которую он делал по другим мотивам. Он однажды сказал: «Никто не пишет ради достижения славы, которая, так или иначе, является преходящей или иллюзией бессмертия. Несомненно, мы прежде всего пишем для удовлетворения, лежащего внутри нас, а не ради других людей. Конечно, когда другие люди оценивают наши усилия, это увеличивает внутреннее удовлетворение, но тем не менее мы пишем в основном для себя, следуя своему внутреннему побуждению».
Хотя он исходил из своей системы писать о том, что хочет выразить, он не придавал большого значения своим записям. Такое беззаботное отношение наиболее проявлялось в вопросе переводов его работ, на что он давал права до некоторой степени необдуманно и неразборчиво. Его сыну Эрнсту стоило большого труда годы спустя распутать обнаружившиеся сложные и противоречивые контракты.
Фрейд давал себе довольно скромные оценки. Вот одна из них: «У меня очень ограниченные способности или таланты. Нет вообще каких-либо талантов к естественным наукам, ни к математике, ни к чему-либо, что имеет дело с вычислениями. Но то, что у меня есть, и природа чего крайне ограниченна, является, вероятно, очень интенсивным».
Меня несколько раз просили высказать мнение, насколько важным являлось еврейское происхождение Фрейда для развития его идей и творчества, причем этим в основном интересовались люди, которые желали получить в высшей степени положительный ответ на этот вопрос. В одном отношении его происхождение, несомненно, сыграло важную роль, о которой он сам часто говорил. Наследственная способность евреев отстаивать свою точку зрения и защищать свое положение в жизни перед лицом окружающей их оппозиции или враждебности была очень заметно выражена у Фрейда. Он был прав, приписывая этой способности ту твердость, с которой он сумел сохранить свои убеждения непоколебленными перед лицом господствующей оппозиции. Эго также сыграло свою положительную роль для его последователей, которые большей частью были евреями. Когда над психоанализом разразился шторм оппозиции перед первой мировой войной, неевреями, выдержавшими его, были только Бинсвангер, Оберхольцер, Пфистер и я.
Фрейд считал, что неизбежная оппозиция поразительным новым открытиям психоанализа значительно усугублялась антисемитскими предрассудками. В своем письме к Абрахаму о первых признаках антисемитизма в Швейцарии Фрейд сказал: «По моему мнению, если мы, евреи, хотим сотрудничать с другими людьми, нам отчасти придется развивать в себе мазохизм и быть готовыми выносить в той или иной степени несправедливость. Нет никакого другого пути работать вместе. Вы можете быть уверены, что, будь мое имя Оберхубер, мои новые идеи, несмотря на все другие факторы, встретили бы намного меньшее сопротивление». Трудно сказать, сколь много правды заключается в таком суждении. Ибо оно не всецело подтверждается моим собственным опытом, полученным в Англии, где у нас было вполне достаточно «сопротивления», хотя в течение первых двенадцати лет в нашем обществе было только два еврея.

На вопрос о том, не мог ли психоанализ быть изобретением исключительно только кого-либо из евреев, ответить, очевидно, намного труднее. С одной стороны, можно сказать, что, в конце концов, психоанализ действительно изобрел еврей, но, с другой стороны, с такой же справедливостью можно сказать, что миллионы евреев до этого не изобрели ничего похожего на психоанализ.
Та твердость, с которой Фрейд отстаивал свои тяжелым трудом завоеванные убеждения, и его непоколебимость перед лицом внешней критики, порожденной неверием и невежеством, позволили многим оппонентам считать Фрейда самоуверенным догматиком, не желающим допускать какие-либо сомнения. Что такое заявление определенно несправедливо, видно не только из его многочисленных работ, в которых он допускает крайнюю гипотетичность своих суждений, их несовершенство как окончательных утверждений, но главным образом из многих его писем. Как справедливо утверждал Фрейд, он являлся самым строгим критиком своей работы.
Фрейд никогда не сомневался, что у его работы есть будущее, хотя не мог сформулировать какого-либо определенного мнения, насколько важной она может оказаться впоследствии. Его все время вдохновляла мысль о том, что рано или поздно скажется правильность его открытий. Еще в 1906 году, говоря о своем оппоненте Ашаффенбурге, Фрейд писал: «Им движет наклонность подавления всего сексуального, этого нежелаемого фактора, столь непопулярного в хорошем обществе. Здесь борются между собой два мира, и всякий, кто находится в гуще жизни, без малейшего колебания знает, какой из этих двух миров будет побежден, а какой выйдет победителем».
В 1910 году Фрейд с присущей ему откровенностью обсуждал этот вопрос в своем ответе на новогодние пожелания и поздравления Ференци.

   Напрасно я стал бы утверждать, что те слова, которыми Ваше письмо возвещает приход Нового года, не доставили мне величайшего наслаждения. Яне настолько нечувствителен к признанию, как к различным обвинениям. Что же касается вопроса о ценности моей работы и ее влияния на будущее развитие науки, мне затруднительно сформировать свое мнение по этому вопросу. Иногда я в это верю; иногда испытываю сомнения. Мне кажется, что нельзя каким-либо образом предсказать ее будущее; возможно, это неизвестно пока еще самому Господу Богу. Во всяком случае, эта работа имеет ценность для нас в настоящем, и я сердечно рад, что более не в одиночестве занимаюсь этой работой. Я не получу от нее ничего, кроме лишней седины, но я, конечно, работаю не из-за какого-либо ожидания награды или славы; ввиду неизбежной неблагодарности человечества я не жду чего-либо впоследствии также для моих детей. Но все такие соображения должны играть для нас малую роль, если мы серьезно придерживаемся глобальной веры в неизбежность и железную необходимость.

Фрейд дал окончательную оценку своей деятельности в «Автобиографии». «Так что, оглядываясь на дело своей жизни, я могу сказать, что проделал разнообразную работу и проложил немало новых путей, из которых в будущем что-то должно получиться. Но мне самому не дано знать, много ли это или мало. Однако позволю себе высказать надежду, что я открыл дорогу важному развитию нашего познания».
Фрейда считали и продолжают считать мастером немецкой прозы, а присуждение ему высокой награды, премии Гёте в области литературы во Франкфурте в 1930 году, говорит само за себя. Вероятно, будет более справедливо говорить о его австрийской прозе, нежели о германской, так как Фрейд оказывал значительное предпочтение тому, что он называл Geschmeidigkeit[151] австрийской манеры письма, столь отличной от тяжеловесной немецкой.
Судя по количеству его научных трудов и по его обширной переписке, Фрейд был очень быстро пишущим автором, что, однако, никогда не приводило к расплывчатости; напротив, легкость и изящество его венского стиля можно охарактеризовать лишь как сжатость выражения. Однако, как должен признать всякий добросовестный переводчик его трудов, Фрейд не был очень аккуратным автором; временами, когда его спрашивали относительно какой-либо его двусмысленной фразы, он со смехом укорял себя в Schlamperei[152] — суровый термин даже при его готовности к самокритике. Была ясность, но также элизия в его быстром письме.
Он обладал огромнейшим словарным запасом, но обращался с ним очень вольно. Когда я, например, спросил, почему он написал слово «нарцизм» вместо более правильного слова «нарциссизм», то оказалось, что его эстетическое чувство сильнее его филологической совести, и он просто ответил: «Мне не нравилось звучание этого слова». Для него казалось невозможным писать даже обыкновенные предложения без внесения в них духа своей оригинальности, элегантности и достоинства. То же самое справедливо для его разговора: ему была чужда банальность в любом самом избитом вопросе, и каждое его замечание являлось острым, хорошо обоснованным и оригинальным.

Статья. Эрнест Джонс «Фрейд. Годы войны»

В своем суждении о политических событиях Фрейд был не более проницательным, чем любой другой человек. Он следил за этими событиями, но особенно ими не интересовался, если они не мешали ходу его собственной работы, а впервые это случилось в 1914 году.
Еще 8 декабря 1912 года он писал мне, что политическая ситуация в Австрии предвещает бурю и что они должны быть готовы к плохим временам. Я знал, что он имел в виду отношения с Сербией и, возможно, также с Россией, которая всегда являлась пугалом для австрийцев. Но он, по-видимому, придерживался традиционного взгляда венцев на эти трудности, ибо я вспоминаю, что чуть позднее он сказал мне: «Сербы такие нахальные».
28 июня мир был потрясен сообщением, что наследный принц эрцгерцог Франц Фердинанд был убит в результате террористического акта боснийцем, австрийским подданным, которого вдохновили заговорщики в Сербии. В своем письме к Ференци в этот день Фрейд писал: «Я пишу Вам, все еще находясь под впечатлением потрясшего меня убийства в Сараево, последствия которого невозможно предвидеть». Однако вслед за этим убийством в течение нескольких недель стояла только зловещая тишина. Фрейд, по-видимому, был обманут этим, ибо в противном случае он едва ли разрешил бы своей младшей дочери 7 июля отправиться в Гамбург и, определенно, не разрешил бы ей продолжить путешествие в Англию 18 июля, где она предполагала провести пару месяцев. Затем, наконец, последовал австрийский ультиматум Сербии от 23 июля. Принятие Сербией этого ультиматума, который сэр Эдуард Грей описал как самый грозный из всех документов, которые он когда-либо знал, адресованных одним суверенным государством другому, было не совсем полным, поэтому Австрия сразу же объявила войну и бомбардировала Белград. Началась великая война.
В течение первых двух или трех лет войны Фрейд явно симпатизировал центральным державам, то есть тем странам, с которыми он был столь тесно связан и за которые сражались его сыновья. Он даже восстал против своей любимой Англии, ставшей теперь «лицемерной», и явно принял немецкую версию, что Германия «окружена» завистливыми соседями, которые строят заговоры с целью ее уничтожения. Только к концу войны «пропаганда» союзников возбудила его подозрения относительно моральной стороны войны, так что он затем начал скептически относиться к обеим версиям и мог оставаться над этой схваткой.
На протяжении всей войны я поддерживал с ним контакт, посылая письма друзьям в Голландию, Швецию, Швейцарию и даже Италию, которые они затем отправляли в Вену. Патнем также регулярно посылал мне те письма, которые Фрейд писал ему до вступления Америки в войну в 1917 году.
Подобно многим людям в то время, Фрейд и близкий ему круг лиц постепенно осознавали всю серьезность международной ситуации. Только 27 июля Ференци обнаружил, что ему придется отложить запланированный визит в Англию, потому что он состоял в списках офицерского состава действительной службы и ему не разрешалось покидать Венгрию. А сверхоптимистичный Абрахам еще 31 июля конфиденциально заявил, что ни одна великая держава не объявит войну другой (на другой день Германия объявила войну). В результате его семья оказалась без средств, в затруднительном положении, в одной из деревень на Балтийском побережье. Фрейд начал сомневаться в возможности проведения ежегодного конгресса лишь после 26 июля. 29 июля он писал Эйтингону: «Тучи сгущаются также над нашим конгрессом, но невозможно предсказать, как будут выглядеть дела через два месяца. Возможно, к этому времени все в основном снова придет в порядок». Однако в тот же самый день он писал Абрахаму, что «в течение двух недель мы будем либо посрамлены в нашем теперешнем возбуждении, либо приблизимся к финалу истории, десятилетиями внушавшей нам страх».
Немедленная реакция Фрейда на объявление войны оказалась неожиданной. Можно было бы предположить, что 58-летний ученый-пацифист встретит войну с неподдельным ужасом, как это сделали многие другие. Однако, напротив, его непосредственный отклик заключался в юношеском энтузиазме, очевидно, пробужденном военным пылом детства. Он сказал, что впервые за тридцать лет ощущает себя австрийцем. После того как Германия вручила свои три декларации об объявлении войны, Фрейд писал: «Я всем своим сердцем находился бы на стороне Германии, если бы только мог полагать, что Англия не находится на стороне врага». Он был полностью захвачен этими событиями, не мог думать о какой-либо работе и проводил свое время, обсуждая события дня со своим братом Александром. Сам он сказал: «Все мое либидо отдано Австро-Венгрии». Он был возбужден, взволнован и то и дело оговаривался.
Однако такое настроение продолжалось немногим более двух недель, а затем Фрейд пришел в себя. Довольно любопытно, что изменение его чувств было вызвано отвращением к той некомпетентности, которую проявляла недавно принятая им отчизна в своей кампании против сербов. Воевать, несмотря на вероятность быть остановленными и даже побежденными теми самыми людьми, которых Австрия ранее презрительно намеревалась уничтожить, означало вновь показать беспомощность такой отчизны. Оставалась лишь единственная надежда на то, что их спасет «старший брат», Германия. После сокрушительных поражений Австрии в Галиции в этом же месяце Фрейд заметил: «Германия уже спасла нас». Он оставил надежду на скорое окончание войны, так что «терпение становится главной добродетелью».
Наг второй неделе войны его старший сын Мартин записался добровольцем в армию и стал стрелком. С присущим ему юмором в качестве мотива он назвал желание посетить Россию, не меняя своей веры[138]. В то время он находился в Зальцбурге, был послан на обучение в Инсбрук, где отец навестил его в первую неделю сентября Дочь Фрейда, Анна, которая, казалось, могла застрять в Англии, благополучно при была домой во второй половине августа, после путешествия через Гибралтар и Геную находясь на попечении австрийского посла. В одном из своих писем того времени он вызвался сопровождать ее до австрийской границы «одним из множества доступных путей», такова была в те дни наша наивность. Мы и представить себе не могли, что могут сделать правительства, чтобы препятствовать прежней свободе путешествия.
Это был первый август за тридцать лет, проведенный Фрейдом в Вене, и он, естественно, не работал. Он решил начать практику в обычное время — 1 октября. Фрейд написал Абрахаму, что теперь он полностью свободен в своих научных занятиях, к чему он так стремился, но сухо добавил: «Подобным образом выглядят осуществленные желания». Он проводил время, поминутно осматривая и описывая свою коллекцию древностей, в то время как Отто Ранк составлял каталог его библиотеки.
16 сентября он на двенадцать дней покинул Вену, чтобы навестить свою дочь Софию в Гамбурге. Объявляя об этом предстоящем путешествии Эйтингону, он выразил надежду разделить, пока он будет находиться в Германии, ликование по поводу ожидаемого падения Парижа. А из Гамбурга, города, который был ему столь знаком, он писал, что в первый раз не чувствует себя в иноземном городе; он может говорить о «наших» битвах, «наших» победах и так далее. На обратном пути он провел пять часов с Абрахамом в Берлине; им не суждено было больше встречаться в течение четырех лет.
В последний день этого месяца в Вену приехал Ференци для прохождения анализа у Фрейда, но этот визит, к сожалению, прервался через три недели вызовом Ференци на действительную службу. Ференци служил врачом в рядах венгерских гусар, где ему пришлось обучаться искусству верховой езды.
В октябре пришли «великолепные новости» о падении Антверпена. К этому времени Фрейд возобновил практику, у него было лишь два пациента, оба венгры, но вскоре остался один. Именно в это время он написал длинную историю одного заболевания, известную с тех пор как «случай человека-волка». Однако прошло четыре года, прежде чем эта его работа была опубликована.
В первые несколько месяцев войны ряд писем, которые Фрейд и я написали друг другу, не прибыли по адресу, и первое письмо, которое я от него получил, было датировано 3 октября. Спустя два дня после объявления войны я писал ему о всеобщей уверенности в Англии, что в конце концов Германия проиграет войну, и даже осмелился повторить это в своем более позднем письме. Сообщая об этом Ференци, Фрейд сказал, что я говорю о войне «с ограниченным кругозором англичанина».
11 ноября он написал Ференци, что узнал о гибели любимого брата Эммануила в железнодорожной катастрофе. Это должно было сильно огорчить Фрейда, так как его нежность к своему сводному брату оставалась нерушимой с самого раннего детства. Несколько месяцев спустя он высказал характерное замечание об этом Абрахаму: «Как мой отец, так и мой сводный брат дожили до 81 года, так что мои перспективы мрачные»[139]. Предстояло также скорбеть о потере знаменитого рейдера «Эмден»; Фрейд сказал, что очень любил этот корабль.
В декабре настроение у Фрейда было неважное, и он просил Абрахама приехать и ободрить его. Его настроение не улучшилось предложением политического убежища от Триганта Барроу, живущего в Балтиморе, которое, как Фрейд писал мне, «показывает, что думают американцы о наших шансах». Абрахаму он написал, что всегда больше всего ненавидел беспомощность и бедность, однако все выглядит так, что и то и другое не за горами. Он пока еще был не один, Ганса Захса не взяли на военную службу по причине близорукости, в то время как Отто Ранк, второй его литературный помощник, пытался избежать призыва на военную службу, «сражаясь как лев против своей отчизны».
В жизни Фрейда часто присутствовала какая-либо интеллектуальная женщина, обычно пациентка или студентка, чью компанию он особенно любил. В этот период такой женщиной стала Лу Андреас-Саломе, которая обучалась у него до войны. Это была женщина с замечательным чутьем на великих людей, которых было очень много среди ее друзей, от Тургенева, Толстого и Стриндберга до Родена, Райнера Марии Рильке и Артура Шницлера. Про нее говорили, что она хранила преданность двум величайшим людям XIX и XX столетий — Ницше и Фрейду. Фрейд восхищался ее величественным и спокойным характером как чем-то таким, что намного превосходило его собственный характер, а она по достоинству оценивала достижения Фрейда. Поэтому в эту тягостную осень он написал ей почтовую открытку: «Вы все еще считаете, что все взрослые братья так хороши?[140] Не напишете ли мне хоть одно ободряющее слово?» Она сделала все, что могла, чтобы оказаться на высоте положения, и Фрейд написал Абрахаму о «по-настоящему трогательном оптимизме» в ее письме. Сам он ответил следующим образом: «То, что Вы пишете, дает мне смелость написать еще одну записку. Я не сомневаюсь, что человечество преодолеет даже эту войну, но я наверняка знаю, что я и мои сверстники никогда больше не увидим радостного мира. А это слишком ужасно. И самой печальной вещью во всем этом является то, что это случилось как раз тогда, когда мы, исходя из наших психоаналитических ожиданий, получили представление о человеке и его поведении. Из-за такого отношения я никогда не мог согласиться с Вашим жизнерадостным оптимизмом. Моим тайным выводом было: раз высшая цивилизация нашего времени обезображена гигантским лицемерием, значит, мы органически для нее не годимся. Нам приходится слагать полномочия, и великое неизвестное, таящееся в тени судьбы, некоторое время спустя повторит подобный эксперимент с другой расой».
Однако работоспособность Фрейда все еще была высока, как это часто случалось, когда ему нездоровилось или он был в плохом настроении. Он не только много писал, но также много думал. Внутренняя сосредоточенность заменяла ему заинтересованность гнетущими событиями во внешнем мире. Упомянув Ференци о некоторых своих новых идеях, он добавил: «Даже без этих идей я могу сказать, что я дал миру больше, чем он дал мне. Теперь я более изолирован от мира, чем когда-либо, и ожидаю такой же изолированности и далее как результат войны. Я знаю, что пишу в настоящее время лишь для пяти человек, для Вас и немногих других[141]. Германия не завоевала моей симпатии как аналитика, а что касается нашей общей отчизны, то о ней лучше не говорить».
Мы расскажем об этих новых идеях Фрейда его собственными словами.

   Я живу, как говорит мой брат, в своем примитивном окопе: я размышляю, пишу и после жестоких сражений справился с первыми сериями загадок и трудностей. Страх, истерия и паранойя капитулировали. Остается посмотреть, насколько можно будет развить этот успех. Но возникло очень много превосходных идей: выбор неврозов, например. Регрессии полностью решены. Некоторое продвижение в фазах развития Я. Значение всего этого вопроса зависит от того, удастся ли справиться с действительно динамической проблемой, то есть проблемой удовольствия — боли, в овладении которой мои предварительные попытки заставили меня довольно сильно сомневаться.

Неделей позже Ференци навестил Фрейда и провел у него день. Без сомнения, они тщательно обсудили некоторые из этих проблем.
На следующий день после этого обсуждения Фрейд написал Абрахаму:

   Единственной вещью, которая продолжается удовлетворительно, является моя работа, которая на самом деле ведет, несмотря на повторяющиеся время от времени паузы, к достойным внимания новым идеям и заключениям. Недавно мне удалось определить особенность двух систем: Bw (сознательное) и Ubw (бессознательное), которая почти делает их понятными и которая, как мне кажется, дает простое решение отношения dementia praecox к реальности. Все катексисы объектов наполняют бессознательное. Система Bw означает связь этих бессознательных предметных представлений со словесными представлениями: именно эта связь дает возможность чему-либо становиться сознательным. Вытеснение при неврозах переноса состоит из отвода либидо от системы Bw, то есть в разделении предметных представлений и слов. В нарциссических неврозах[142] вытеснение отнимает либидо от бессознательных предметных представлений, образуя, естественно, намного более глубокое расстройство. Отсюда понятны изменения в речи при dementia praecox, которое, в общем, обращается со словесными представлениями так же, как истерия обращается с предметными представлениями, то есть подчиняет их «первичному процессу» с его сгущениями, смещениями и разрядкой. Я могу теперь написать полный трактат по теории неврозов с главами о судьбах влечений, о вытеснении и о бессознательном, если бы только удовольствие от работы не нарушалось моим плохим настроением.

В общих чертах Фрейд описывал эту интересную работу до этого и всегда придерживался ее. Ференци спросил его, как эта теория может быть применена к глухонемым от рождения, у которых нет словесных представлений. Фрейд ответил, что мы должны расширить понятие «слова» в этом контексте до включения всевозможных жестов коммуникации.
Нижеследующее является выдержками из его последнего письма в этом году.

   Ваше письмо пришло как раз на сочельник и, подобно Вашим предыдущим усилиям поддерживать со мной связь, глубоко меня тронуло и доставило мне огромное удовольствие. Я неоднократно пользовался любезностью доктора ван Эмдена для пересылки Вам своих ответов, но я не знаю, получили ли Вы их. Поэтому, когда Вы не получаете ответа, я даже не могу дать знать, что это не моя вина…
У меня нет какой-либо иллюзии относительно того, что цветущее время нашей науки было жестоко разрушено, что впереди нас ожидают трудные времена, и единственное, что мы можем сделать, — это поддерживать скудный огонь в немногих хижинах, пока более благоприятный ветер не позволит снова ярко разгореться этому пламени. То, что было оставлено Юнгом и Адлером от нашего движения, сейчас разрушается борьбой наций. Наше объединение в такой же малой степени может быть сохранено целиком, как и что-либо другое, что называет себя международным. Кажется, наши журналы заканчивают свое существование; возможно, удастся сохранить выпуск «Jahrbuch». Всему, что мы бережно выращивали и пытались культивировать, приходится теперь позволять зарастать. Я, естественно, не беспокоюсь о конечном будущем нашего дела, которому Вы так трогательно преданы, но ближайшее будущее, которое одно может меня интересовать, кажется мне безнадежно затянутым тучами, и мне не следует обижаться по поводу каждой крысы, покидающей тонущий корабль. В настоящее время я пытаюсь синтезировать то, что пока еще могу сделать для будущего, то есть работу, которая уже выявила очень много нового…
Держитесь крепче, пока мы не встретимся снова.

В начале 1915 года все еще казалось, что центральные державы выиграют войну. Германия отразила все наступления на западе и одержала огромные победы на востоке против русских. Фрейд был полон надежд. В начале этого года он заметил, что война может продолжиться даже до октября. К этому времени Фрейд еще раз показал себя оптимистом относительно победы в грядущих битвах, а затем мира, а месяц спустя писал: «Сердцем я не здесь, а на высотах. То есть сердцем я в Дарданеллах, где сейчас решается судьба Европы. Через несколько дней Греция объявит нам войну, и тогда мы не сможем посещать ее города, которые полюбились мне больше всего мной увиденного».
Весной он рассуждал: «Утешительной является мысль о том, что, возможно, война не сможет продолжаться еще столько же, сколько она уже длится… Напряжение относительно ожидаемых событий велико. Считаете ли Вы, что все будет удовлетворительным?» Летом он полагал, что война может продлиться еще год, но все еще был полон надежд на победу. «Подобно столь многим другим людям, я нахожу, что чем лучше перспективы, тем более невыносима эта война». К осени его настроение ухудшилось. «Я не верю в близкий мир. Наоборот, в наступающем году возрастет горечь и жестокость». «Затянувшаяся война сокрушает, а нескончаемые победы, в сочетании с растущими лишениями, заставляют задуматься, не может ли, в конце концов, оказаться справедливым предательский расчет англичан[143]».
Естественно, он ощущал значительное беспокойство за судьбу двух своих сыновей: самого старшего, Мартина, сражающегося в Галиции и России, и самого младшего, Эрнста, сражающегося против Италии после ее вступления в войну в апреле этого года. Мартин уже заслужил награду за проявленную храбрость. Оливер, еще один его сын, на протяжении всей войны занимался инженерной работой, сооружая туннели, бараки и т. д. Он получил диплом инженера в тот самый день, когда Анна получила диплом учительницы. У Фрейда было несколько сновидений по поводу несчастий с его сыновьями, которые он интерпретировал как зависть к их юности.
Фрейд предпринимал отчаянные усилия, чтобы спасти психоаналитические журналы для сохранения определенной непрерывности в работе. Ему удалось спасти «Zeitschrift» и «Imago» ценой отказа от предполагаемого выпуска своей книги, публикуя главы из нее в этих журналах, но «Jahrbuch» никогда больше не вышел после 1914 года. Фрейду приходилось брать на себя большую часть редакторской работы. Абрахам и Ференци были далеко. В июне был призван на военную службу Ранк, в августе — Захс, однако после нескольких дней обучения в Линце его освободили от военной службы. В своем письме Фрейд говорил, что, по всей видимости, повторяется его ранний период огромной трудоспособности, но полнейшего одиночества. Когда разразилась война, венское общество прекратило собрания, но зимой они были возобновлены и проходили через каждые три недели. Практика, конечно, была скудной. В начале этого года имелось всего лишь два или три пациента, все венгерские аристократы.
За исключением Ференци, которому удавалось на короткое время вырываться в Вену два или три раза, Фрейда мало кто посещал как в этом году, так и в последующие годы. Одним из особенно интересных посетителей стал Райнер Мария Рильке, который проходил военную службу в Вене. Фрейд наслаждался вечером, который Рильке провел с его семьей. 13 сентября он поехал через Мюнхен и Берлин в Гамбург, чтобы погостить у своей дочери Софии и насладиться обществом своего первого внука.
Переписка Фрейда в этом году, хотя и уменьшилась по объему по сравнению с прошлым годом, является тем не менее ничуть не менее интересной. Следующие абзацы из письма Фрейда к Патнему, датированного 7 июля 1915 года, наводят на мысль об углублении проницательности Фрейда в отношении происходящих событий в обществе.

   Моим основным впечатлением является то, что я намного примитивнее, скромнее и менее сублимирован, чем мой дорогой друг в Бостоне. Я представляю его благородное честолюбие, его сильное желание знания и сравниваю с*этим свою собственную ограниченность тем, что является ближайшим, более доступным и, однако, реальным малым, и со своим побуждением ограничиваться тем, что лежит в пределах возможного. Мне не кажется, что я не могу оценить, к чему Вы стремитесь, но что пугает меня, так это большая неопределенность всего этого; у меня, скорее, тревожный, нежели смелый темперамент, и я готов пожертвовать очень многим, чтобы ощущать себя на твердой почве.
Недостойность людей, даже аналитиков, всегда производила на меня глубокое впечатление, но почему прошедшие анализ люди должны быть в целом лучше других? Анализ позволяет стать цельным, но добрым сам по себе не делает. Яне согласен с Сократом и Патнемом, что все наши недостатки возникают из-за неточности и невежества. Мне кажется, что на анализ возлагается непосильная ноша, когда от него требуют, чтобы он реализовал в каждом его драгоценный идеал.

В этом же году Ференци рассказал Фрейду об опыте проведения анализа со своим командиром во время верховой езды вдвоем, который он назвал первым засвидетельствованным «тазовым психоанализом». Затем он высказал мысль, что у Фрейда есть много общего с Гёте, и привел большое количество их общих черт, таких, как любовь к Италии, которая, как можно предположить, обычна для большинства северян. Фрейд ответил: «Мне действительно кажется, что Вы оказываете мне слишком большую честь, поэтому от этой Вашей мысли я не получаю никакого удовольствия. Я не вижу какого-либо сходства между мной и этим великим человеком и не из-за своей скромности. Я достаточно люблю правду — или, лучше будет сказать, объективность, — чтобы обходиться без этой добродетели. Я сравниваю частично Ваше впечатление с тем, которое получает каждый, когда, например, видит двух живописцев, работающих с кистью и палитрой; но это еще ничего не говорит о равной ценности их картин. Кроме того, существует некоторое сходство в Вашем эмоциональном отношении к обеим личностям. Позвольте мне признаться, что я нахожу в себе только одно первоклассное качество — разновидность храбрости, на которую не оказывают влияние условности. Между прочим, Вы также принадлежите к этому продуктивному типу и, должно быть, заметили, чем это обусловлено в Вас самом: последовательность смелого полета фантазии и безжалостная реалистическая критика».
Однако Ференци никак не хотел отказываться от своей мысли и представил еще большее количество моментов сходства. После чего Фрейд ответил: «Так как Вы упорствуете в сравнении меня с Гёте, я лично могу внести в это сравнение несколько своих дополнений, как за, так и против этого сходства. За него говорит то, что мы оба останавливались в Карлсбаде, а также наше уважение к Шиллеру, которого я считаю одним из благороднейших людей немецкой нации. Против этого сходства говорит мое отношение к табаку, который Гёте просто ненавидел, в то время как я считаю табак единственным оправданием оплошности, совершенной Колумбом. В целом меня не угнетает какое-либо ощущение величия».
В другом письме Фрейд спросил Ференци, знает ли тот, что существует такая вещь, как преступление, обусловленное чувством вины, и что заикание может быть вызвано замещающим перенесением вверх конфликтов, связанных с экскриментальными функциями.
Наиболее важным вопросом, который Фрейд обсуждал в переписке с Абрахамом в 1915 году, была тема, представлявшая для них общий интерес, — психология меланхолии. Самым интригующим, однако, явилось его замечание о том, что он наконец достиг осознания основы детской сексуальности. Больше об этом ничего не было сказано, но можно предположить, что уже тогда он размышлял об изменении своих взглядов на садизм и мазохизм, которые высказал девять лет спустя и которые всегда сопутствовали его теории влечения к смерти.
В этом году Фрейду пошел шестидесятый год, и мысль о приближении этого возраста тяготила его. Он суеверно считал, что ему осталось жить еще лишь пару лет. Поэтому он хотел попытаться синтезировать свои самые глубокие психологические концепции и добавить к ним все, что, как ему казалось, он должен еще дать миру. Такое намерение зрело в нем в течение последних нескольких лет. Четыре года тому назад он сказал Юнгу, что в нем «зарождается великий синтез» и что он намеревается начать работать над ним следующим летом. Он давал различные заглавия этой книге: «Zur Vorbereitung der Metapsychologie» («Введение в метапсихологию»), «Abhandlungen zur Vorbereitung der Metapsychologie» («Вводные эссе no метапсихологии») и «Uebersicht der Uebertragungpneurosen» («Общий обзор неврозов переноса»).
Понятие «метапсихология» играет центральную роль в теории психики Фрейда. Этим понятием он хотел обозначать исчерпывающее описание любого психического процесса, которое будет включать оценку: а) его динамических признаков, б) его топографических черт и в) его экономического значения. Сам этот термин, который, насколько я знаю, был изобретен Фрейдом, впервые встречается в его письме Флиссу в 1896 году. Впервые он появился в печати в 1901 году, но больше не появлялся вплоть до 1915 года, в котором был опубликован фрейдовский очерк «Вытеснение»
Фрейд приступил к написанию серии этих эссе 15 марта 1915 года. В течение трех недель он завершил первые два очерка: «Влечения и их судьба» и «Вытеснение» Написание следующего очерка, «Бессознательное», которое, по его словам, стало его любимым, заняло еще две недели. Последние два очерка — «Метапсихологическое дополнение к учению о сновидениях» и «Печаль и меланхолия» — были закончены одиннадцать дней спустя.
Эти пять очерков принадлежат к самым глубоким и важным из всех работ Фрейда. Его проникновение в теорию психики было настолько оригинальным, что они требуют очень тщательного изучения. То, что все они смогли быть написаны в течение шести недель, является почти невероятным, однако это так. Такой творческой активности трудно найти нечто сравнимое в истории науки.
Но Фрейд на этом не успокоился. В течение следующих шести недель он написал еще пять эссе, хотя два из них, «Сознание» и «Страх» все еще нуждались в небольших доработках. Он сказал Ференци, что только что закончил очерк о «Конверсионной истерии» и собирается написать очерк о «Неврозе навязчивых состояний», за которым последует «Общий синтез неврозов переноса». А еще через две недели он сообщил мне, что все двенадцать эссе из этой серии «почти закончены», а в начале августа они были полностью завершены.
А теперь мы поведаем печальную историю. Ни одно из последних семи эссе никогда не было опубликовано, а также не сохранились их рукописи. Единственная ссылка на них встречается лишь года два спустя, когда он упоминает о своем первоначальном намерении опубликовать их в виде книги: «Но теперь не время». Я не могу понять, почему ни один из нас не спросил у Фрейда после войны, что с ними стало. И почему он их уничтожил? Мое собственное предположение таково, что эти эссе знаменовали собой конец эпохи, окончательное подведение итогов всего его труда. Они были написаны в то время, когда не было какого-либо намека на третий великий период в его жизни, которому суждено было начаться в 1919 году. Вероятно, он хранил их до конца войны, но когда у него начали зарождаться новые революционные идеи, которые означали полную переделку этих эссе, он просто разорвал их.
Желание Фрейда подвести итог своему творчеству отразилось и на проведении ежегодных лекций в университете. Он решил, что это будет последний курс. Все, казалось, подходило к концу.
В 1915 году были опубликованы еще четыре работы. Последние две из них были объединены одним названием «Размышления о войне и смерти» и часто перепечатывались в различных формах и пользовались значительной популярностью также среди непрофессиональной публики.
В противоположность предыдущему 1916 год оказался очень непродуктивным. Для Фрейда этот год начался неблагоприятно, потому что Отто Ранк был переведен в январе в Краков на должность редактора центральной газеты. Так как Абрахам и Ференци находились вдалеке, то отсутствие Ранка стало серьезным ударом для Фрейда, так как он оказывал существенную помощь в редакторской и издательской деятельности. Теперь у него не оставалось никого, кроме Ганса Захса, который полностью оправдал его ожидания, и Фрейд не скупился на похвалы. Главная забота Фрейда в годы войны заключалась в сохранении, тем или иным образом, по крайней мере, двух или трех психоаналитических журналов. Это было все, что осталось от психоаналитического движения. Заполняя журналы своими работами, написанными специально для этой дели, сокращая их объем, а затем — когда дела пошли хуже некуда — выпуская их реже, Фрейд добился своей цели. Ференци настаивал, чтобы слово «международный» было исключено из заглавия «teitschrift», так как оно больше не соответствовало действительности, но я просил, чтобы этого не делали, и на протяжении всей войны мое имя оставалось в этом журнале как соредактора. После окончания войны Фрейд гордился гем, что этот журнал оказался единственным научным журналом, который на протяжении всей войны сохранил свой интернациональный флаг[144], несмотря на ужасные раздоры между нациями.
На Новый год Фрейд послал свои поздравления Эйтингону и добавил: «Мне трудно сказать что-либо насчет войны. По-видимому, сейчас затишье перед бурей. Никто не знает, что будет дальше, к чему это приведет и как долго продлится… Состояние истощения здесь уже очень велико, и даже в Германии не встретишь более настроенных оптимистично людей». Он упомянул, что его старший сын стал лейтенантом, а младший — кадетом; оба они теперь сражались на итальянском фронте. Еще один его сын, Оливер, сооружал в Карпатах туннель и взял туда свою невесту. Месяцем позже Фрейд сказал Ференци, что читает по четыре газеты в день. Теперь он ожидал войны с Америкой. Весной я упомянул, что у меня есть одиннадцать пациентов, а трое ожидают вакансий, что я купил машину и дом за городом. Сообщая об этих новостях Ференци, Фрейд заметил: «Счастливая Англия. Что-то непохоже на раннее окончание войны».
В феврале Фрейд болел гриппом и примерно в это же время страдал также от простатита. В мае Фрейду исполнилось шестьдесят лет, и он жаловался Эйтингону, что находится на пороге старости. Он написал Абрахаму: «В результате заметок в берлинских газетах мой день рождения не смог, в конце концов, быть сохранен в таком секрете, как я того желал. В особенности люди, которые находились вдалеке и не знали о моих желаниях, проявили свой пыл и доставили мне много хлопот по выражению благодарности. Даже из Вены я получил столь много цветов, что не могу ждать дополнительно похоронных венков, а Хичманн прислал мне „речь“, которая была настолько трогательной, что я могу попросить, когда придет мой черед, чтобы меня похоронили без каких-либо прощальных речей». Когда на мою долю выпало произнести эту прощальную речь, более двадцати лет спустя, я ничего не знал об этой речи Хичманна.
Нехватка продовольствия делала затруднительным отдых в Австрии, а закрытие границы сделало невозможным для Фрейда как посещение его любимого Берхтесгадена, так и поездку к дочери в Гамбург. Однако она сама приехала в Вену в середине ноября и провела шесть месяцев со своими родителями. 16 июля Фрейд выехал в Бад-Гастейн, великолепное местечко у подножия гор Таурен. Он намеревался провести здесь весь летний отдых, но условия жизни оказались настолько неблагоприятными, что неделю спустя он отправился в Зальцбург и в течение пяти недель жил в отеле «Бристоль», в котором проходил первый конгресс. Однако в конце августа он на пару недель возвратился в Бад-Гастейн и вернулся в Вену 15 сентября, раньше, чем обычно. В сере дине своего отдыха он писал: «Приходится использовать все возможности, чтобы уйти от страшного напряжения внешнего мира; ибо такое напряжение нельзя вынести».
Переписка с Ференци в этом году в основном посвящена обсуждению его невроза, который мешал принятию нескольких жизненно важных решений. Собственные комментарии Фрейда были краткими и, скорее, просто ободряющими, нежели аналитическими. Фактически он дал Ференци совет, что человеку следует принимать важные решения независимо от какого-либо анализа, который должен либо предшествовать либо следовать за этими решениями, но не сопровождать их.
Единственно что в их переписке имело общий интерес, это замечание Фрейда с том, что кокаин, если его принимать в чрезмерных дозах, может вызвать паранойяльные симптомы и что прекращение употребления этого наркотика может вызвать тот же эффект[145]. Вообще наркоманы не очень подходят для аналитического лечения, так как любой отход от анализа или трудность в анализе ведут к дальнейшему употреблении наркотика. Еще одним замечанием, которое, вероятно, можно связать с предыдущим было признание Фрейда, что его страсть к курению помешала ему в разработке определенных психологических проблем.
В 1915 году Фрейд упомянул проблему присуждения Нобелевской премии. «Присуждение Нобелевской премии Барани, которого я отказался взять своим учеником несколько лет тому назад, так как он казался мне слишком ненормальным, возбудило во мне печальные мысли о том, насколько беспомощным является человек в достижении уважения толпы. Вы знаете, что для меня это было бы только вопросом денег и возможно, также средством раздражения некоторых из моих сограждан. Но было бы смешно ожидать такого знака признания, когда 7/8 человечества выступает против тебя»
Несколько дней спустя он писал Ференци, что у него нет ни одного пациента, что он не видит какой-либо возможности их приобрести. Тем не менее он находился в хорошем настроении, которое приписывал демаршу президента Вильсона, что, как он думал, будет воспринято серьезно[146].
В течение 1915 года Фрейд опубликовал первую часть «Лекций по введению в психоанализ» Свою научную деятельность в этом году он сосредоточил на подготовке будущих лекций, которые должны были быть прочитаны в зимнюю сессию 1916/17 года.
1917 год оказался еще более мрачным и еще менее продуктивным, чем предшествующий. Энтузиазм Фрейда относительно победы Германии к этому времени полностью испарился, и он все более пессимистично относится к исходу войны.
Затем произошла русская революция. «Насколько глубоко можно понять это колоссальное изменение, если нашим основным соображением не является вопрос о мире». В апреле он писал Ференци: «Мне кажется, что если подводные лодки не будут определять ситуацию к сентябрю, то в Германии наступит пробуждение от иллюзий, которое приведет к ужасным последствиям». Пару месяцев спустя он был уверен, что нет никакой надежды на мир в 1917 году и что война будет продолжаться до прибытия американских войск на континент.
Осенью он, должно быть, почувствовал, что война проиграна. К концу этого года по многим признакам было видно, что Фрейд стал осознавать настоящее положение вещей и что он потерял всякое сочувствие к Германии, но не потому, что был на стороне ее противников. Фрейд писал Абрахаму: «Я ощущаю сильную враждебность к мысли о том, что надо писать, как и ко многим другим вещам. К этим последним принадлежит и Ваша дорогая немецкая родина. Я едва могу представить себе путешествие туда, даже когда это станет физически возможным. В этой ссоре между Антантой и центральными державами я определенно занял позицию донны Бланки из „Диспута“ в Толедо Гейне: „Doch es will mich schier bediinken…“[147] Единственной радостной новостью является захват Иерусалима англичанами и предлагаемый ими эксперимент по созданию родины для евреев».
Любимая сестра Фрейда, Роза, потеряла своего единственного сына, Германа Графа, юношу двадцати лет, который был убит летом этого года на итальянском фронте. Это была единственная потеря, которую понесла семья Фрейдов в эту войну. Несмотря на многие рискованные приключения и трудности, оба его сражавшихся сына благополучно прошли через эту войну.
Население в тылу испытывало тяжелые лишения, особенно в Австрии. В своих письмах Фрейд много раз жаловался на жестокий холод и на трудности с продовольствием; в те годы определенно было недостаточное питание. Время от времени Ференци и Антону фон Фройнду (зажиточному пивовару из Будапешта, к которому очень привязались и Фрейд, и Ференци) удавалось контрабандой переправлять муку, хлеб и порой немного деликатесов из Венгрии различными сложными маневрами, но такая помощь была очень ненадежной. Якобус Канн, брат одного его бывшего пациента, также много сделал для его семьи, поставляя им продукты из Голландии. Кабинет Фрейда нечем было отапливать, поэтому письма приходилось писать замерзающими пальцами, и в зимние месяцы о научной работе не могло быть и речи. Однако после упоминания о таких трудностях Фрейд добавил: «Довольно любопытно, что при всем этом я вполне здоров и мой дух также непоколебим. Это доказательство того, какие в действительности нужны небольшие оправдывающие обстоятельства для внутреннего благополучия». Теперь к его простатическим болям добавился ревматизм, так что ему повезло в том отношении, что у него были внутренние ресурсы.
В конце этого года произошло нечто, что можно было бы назвать зловещим. У него кончились любимые сигары, что, естественно, крайне его расстраивало. «Вчера я выкурил свою последнюю сигару и с этих пор нахожусь в плохом настроении и чувствую усталость. Появилось сильное сердцебиение и ухудшение болезненного воспаления на нёбе, которое я заметил со дня моих затруднений с куревом (рак?). Затем один пациент принес мне пятьдесят сигар, я закурил, стал жизнерадостным, и воспаление на нёбе быстро исчезло. Я бы никогда не поверил этому, если бы это не было так заметно». Это случилось за шесть лет до того, как настоящий рак поразил его именно в этом месте. Как известно, хирурги говорят о «предраковой стадии». Связь рака с курением является несомненной.
В этом году Фрейду удалось отдохнуть на вилле Марии Терезии в Кзорбатб, на высоте примерно 4000 футов. Там было холодно и часто стояла штормовая погода, но Фрейд наслаждался окрестностями и даже мог предаваться своему любимому занятию во время отдыха — собиранию грибов. Ференци провел здесь две недели, а Захс три. Эйтингону и Ранку также удавалось навещать Фрейда на один-два дня.
Практика Фрейда, естественно, была очень непостоянной в течение этого года. Вначале не было ни единого пациента. К апрелю положение улучшилось, но в июне было лишь три пациента. Однако после отдыха у него было девять пациентов до конца года. Все же его заработки абсолютно не поспевали за громадным ростом цен. Они могли лишь отсрочить «неминуемое банкротство».
В мае Фрейд был опечален известием о смерти Иоганна Штарке в Голландии. Штарке являлся одним из самых многообещающих аналитиков, и его смерть расценивалась как особенно большая потеря. Ран к дважды переживал тяжелые приступы депрессии в этом году. Ференци также служил источником беспокойства. В феврале обнаружилось, что у него туберкулез легких и болезнь Грейвса (зоб диффузный токсический), и ему пришлось провести три месяца в санатории в Земмеринге.
Как и можно было ожидать при таких неблагоприятных обстоятельствах, Фрейд был не очень настроен на работу. Временами он жаловался, что напряжение военной ситуации слишком велико, чтобы позволить себе думать о творчестве. В письме к невесте Ференци он писал: «Время от времени у меня бывают приступы отвращения к жизни и облегчение при мысли о том, что есть конец всему этому тяжкому существованию. В такие моменты меня давит мысль о нашем друге, который так нуждается в заботе». Он писал Абрахаму: «Я слишком много работал, чувствую себя изношенным и начинаю находить этот мир отвратительно ненавистным. Суеверная мысль о том, что моя жизнь должна окончиться в феврале 1918 года, часто кажется мне вполне привлекательной. Иногда мне приходится выдерживать тяжелую борьбу, чтобы взять себя в руки». Но когда Ференци стал протестовать против таких мыслей, Фрейд ответил: «Когда я читаю Ваше письмо, я смотрю на Ваш оптимизм с улыбкой. Мне кажется, что Вы верите в идею „вечного возвращения“[148] и не хотите замечать безошибочного направления судьбы. На самом деле нет ничего странного для мужчины моих лет замечать неизбежное постепенное угасание своей личности. Я надеюсь, что Вы вскоре убедитесь в том, что это не означает плохого расположения духа. Я великолепно работаю весь день с девятью дураками и едва могу контролировать свой аппетит, но я более не наслаждаюсь тем здоровым сном, который был у меня ранее».
Количество литературных трудов Фрейда в 1917 году было, как и можно было ожидать, невелико. В начале года он написал работу под заголовком «Трудности на пути психоанализа». В ней описываются три тяжелых потрясения, которые претерпела самовлюбленность человечества при соприкосновении с наукой: его ниспровержение с центра Вселенной, затем — с занимаемого человеком уникального положения в животном мире и, наконец, открытие того, что человек не является хозяином своего собственного разума. Основной публикацией этого года была вторая половина «Лекций по введению в психоанализ». Они были закончены в начале весны. Затем, во время поездки в поезде из Кзорбато в Вену, Фрейд написал небольшую работу о Гёте: «Детское воспоминание из „Поэзии и правды“». В сентябре он написал антропологическое эссе «Табу девственности», которое начал в прошлый январь.
Но эти фактические публикации — далеко не все, над чем работал Фрейд в этом году. Одна важная тема время от времени занимала его мысли на протяжении всего этого года. Это было исследование, проводимое совместно с Ференци по поводу отношения ламаркизма к психоанализу. Абрахам ничего об этом не знал, поэтому Фрейд послал ему следующее резюме: «В наше намерение входит целиком подвести Ламарка под наш базис и показать, что его „потребность“, которая создает и трансформирует органы, есть не что иное, как власть бессознательных мыслей над телом, следы которой мы видим в истерии: короче говоря, „всемогущество мыслей“. Цель и полезность будут тогда объясняться психоаналитически; они будут являться завершением психоанализа. Отсюда появляются два важнейших принципа изменения или прогресса: первый (аутопластический) посредством адаптации собственного тела, а второй (гетеропластический) посредством изменения внешнего мира». Это направление мыслей в значительной степени свойственно более умозрительному периоду в последней части его жизни.
К 1918 году Фрейд, подобно многим австрийцам, явно смирился с мыслью, что Германия тащит Австрию к тяжелому концу. Огромное наступление в марте, которое англичане назвали «рывок Людендорфа», возбудило кратковременную надежду еще на одну победу, но не на мир. «Я полагаю, нам приходится желать германской победы, а это 1) неприятная мысль и 2) еще более невероятная».
Лишения, вызванные войной, продолжали увеличиваться. Кроме серьезных трудностей с питанием и отоплением, было огромное количество мелких затруднений, которые постоянно расстраивали. Семья Фрейда была лучше обеспечена едой, чем большинство венцев, благодаря постоянным усилиям Ференци и фон Фройнда; они использовали или даже злоупотребляли своими военными должностями, доставая Фрейду продовольствие различными хитроумными способами. Мясо всегда являлось основным блюдом Фрейда, и его нехватка раздражала. Он неоднократно выражал свою признательность за получаемую помощь и за удовольствие при мысли о том, что у него есть такие преданные друзья.
В феврале один пациент, которого Фрейд ранее вылечил, оставил ему 10 тысяч крон на его усмотрение, сумму, номинально равную 400 фунтам стерлингов, но реально едва ли составляющую четверть этой суммы. Фрейд «играл роль богатого человека», раздавая эти деньги своим детям и родственникам.
В первую половину этого года настроение Фрейда было весьма переменчивым. Он явно ощущал, что хорошего ожидать нечего. «Нам остается лишь мрачное смирение». Мысль о твердости Абрахама всегда улучшала его настроение. «Чередование у меня храбрости и смирения находит убежище в Вашем ровном темпераменте и неразрушимом ощущении жизнеспособности». Три месяца спустя он писал: «В этом году моей матери исполнится 83 года, и она уже довольно слаба. Иногда мне кажется, что я буду чувствовать себя намного свободнее, когда она умрет, ибо мысль о том, что ей придется выслушать известие о моей смерти, приводит меня в ужас».
После двух событий этого лета настроение Фрейда стало намного более светлым. Антону фон Фройнду удалили саркому яичка, и он, вполне естественно, боялся рецидивов. У него возник невроз, от которого его успешно вылечил Фрейд. Не уверенный в продолжительности своей жизни, Фройнд обратился к филантропическим планам размещения своих обширных средств и решил посвятить их развитию психоанализа. Фрейд направил его к Ференци, и этим летом их планы начали принимать реальную форму. Фрейд испытывал бесконечные затруднения по поводу своих публикаций, как книг, так и журналов. Они возникали не только из-за дефицита бумаги, шрифта, рабочих рук и т. д., но также из-за его издателя, Геллера, который был очень трудным человеком. Поэтому у Фрейда зародилась мысль о создании собственной независимой издательской фирмы, я буду называть ее здесь «Verlag», которая давала бы ему возможность независимого контроля над такими проектами. Именно этим и занимался в то время фон Фройнд, сначала вместе с Ференци, а позднее с Ранком, который оказывал более квалифицированную помощь.
Радостным событием в этом году стало решение о проведении летом конгресса. Душой его организации в военное время, несомненно, являлся энергичный Абрахам. Конгресс был проведен в Будапеште, который Фрейд теперь объявил «центром психоаналитического движения».
Пятый Международный психоаналитический конгресс проходил в здании Венгерской академии наук 28 и 29 сентября 1918 года. Это был первый конгресс, на котором присутствовали официальные представители правительств, в данном случае — австрийского, немецкого и венгерского. Причина их присутствия заключалась в возрастающей оценке той роли, которую играли «военные неврозы» в военной статистике. Написанная в начале этого года книга Зиммеля вместе с великолепной практической работой, выполненной Абрахамом, Эйтингоном и Ференци, произвели благоприятное впечатление, если не на медицинскую публику, то, по крайней мере, на занимающих высокое положение военных офицеров-медиков. Велись разговоры о создании психоаналитических клиник в различных центрах для лечения военных неврозов.
Мэр и магистрат Будапешта превзошли себя в демонстрации гостеприимства. Для участников конгресса были забронированы лучшие отели, специальный пароход на Дунае находился в их распоряжении, были даны различные приемы и званые обеды. В целом атмосфера была в высшей степени стимулирующей и ободряющей. Ференци избрали следующим президентом Международного объединения. В следующем месяце более тысячи студентов подали ректору университета прошение, чтобы Ференци пригласили прочесть курс лекций по психоанализу в их университете.
В работе конгресса принимали участие 42 человека, включая аналитиков и сторонников психоанализа. Фрейд прочитал работу «Пути психоаналитической терапии». По какой-то причине Фрейд действительно прочитал эту работу, отойдя, таким образом, от своего неизменного правила вести лекцию или произносить речь без каких-либо записей. Этим он вызвал сильное неодобрение со стороны присутствовавших на конгрессе членов своей семьи; они утверждали, что он опозорил их, нарушив эту семейную традицию.
Хотя Фрейд продолжал держаться, насколько это было возможно, в стороне от формальных церемоний, его не могли не тронуть блестящие перспективы, неожиданно открывающиеся для расширения его работы. Он писал Ференци: «Я полон радостного удовлетворения, и на сердце у меня легко, так как я знаю, что мое „беспокойное дитя“, работа моей жизни, защищена твоим сотрудничеством, а также помощью других, которые заботятся о ее будущем. Я буду наблюдать приближение лучших времен, даже если стану делать это издалека». Ференци ответил, что он уже слышал о наблюдении издалека десять лет тому назад, когда Фрейд посторонился, чтобы дать место Юнгу.
Во время войны Фрейд мало что слышал о Пфистере, но в октябре этого года их переписка возобновилась по случаю публикации новой книги Пфистера. Похвалив книгу, Фрейд, однако, выразил несогласие по двум пунктам: с критикой его взглядов по вопросу детской сексуальности и по вопросу этики.

   Этот последний пункт я уступаю Вам; эта тема находится вдалеке от моих интересов, а Вам приходится заботиться о душах. Я не забиваю сильно свою голову проблемой добра и зла, но в целом я не нашел много «добра» в людях. Большинство из них, согласно моему опыту, являются никчемными людьми, безотносительно того, провозглашают ли они себя приверженцами той или иной этической доктрины или вообще не придерживаются никакой доктрины. Вы не можете так сказать, вероятно, Вы не можете даже так думать, хотя Ваш жизненный опыт вряд ли отличается от моего. Если при этом подразумевается какой-либо вопрос этики, я признаю, что имею высокие жизненные идеалы, от которых, к сожалению, отошло большинство людей, которых я знал… С терапевтической точки зрения я могу лишь позавидовать Вашей возможности сублимации, которую предоставляет религия. Но красота религии определенно не принадлежит к сфере психоанализа. Естественно, наши пути расходятся в этом пункте терапии, а это допустимо. Между прочим, как так получилось, что никто из набожных людей не открыл психоанализ: отчего им пришлось ожидать для этого абсолютно безбожного еврея?

В эти годы у Фрейда были причины опасаться, что его финансовые затруднения кончатся банкротством. Его шурин, Эли Бернайс, подозревая, что финансовое положение Фрейда не может быть хорошим, послал ему из Нью-Йорка значительную сумму денег до того, как Америка вступила в войну в 1917 году; это была щедрая компенсация за ту помощь, которую оказал ему Фрейд при его отъезде в Америку более чем четверть века тому назад. Однако эта сумма давно уже была израсходована.
Затем пришло поражение с распадом Австро-Венгерской империи. Фрейд говорил, что не мог сдержать своего удовлетворения таким исходом. Пару недель спустя он писал: «Времена страшно напряженные. Хорошо, что старое должно умереть, но новое пока не создано. Мы ожидаем известий из Берлина, которые знаменуют собой начало нового. Но я не пролью ни единой слезы сожаления о судьбе Австрии или Германии». Не то чтобы он ожидал чего-либо хорошего от Вильсона. Мне известно, что впоследствии он очень сильно негодовал, что тот ввел Европу в заблуждение, дав столь много обещаний, которые оказался не в состоянии выполнить.
Фрейд писал Ференци:

   Я ожидаю страшных вещей в Германии— намного более страшных, чем те, что произошли с Вами или с нами. Только подумайте о страшном напряжении этих лет и о том громаднейшем разочаровании, которое царит сейчас, когда такое напряжение внезапно ослабло. В Германии возникнет сопротивление этому, кровавое сопротивление. Этот Вильсон неизлечимый романтик; он недооценивает революцию, так же как он недооценил войну. Он не знает, что век рыцарства окончился вместе с Дон Кихотом. Не позволяйте себе быть слишком озабоченным судьбой Венгрии; возможно, события приведут эту талантливую и мужественную нацию к рецидиву. Что касается падения старой Австрии, я могу ощущать лишь глубокое удовлетворение по этому поводу. К сожалению, я не считаю себя ни немецким австрийцем, ни пангерманцем… Нашему психоанализу также не повезло. Не успел он как следует заинтересовать мир из-за военных неврозов, как война закончилась, и когда, единственный раз, мы случайно натолкнулись на источник благосостояния, он немедленно иссяк. Но неудача является постоянным аккомпанементом жизни. Наше королевство явно не от мира сего.

Война принесла личную тревогу, и довольно значительную. В течение многих недель не было каких-либо известий о старшем сыне, Мартине, так что были возможны любые предположения. В конце концов, их дома достигли слухи, что весь его эскадрон оказался захвачен итальянцами в плен, но лишь 3 декабря в Вену пришла почтовая открытка, сообщающая о нахождении Мартина в одном итальянском госпитале. Однако он был освобожден лишь к концу августа следующего года.
Несмотря на острую нехватку бумаги и шрифта, Фрейду удалось в 1918 году опубликовать четвертый том своего «Sammlung Kleiner Schriften» («Собрания небольших произведений»), по объему — 717 страниц — этот том равнялся трем предыдущим томам, вместе взятым.
Мир не был заключен до начала следующего лета, а тем временем условия жизни продолжали ухудшаться в Германии и особенно в Австрии, вернее, в том, что от нее теперь осталось. Фрейд печально жаловался, что «все четыре года войны были шуткой по сравнению со страшной суровостью этих и, несомненно, также грядущих месяцев».
К этому времени возобновилась практика Фрейда, и он принимал теперь до десяти пациентов в день. Но та тысяча крон, которую приносили ему эти пациенты, составляла только десятую часть их прежней цены. В первый день нового года он писал Ференци: «Мы часто говорили об альтернативе переделки себя вместо изменения внешнего мира. Сейчас моя способность к адаптации находится под угрозой, а что касается внешнего мира, то тут я беспомощен. Я продолжаю пребывать в плохом настроении и не должен заражать других людей, пока они молоды и сильны».
Вначале у него не было каких-либо новых идей, но вскоре возникло несколько хороших мыслей на тему мазохизма. Он с восторгом отозвался о работе Ференци о технике психоанализа, которую охарактеризовал как «чистое аналитическое золото». Он был счастлив услышать о женитьбе Ференци в начале марта; теперь он будет свободен от беспокойства за него. С другой стороны, пришли плохие известия о другом его венгерском друге, фон Фройнде, чьи дни были теперь сочтены вследствие рецидива саркомы.
В марте Фрейд сообщил, что внезапно ощутил прилив работоспособности. Семь лет тому назад он сказал Ференци, что периоды его творческой активности наступают каждые семь лет. Теперь настал период, который в некоторых отношениях является самым поразительным из всех предыдущих.

Биография Эрнест Джонс « Фрейд. Комитет»

Я был огорчен отступничеством трех бывших единомышленников, о чем рассказывал в предыдущей главе, и предвидел вероятность подобных случаев в будущем. В июле 1912 года, когда Фрейд находился в Карлсбаде, я был в Вене и разговаривал с Ференци относительно создавшейся ситуации. Он довольно справедливо заметил, что идеальный план мог бы заключаться в том, чтобы разместить аналитиков, тщательно проанализированных лично Фрейдом, в различных центрах или странах. Однако, так как для этого не предвиделось какой-либо возможности, я предложил в настоящее время сформировать вокруг Фрейда небольшую группу заслуживающих доверия аналитиков, что-то вроде «старой гвардии». Это вселит в него уверенность, которую может дать лишь надежная группа верных друзей, и послужит успокоением в случае дальнейших разногласий. Мы, в свою очередь, сможем оказывать ему практическую помощь, отвечая на критику и снабжая Фрейда необходимой литературой, иллюстрациями для его работы, почерпнутыми из нашего собственного опыта. Для нас будет действовать лишь одно определенное условие или, скорее, обязательство: если кто-либо из нас захочет отступить от какого-либо фундаментального принципа психоаналитической теории, например от концепции вытеснения, бессознательного, детской сексуальности и т. д., он не должен делать этого публично до первого обсуждения своих взглядов с остальными. Мысль о подобной группе породили у меня рассказы о рыцарях, слышанные еще в детстве, и сведения о всевозможных секретных обществах, почерпнутые из литературы.
Ференци согласился с моим предложением, и мы поставили данный вопрос перед Отто Ранком; я также написал об этом Фрейду. Ранк, конечно, согласился. Затем я разговаривал с Захсом, моим ближайшим другом в Вене, а вскоре Ференци и Ранк встретились с Абрахамом во время своей поездки в Берлин.
Фрейд с энтузиазмом отнесся к такой перспективе и ответил на мое письмо: «Моим воображением немедленно завладела Ваша мысль о создании секретного совета, составленного из лучших и пользующихся наибольшим доверием среди нас людей, которые станут заботиться о дальнейшем развитии психоанализа и защищать наше дело от нападок и случайностей, когда меня не станет… Я знаю, что в подобном замысле присутствует мальчишеский и, вероятно, романтический элемент, но, возможно, он будет полезен при столкновении с реальностью. Я дам простор своей фантазии и оставляю Вам роль цензора.
Полагаю, моя жизнь и смерть будут более легкими, если я буду знать о подобном объединении, созданном ради моего дела». Год спустя он писал Абрахаму: «Вы не можете себе представить, какое счастье дает мне сотрудничество пяти таких людей в моей работе».
В октябре 1919 года Фрейд предложил избрать Макса Эйтингона шестым членом Комитета, что завершило его образование. Эйтингон заменил умершего Антона фон Фройнда. Комитет начал функционировать перед войной, но лишь после окончания войны он приобрел свое основное значение для Фрейда в административном, научном и, самое главное, в личном плане. В письме к Эйтингону, объявляющем о его членстве в Комитете, Фрейд писал: «Секретом данного комитета является то, что он снял с меня самую обременительную заботу о будущем, так что я спокойно могу идти своей дорогой до самого конца».
Комитет впервые собрался в полном составе летом 1913 года. Фрейд отметил это событие, подарив каждому из нас античную греческую гемму из своей коллекции, которые мы затем оправили в золотые кольца. Фрейд давно уже носил такое кольцо — гемму с головой Юпитера.
Было условлено, что я, как основатель, стану выступать в роли председателя Комитета, и я выполнял эту миссию в течение большей части его существования.
На протяжении жизни у Фрейда было много друзей-неаналитиков, которые, насколько мне известно, остались ему преданы. С тремя близкими друзьями, принимавшими участие в его научной работе, Брейером, Флиссом и Юнгом, он расстался. Мы стали последними соратниками, которых ему когда-либо суждено было иметь. Привязанности Фрейда по отношению к членам Комитета распределялись в такой последовательности: Ференци, несомненно, стоял на первом месте, затем шли Абрахам, я, Ранк и Захс. Я могу также упомянуть наши даты рождения. Ференци являлся самым старшим, он родился в 1873 году; Абрахам — в 1877 году; я — в 1879 году; Захс — в 1881 году; Ранк — в 1884 году. Ранк впервые встретил Фрейда в 1906 году, Абрахам — в 1907 году, Ференци и я в 1908 году, и Захс — в 1910 году (хотя в течение нескольких лет до этого он посещал лекции Фрейда).
В течение многих лет Фрейд вел постоянную и обширную переписку с теми из нас, кто не жил в Вене. Перечитывая ее целиком (несколько раз!), поражаешься характерным чертам этой переписки. Одной из них является то, что Фрейд редко упоминает о других своих друзьях в письмах, как будто взаимоотношения с каждым являются особыми и личными. Он также не повторяет каких-либо новостей в одних и тех же выражениях; они описываются с различных точек зрения. Даже научные вопросы, о которых мы читаем в этих письмах, обсуждаются с разных сторон.
Личность Фрейда, как и любую другую, нельзя изучать изолированно, в отрыве от контактов с другими людьми. Так как наша группа столь много значила для Фрейда даже при своем зарождении, желательно сказать несколько слов о каждом из ее членов, не столько со стороны научной деятельности, результаты которой отражены в психоаналитической литературе, а в более личном плане. Говорить о своих друзьях — задача всегда деликатная, но я постараюсь выполнить ее честно, в соответствии с теми принципами, которые я перед собой поставил при написании биографии Фрейда.
Ференци — он и его семья взяли себе это имя вместо исконной фамилии Френкель — являлся самым старшим и наиболее выдающимся членом нашей группы, который был ближе всех Фрейду. Поэтому прежде всего следует сказать о нем. О его прошлом и о том, как он пришел к Фрейду, я уже кое-что упоминал. О более мрачной стороне его жизни, на которую я намекал выше, мы знали очень мало в течение многих лет до тех пор, пока ее уже нельзя было дольше скрывать. Это предназначалось для общения с Фрейдом. Он был улыбчивым, благожелательным, вдохновляющим лидером и другом, добрым и щедрым.
Его обаяние больше распространялось на мужчин, чем на женщин. Ференци был талантливым аналитиком с замечательной способностью угадывать проявления бессознательного. Он был, главным образом, талантливым лектором и учителем.
Однако, подобно всем другим людям, у него имелись и свои недостатки. Очевидной для нас слабостью Ференци являлось отсутствие у него способности к критическому суждению. Он имел обыкновение выдвигать легковесные, обычно идеалистические схемы, мало задумываясь об их осуществлении, но, когда коллеги спускали его с небес на землю, он воспринимал это добродушно. Две другие черты его характера, о которых мы тогда очень мало знали, являлись, возможно, взаимосвязанными. Он испытывал ненасытную потребность в любви окружающих, и, когда, много лет спустя, неизбежно потерпел в этом крах, не выдержал напряжения. Возможно, как прикрытие этого чрезмерного стремления к взаимной любви, он развил в себе в определенной степени жесткую манеру поведения, переходящую порой во властное или даже деспотическое отношение к другим. Это стало очевидным в последующие годы.
Ференци с его открытой, детской натурой, с его личностными проблемами и парящими в небесах фантазиями очень нравился Фрейду. Во многих своих проявлениях он поступал по велению сердца. Смелое и неограниченное воображение всегда волновало Фрейда. Оно являлось существенной частью его собственной натуры, которой он редко давал полную волю, смиряя ее скептическим настроем и сбалансированным суждением, отсутствовавшим у Ференци. Тем не менее такое воображение в других людях было чем-то таким, перед чем Фрейд редко мог устоять. Должно быть, они очень приятно проводили время вдвоем, когда их никто не мог подвергнуть критике. В то же самое время отношение Фрейда к Ференци всегда являлось отцовским и ободряющим. Он очень много работал над тем, чтобы избавить Ференци от его невротических затруднений и научить правильному отношению к жизни, в чем у него никогда не было необходимости по отношению к своим сыновьям.

   17 ноября 1911 года
Дорогой сын[137],
Вы просите быстрого ответа на свое эмоциональное письмо, а мне сегодня очень хочется работать, так как у меня веселое настроение по причине хороших новостей, о которых вскоре расскажу. Я отвечу коротко и не сообщу много нового. Я, конечно, знаком с Вашим «комплексом трудностей» и должен признать, что предпочитаю иметь самоуверенного друга, но, когда Вы сталкиваетесь с подобными трудностями, мне приходится обращаться с Вами как с сыном. Вашей борьбе за независимость нет надобности принимать форму альтернативы между восстанием и подчинением. Мне кажется, что Вы также страдаете от боязни комплексов, которая связана с мифологией комплексов Юнга. Человеку не следует стремиться искоренить свои комплексы, а следует прийти с ними в согласие: они законно являются тем, что направляет поведение человека в мире.
Кроме того, в научном плане у Вас имеются наилучшие возможности для независимости. Доказательством тому служат оккультные исследования, которые, возможно, содержат в себе элемент излишнего рвения. Не стыдитесь своего стремления превзойти меня и стать чем-то большим. Человек должен радоваться, когда, в качестве огромного исключения, ему удается установить с самим собой отношения без чьей-либо помощи. Вы наверняка знаете старую поговорку: «Те несчастья, которые не случились с нами, следует приписать удаче».
А теперь прощайте и успокойтесь. С отцовским приветом
Ваш Фрейд.

Абрахам, несомненно, являлся самым душевно крепким членом этой группы. Его отличали твердость, здравый смысл, проницательность и превосходный самоконтроль. В какой бы яростной или трудной ситуации он ни оказывался, он всегда сохранял непоколебимое спокойствие. Абрахам никогда не предпринимал чего-либо поспешно или испытывая сомнения; именно он и я, обычно в согласии друг с другом, привносили элемент окончательной оценки в наши решения. Он являлся — не то чтобы самым сдержанным — наименее экспансивным из нас. У него не было чего-либо похожего на искрометные и обаятельные манеры Ференци. При его описании едва ли воспользуешься словом «обаятельный». Фрейд действительно иногда говорил мне, что находит Абрахама «чересчур прусским», но тем не менее испытывал по отношению к нему величайшее уважение. Будучи интеллектуально независимым, он являлся также эмоционально необщительным и, казалось, не испытывал какой-либо потребности в особенно теплой дружбе. Ни с кем из нас он не был сколько-нибудь ближе, чем с другим.
Ранк и Захс были большими друзьями и часто успешно работали вместе. Только они из членов Комитета, не будучи профессионалами, не практиковали психоанализ (до окончания войны).
Трудность в описании Отто Ранка, чья настоящая фамилия была Розенфельд, заключается в том, что он резко изменился за годы войны. Личные испытания пробудили энергию и другие стороны его личности, о которых мы ранее никогда не подозревали. Я ограничу себя здесь рассказом о Ранке, каким он был до войны, оставляя до соответствующего времени описание перемен, произошедших в нем.

Ранк был выходцем из более низкого социального слоя, чем другие члены Комитета, и это, возможно, объясняло его заметную робость и почтительность в обращении к нам в те дни. Более вероятно, что это было связано с его несомненными невротическими наклонностями, которые позже оказались столь губительными. Он обучался в технической школе и мастерски обращался с любым инструментом. Фрейд побудил его получить университетскую степень. Я никогда не знал, как он живет, и подозревал, что Фрейд, по крайней мере частично, его поддерживал. В обычае Фрейда было делать такие вещи тихо, чтобы никто другой о них не знал. Он часто говорил нам, что если кто-либо из нас станет богатым, то его первейшей задачей будет обеспечить Ранка. Однажды он сказал мне, что в средние века такой умный мальчик, как Ранк, нашел бы себе покровителя, однако добавил: «Возможно, сделать это было бы не столь легко, ведь он такой некрасивый». Так получилось, что ни один из членов комитета не обладал внешней привлекательностью. Из Ранка вышел бы идеальный личный секретарь, в действительности он и был им для Фрейда во многих отношениях. Он всегда все делал охотно, никогда не жаловался на любую ношу, которую взваливали на его плечи, и участвовал во всевозможной работе, выполняя любые поручения. Ранк был необычайно изобретательным, высокоинтеллигентным и остроумным человеком. Он обладал особым аналитическим даром к толкованию сновидений, мифов и легенд. Его объемный труд о инцестуозных мотивах в мифах, который недостаточно знают в наши дни, является свидетельством его обширной эрудиции; абсолютно непонятно, когда он находил время читать все, что использовал. В течение многих лет Ранк имел тесный и почти ежедневный контакт с Фрейдом, но, несмотря на это, они так и не стали по-настоящему близки. Может быть, Ранк не обладал тем очарованием, которое, по всей видимости, столь много значило для Фрейда.
Ганс Захс в наименьшей степени был связан с членами комитета. Как коллега он был занятным компаньоном, самым остроумным в нашей компании, и обладал нескончаемым запасом превосходных еврейских шуток. Сферой его интересов была в основном литература. Когда нам приходилось, довольно часто, обсуждать политические аспекты управления, он всегда скучал и оставался отчужденным. Такое отношение послужило ему хорошую службу, когда он позднее эмигрировал в Америку, где мудро ограничился технической работой. Он был полностью лоялен по отношению к Фрейду, которому, однако, не нравились его приступы апатии, так что из членов Комитета он имел наименьший личный контакт с Фрейдом.
Эйтингон выделялся тем, что, единственный из психоаналитиков, обладал частными средствами, поэтому имел возможность оказывать щедрую помощь в различных аналитических предприятиях. Он выказывал полную преданность Фрейду, чье малейшее желание или мнение становилось для него решающим. В других случаях он довольно легко поддавался влиянию, так что никогда нельзя было поручиться за его суждения. Он более остро, чем другие, ощущал свое еврейское происхождение, за исключением, возможно, Захса, и был крайне чувствительным к антисемитским предрассудкам. Его поездка в Палестину в 1910 году определила его окончательный отъезд в эту страну более чем двадцать лет спустя, с первого момента прихода Гитлера к власти.
Из всех членов Комитета Абрахам и Ференци, по моему мнению, являлись лучшими аналитиками. Абрахам обладал очень четким суждением, хотя ему и не хватало некоторого интуитивного проникновения Ференци. В те дни не существовало и мысли об учебном анализе. Мне кажется, я стал первым психоаналитиком, решившимся на личный анализ. Из-за указанной мною раньше причины Фрейд не годился для этой цели, поэтому в 1913 году я отправился в Будапешт к Ференци и несколько месяцев проводил с ним интенсивный анализ по два-три часа в день. Это оказало мне огромную помощь в преодолении моих личных трудностей и дало незаменимый опыт «аналитической ситуации»; кроме того, я имел возможность лично убедиться в ценных качествах Ференци. Ференци очень многое узнал из комментариев Фрейда относительно его собственного самоанализа. В 1914 и 1916 годах он провел в Вене по три недели, проходя у Фрейда анализ. Причем оба раза его срочно призывали на военную службу. Ни один из других членов Комитета никогда не проводил какого-либо регулярного личного анализа. Абрахам хорошо обходился без какой бы то ни было помощи, что показывает, что природный характер и темперамент имеют величайшее значение для достижения успеха.
Мой собственный вклад в дела Комитета в основном заключался в том, чтобы предоставлять его членам более широкую информацию из внешнего мира. У венского кружка в некоторых областях было явно ограниченное и довольно провинциальное мировоззрение. В те дни я много путешествовал как по Америке, так и по Европе и имел обыкновение часто посещать всевозможные международные конгрессы, где многое узнавал о людях и преобладающих мнениях, не говоря уже о прочитанных там работах. Это давало мне возможность оценивать развитие психоаналитических идей в разных регионах и то сопротивление, которое встречали эти идеи. Реакция на них ни в коей мере не была идентичной в различных странах, и трудности, переносимые аналитиками, варьировали подобным же образом. Поэтому иногда я имел возможность внести струю свежего воздуха в до некоторой степени душную атмосферу «нашего дома», вызванную слишком долгим пребыванием внутри.
Все мы являлись атеистами, так что между нами не было никакого религиозного барьера. Я также не припомню какого-либо затруднения, возникшего из-за того, что я оказался единственным неевреем в этом кругу. Поскольку я был представителем притесняемой нации, для меня не представляло труда солидаризироваться с еврейским мировоззрением, впитать которое в большой степени позволили мне тесные многолетние связи. Мое знание еврейских анекдотов, умных поговорок и шуток стало под влиянием такого обучения настолько обширным, что вызывало изумление среди других аналитиков вне этого маленького круга.
Я увидел, какими чрезмерно подозрительными могут быть евреи к малейшему признаку антисемитизма и сколь многие замечания или действия могут интерпретироваться ими в этом смысле. Самыми чувствительными к антисемитизму были Ференци и Захс; Абрахам и Ранк были менее восприимчивы. Сам Фрейд довольно болезненно реагировал на проявления такого рода.
Мне кажется, что главным моим недостатком в те дни было чрезмерно критическое отношение к недостаткам других, и я очень многому научился, наблюдая за восхищавшей меня терпимостью Фрейда.
Комитет, несомненно, выполнил свою основную функцию защиты Фрейда от злобных нападок. Было легче свести эти нападки к шутке, находясь в дружеской компании. Мы могли также отражать некоторые из них в своих трудах, поскольку сам Фрейд не хотел этого делать. Он таким образом освобождался для творческой работы. С течением времени стали важными также другие функции. Частые встречи, регулярная переписка позволяли нам держать в поле зрения то, что происходило в психоаналитическом мире Кроме того, совместная политика, проводимая наиболее информированными и обладающими значительным влиянием членами Комитета, имела неоценимое значение в разрешении постоянно возникающих бесчисленных проблем — разногласий внутри общества выбора подходящих должностных лиц, сдерживания оппозиции и так далее.
Комитет идеально функционировал, по крайней мере, в течение десяти лет, что является значительным для такого разнородного состава. После этого возникли внутренние трудности, которые до некоторой степени ухудшили качество его работы О судьбах членов Комитета — смерть, изгнание или разногласия — я расскажу в дальнейшем; они отражают непредсказуемость жизни в целом. Но как единственный оставшийся в живых я могу поделиться приятными воспоминаниями тех лет, когда мы были счастливой группой братьев.

Биография. Эрнест Джонс “Фрейд. Разногласия”

Эту тему трудно излагать. Во-первых, из-за того огорчения, которое вызвали эти разногласия в то время, и из-за тех неприятных последствий, которые затем продолжались в течение многих лет; во-вторых, потому, что не так просто передать их внутренний смысл внешнему миру, и из-за того, что личные мотивы оппонентов все еще не могут быть полностью раскрыты. Внешний мир вполне справедливо пытается на основании различий между теориями Фрейда и теориями тех его последователей, которые от него отделились, судить об объективных достоинствах соответствующих теорий, хотя и не всегда достигает успеха в такой похвальной попытке. Вполне естественно, однако, что внешний мир склонен не заметить или недооценить какой-либо существенный элемент в этой ситуации.
Исследование бессознательного, что является верным определением психоанализа, может быть выполнено лишь путем преодоления «сопротивлений», которые, как показал обширный опыт, направлены против такой процедуры. Действительно, как заметил Фрейд, психоанализ в основном состоит из исследования этих сопротивлений и тех «феноменов переноса», которые их сопровождают. Когда преодолеваются сопротивления, человек приходит к пониманию тех аспектов своей личности, которые до этого были от него скрыты.
Можно высказать предположение, что достигается такое понимание однажды и навсегда, так первоначально и считал Фрейд. Было неприятно обнаружить, что это не так. Силы, действующие в разуме, являются не статическими, а динамическими. Они могут изменяться и смещаться неожиданным образом. Поэтому может так случиться, что вначале достигнутое понимание не обязательно окажется постоянным и может снова быть потеряно; оно может являться лишь частичным пониманием. Только когда тщательно проработаны разнообразные сопротивления, понимание сохраняется долго.
Все это в равной степени справедливо для аналитика в такой же мере, как и для пациента, так как для него ясное и постоянное понимание является даже более важным. Это соображение иногда ускользает от внимания публики, которая часто предполагает, что тот, кто практикует анализ и прочел необходимые книги на эту тему, не склонен к каким-либо колебаниям в своих личных эмоциях и понимании. Да и сами аналитики не скоро поняли это и осознали потребность в предварительном учебном анализе с целью освобождения от препятствий, имеющихся в душе каждого. Я оказался первым аналитиком, прошедшим учебный анализ, хотя он был менее тщательным, чем требуется в наши дни. Фрейд сумел совершить такой подвиг путем глубокого самоанализа, но ни один из других пионеров психоанализа не обладал подобным знанием собственного бессознательного. Теоретически было возможно предположить вероятность рецидивов среди аналитиков, которые стали известны нам по нашим пациентам, но тем не менее первые переживания такого рода явились неожиданными и вызвали потрясение. В наши дни мы меньше удивляемся.
Когда аналитик теряет понимание, которым он ранее обладал, возвратившаяся волна сопротивления, вызвавшая потерю понимания, склонна проявлять себя в форме псевдонаучных объяснений находящихся перед ним данных, а затем такие объяснения удостаивают звания «новой теории». Так как ее источник находится в бессознательном, полемика на чисто сознательном уровне заранее обречена на неудачу.
Все те «отклонения» от психоанализа, которые произошли за последние сорок лет, характеризовались двумя чертами: отказом от тех важных открытий, которые были сделаны с помощью психоанализа, и изложением еще одной теории психики. О достоинствах таких теорий в целом, несомненно, должны судить психологи и философы; первая же из этих двух черт касается непосредственно психоаналитиков.
Так как эта книга в большей мере является биографией, чем обсуждением научных разногласий, необходимо объяснить некоторые личные соображения. Рассматриваемые сейчас научные разногласия не всегда ограничивались объективными проблемами. Временами различия в мнении и интерпретации связывались с личной конфронтацией аналитиков с Фрейдом. Затем говорилось, что та или иная личность оставила Фрейда и его окружение не просто из-за различия в мнении, но из-за деспотичного характера самого Фрейда и его догматического требования разделять его взгляды безоговорочно. Что такие обвинения смехотворно несправедливы, видно из его переписки, из его трудов и, самое главное, из воспоминаний тех людей, кто с ним работал. Я могу процитировать отрывок из письма, написанного им много лет назад Бинсвангеру: «В отличие от многих других Вы не допустили, чтобы Ваше интеллектуальное развитие, которое все больше освобождалось от моего влияния, разрушило бы также и наши личные отношения, и Вы сами не знаете, как благотворно действует на людей подобная деликатность».
Особое внимание публики привлекли разрывы с Адлером и Юнгом. Произошло ли это из-за того, что они оказались первыми, или из-за некоторых присущих им качеств, трудно сказать. Во всяком случае, этим расхождениям быстро навесили ярлык «различные школы психоанализа», и их существование широко использовалось всеми оппонентами, любителями и профессионалами, как основание для того, чтобы не принимать психоанализ всерьез. Для скептиков и активных оппонентов таким основанием явился отказ от открытий и теорий Фрейда, который составил существенную черту «новых теорий», и действительно, в этом своем суждении они были не так уж и не правы.
Следует надеяться, что эти предварительные замечания подготовили читателя к тому, что разногласия, возникающие в психоанализе, разрешить труднее, чем в других областях науки, где не так легко продолжать интерпретировать факты в терминах некоторого личного предубеждения.

Альфред Адлер (1870–1937)

Фрейд очень не любил занимать какую-либо видную должность, особенно если это было связано с руководством другими людьми. Мне трудно представить себе кого-либо менее подходящего по темпераменту на роль диктатора, как это иногда ему приписывалось. Но в качестве основателя новых методов и теорий, обладающего огромным опытом и знаниями, его положение в маленьком кружке его венских последователей не могло не быть исключительно доминирующим. Это тем более справедливо, поскольку прошли годы, прежде чем кто-либо посчитал себя равным ему настолько, чтобы восстать против такой явной фигуры родоначальника. Любые несдерживаемые детские комплексы могли находить выражение в соперничестве и ревности за его благосклонность. Требование быть «любимым ребенком» имело также важный материальный мотив, так как экономическое положение молодых аналитиков большей частью зависело от тех пациентов, которых Фрейд мог к ним направить. Таким образом, с течением времени атмосфера все более и более накалялась. Имели место оговоры за глаза, язвительные замечания, ссоры насчет приоритета в мелких вопросах и так далее. Больше всего беспокойства в этом отношении причиняли Адлер, Штекель, Задгер и Тауск.
Ситуация крайне обострилась после первых двух конгрессов, на которых бесспорное и, возможно, недальновидное предпочтение Фрейдом чужеземца Юнга стало очевидным. На некоторое время это привело к объединению расходящихся в мнениях венцев в их общей претензии к Фрейду. Это, вероятно, стало поворотным моментом, когда их прежние взаимные распри начали перерастать в бунт против него. Самым видным мятежником, несомненно, являлся Адлер, и именно он спровоцировал первый раскол в психоаналитическом движении.
Попытка Фрейда умиротворить рассерженных венцев, вверяя Адлеру и Штекелю, своим самым первым последователям, основанный «Zentralblatt» и одновременно передавая президентство в венском обществе Адлеру, принесла лишь временный и частичный успех.
Со времени Нюрнбергского конгресса в 1910 году Фрейд начал ощущать тяжесть перебранок и встречных обвинений, чему он являлся причиной, сам того не желая. Он высказывал то, что накапливалось у него в душе, особенно Ференци. Касаясь напряжения между Веной и Цюрихом, он писал: «Бестактность и неприятное поведение Адлера и Штекеля делают очень затруднительной возможность ладить друг с другом. Я хронически сердит на них обоих. Юнг также со своей стороны, поскольку теперь он является президентом, мог бы отбросить свою чувствительность относительно инцидентов, имевших место ранее». Жалуясь на то, что эти раздоры мешают ему посвятить себя работе, он продолжал: «Мои отношения с Адлером и Штекелем крайне обострились. Я уже давно продолжаю питать надежду, что это приведет к чистому отделению, но все это тянется, и, несмотря на мое мнение, что с ними ничего нельзя сделать, мне приходится продолжать их терпеть. Когда я работал один, это часто было намного приятнее». Ференци предположил, что Фрейд снова переживает неприятное впечатление от разрыва с Флиссом десять лет тому назад, и Фрейд подтвердил это: «Я полностью пережил случай с Флиссом. Адлер является маленьким Флиссом, вновь возродившимся к жизни. А его „подголоска“ Штекеля, кроме всего, зовут Вильгельмом». После продолжительной полемики Адлера следующей весной Фрейд жаловался: «Меня постоянно раздражают эти двое — Макс и Мориц[133], — которые быстро развивают движение в обратном направлении и вскоре кончат отрицанием существования бессознательного».
У меня создалось об Адлере впечатление как о мрачном и придирчивом человеке, поведение которого колеблется между сварливостью и угрюмостью. Он явно был крайне честолюбивым и постоянно ссорился с другими относительно приоритета своих идей. Однако, когда я встретил его много лет спустя, я заметил, что успех вызвал у него определенную доброту, которую едва ли можно было заметить в прежние годы. В эти первые годы совместной работы Фрейд, по-видимому, был довольно высокого мнения об Адлере, который, несомненно, являлся самым одаренным членом этой маленькой группы. Фрейд высоко ценил его книгу о неполноценности органов, а также считал, что Адлер сделал несколько хороших наблюдений в отношении формирования характера. Однако Адлер рассматривал неврозы исключительно с точки зрения Я и его позиция может быть описана как, в сущности, неверно истолкованная картина вторичных защит, борющихся против вытесненных и бессознательных импульсов. Поэтому вся его теория имела очень узкий и односторонний базис, а именно агрессии, возникающей из-за «мужского протеста». Сексуальные факторы, особенно те, которые присутствуют в детстве, были сокращены до минимума: инцестуозное желание мальчиком близости со своей матерью интерпретировалось как желание мужчины завоевать женщину, выдающее себя за сексуальное желание. Концепции вытеснения, детской сексуальности и даже самого бессознательного оказались выброшены за ненадобностью, так что от психоанализа мало что осталось.
Научные разногласия Адлера с Фрейдом являлись настолько фундаментальными, что я могу лишь удивляться, как и в случае с Флиссом, на то терпение Фрейда, с которым он ухитрялся так долго работать с Адлером. У Адлера были две хорошие идеи, в терминах которых, однако, он интерпретировал все остальные явления: тенденция компенсировать чувства неполноценности (sentiment d’incompletitude Жане), при этом побуждение поступать подобным образом подкреплялось врожденной агрессивностью. Вначале Адлер связывал их с женским началом в людях, обозначая последующую компенсацию своим знаменитым «мужским протестом». Однако вскоре он впал в другую крайность и интерпретировал все вещи в терминах воли к власти Ницше. Даже сам половой акт побуждался не столько сексуальным желанием, как чистой агрессивностью.

Фрейд очень серьезно воспринял идеи Адлера и подробно обсуждал их правомочность. Даже десять лет спустя, когда он получил некоторый совершенно противоречащий им клинический материал, на котором он подверг их испытанию, он опубликовал объективную и обстоятельную критику этих идей. Однако другие члены общества были более горячими в своей критике, или даже осуждении, этих идей, и Хичманн предложил провести прения по этой важной теме. Первые два вечера, 4 января и 1 февраля 1911 года, были посвящены пространному изложению идей Адлера. Два других вечера, 8 и 22 февраля 1911 года, были отданы довольно откровенным дискуссиям. Фрейд тоже оказался беспощаден в своей критике. Штекель сказал, что, по его мнению, между теориями Фрейда и Адлера нет противоречия. Однако Фрейд ответил, что, к несчастью, они с Адлером считают, что такие противоречия есть. Убеждение Адлера в том, что эдипов комплекс является фабрикацией, — достаточное свидетельство таких разногласий. Отвергая взгляды Адлера, Фрейд сказал: «Я считаю, что взгляды Адлера являются некорректными, а потому опасными для будущего развития психоанализа. Они являются научными ошибками, обусловленными ошибочными методами; однако это почтенные ошибки. Хотя и отвергая содержание взглядов Адлера, можно признать их логичность и важность».
После последнего из этих собраний, 22 февраля, состоялось собрание Комитета, на котором Адлер и Штекель отказались от своих должностей президента и вице-президента соответственно. На последующем собрании была единогласно принята резолюция, в которой Адлеру и Штекелю выражалась благодарность за их прежнюю службу и надежда, что они останутся в обществе.
Адлер оставался в обществе в течение еще некоторого времени; последний раз он присутствовал на собрании 24 мая этого года. Однако затем Фрейд предложил ему отказаться от поста соредактора «Zentralblatt» и написать об этом Бергманну, издателю этого журнала. Вначале Адлер отверг это и поручил своему адвокату выдвинуть условия, которые Фрейд назвал «смехотворными претензиями совершенно неприемлемой природы». Он и его друзья требовали также провести обсуждение на внеочередном собрании.
Адлер воспользовался этой ситуацией для образования группы под довольно безвкусным названием «Общество свободного психоанализа», утверждая, что он борется за свободу науки. Это его утверждение явно заслуживает внимания. Предположительно оно означает свободу проводить какое угодно исследование любыми способами, формулировать любые заключения относительно полученных результатов и опубликовывать их для внешнего мира. Однако мало какие научные организации, если вообще хотя бы одна, были властны препятствовать такой свободе, а меньше всего такой властью по отношению к нему обладало маленькое «Психологическое общество по средам» в Вене. Единственным пунктом для обсуждения было, имеет ли смысл проводить дискуссии сообща, когда нет согласия по основным принципам предмета обсуждения. Вряд ли каждый путешественник имеет право являться членом Королевского географического общества и отнимать у этого общества все время, высказывая свои соображения. Адлер сделал правильный вывод, выйдя из общества. Обвинение Фрейда в деспотизме и нетерпимости за то, что случилось, имело слишком ясный мотив, чтобы восприниматься серьезно.
Внеочередное собрание, о котором мы упоминали, состоялось 11 октября, и Фрейд объявил о выходе из общества Адлера, Баха, Мэдэя и барона Гие. Комитет предложил членам общества принять решение, к какому из этих двух обществ они станут принадлежать, при этом подразумевалось, что никто не может быть одновременно членом двух обществ. Эта резолюция была принята 11 голосами против 5, после чего остальные приверженцы Адлера — Фуртмюллер, Франц Грюнер, Густав Грюнер, фрау д-р Гильфердинг, Пауль Клемперер и Оппенгейм — вышли из общества.
Уместно заметить, что большинство сторонников Адлера, подобно ему, являлись пылкими социалистами. Жена Адлера, русская, была близким другом русских революционеров; Троцкий и Иоффе, например, часто посещали ее дом. Фуртмюллер сделал стремительную политическую карьеру. Этот факт делает более понятным, почему Адлер в большей мере сосредоточился на социологических аспектах сознания, нежели на вытеснении бессознательного.
Пару лет спустя Фрейд узнал, что Стэнли Холл пригласил Адлера читать лекции в Америке, и заметил: «Наверное, цель этого — спасти мир от сексуальности и построить его на агрессии».

Вильгельм Штекель (1868–1940)

Трудности, которые доставил Фрейду Штекель, были совершенно иной природы, чем те, которые причинил ему Адлер. У Штекеля и в помине не было той мрачности, которой обладал Адлер, и он далеко не был поглощен только одной теорией, он очень мало ею интересовался. Он являлся прежде всего человеком практичным и эмпирическим, но главное, что отличало его от Адлера, — это доступность бессознательного, тогда как Адлер настолько был от него далек, что вскоре перестал верить в его существование. Штекель был одаренным психологом с редким чутьем к обнаружению вытесненного материала, и его вклады в знание символизма, область, в которой он обладал большей интуицией, чем Фрейд, представляли значительную ценность на ранних этапах развития психоанализа. Фрейд охотно признавал это. Он говорил, что часто оспаривал интерпретацию Штекелем данного символа только ради того, чтобы при дальнейшем изучении убедиться, что Штекель оказался прав с самого начала. К сожалению, такие дарования соседствовали с его редкой неспособностью к суждению. Штекель вообще не обладал какими-либо критическими способностями; его интуиция порой дегенерировала в фантастическое угадывание, в котором ни на что нельзя было полагаться. Весной 1911 года он опубликовал большую книгу о сновидениях. В ней содержалось много хороших и ярких идей, но также много мыслей, приводящих в замешательство. Фрейд нашел эту книгу «унижающей нас, несмотря на сделанные ею новые вклады». Правда заключалась в том, что Штекель, который писал очень бегло, однако небрежно, являлся прирожденным журналистом грубого пошиба, для которого производимый эффект был намного важнее, чем истинность сообщаемых фактов. И действительно, он частично зарабатывал себе на жизнь, постоянно поставляя фельетоны в местную прессу.
По признанию Фрейда, Штекель был хорошим парнем и, насколько я могу судить, приятным компаньоном. В противоположность Адлеру его отличали жизнерадостность, беспечность и веселость. Фрейд однажды сказал о нем Хичманну: «Он всего лишь звонарь, но все же мне нравится».
У Штекеля, однако, имелся один серьезный недостаток в характере, который делал его непригодным для работы в академической области: у него полностью отсутствовала научная совесть. Поэтому сообщаемые им факты ни у кого не вызывали большого доверия. Например, у него была привычка открывать дискуссию на любую тему замечанием: «Только этим утром я столкнулся со случаем такого рода», так что «пациент в среду» Штекеля стал нарицательным. Когда его однажды спросили, как он может доказать справедливость некоторого поразительного утверждения, он ответил: «Я нахожусь здесь для того, чтобы делать открытия; другие люди могут их доказывать, если им это заблагорассудится».
В своей работе о психологическом значении для людей их фамилий, в том числе в выборе карьеры и других интересов, он перечислил большое количество пациентов, чьи фамилии оказали заметное влияние на их жизни. Когда Фрейд спросил его, как он мог решиться на публикацию, указав фамилии своих пациентов, Штекель с успокаивающей улыбкой ответил: «Все эти имена вымышленные». Этот факт до некоторой степени уменьшал ценность данного материала. Фрейд отказался разрешить публикацию этой работы в «Zentralblatt» и Штекелю пришлось опубликовывать ее где-то в другом месте.
Возможно, Фрейда очень раздражала привычка Штекеля рассказывать на собраниях общества эпизоды из своей собственной жизни, которые, как Фрейд знал по опыту, являлись целиком вымышленными, а затем с вызовом пристально глядеть на Фрейда, как бы провоцируя его на нарушение профессионального такта опровержением его слов. Однажды я спросил Фрейда, считает ли он «Я-идеал» универсальным атрибутом, и Фрейд с озадаченным видом ответил: «Вы думаете, Штекель обладает „Я-идеалом“?»
Но повод для разрыва был в определенной степени косвенным. По некоторой причине Штекель и Тауск ненавидели друг друга, и на последнем собрании 30 мая 1912 года между ними произошла очень некрасивая сцена. К этому времени у Фрейда, хотя он однажды и назвал Тауска «хищником», сложилось о его способностях очень высокое мнение, и Фрейд хотел поручить ему заведование отделом обзоров «Zentralblatt» которым ранее несправедливо пренебрегали. Штекель сразу же вскочил со своего места и заявил, что не позволит ни одной строчке, написанной Тауском, появиться в его «Zentralblatt». Фрейд напомнил Штекелю, что это официальный орган Международного объединения и что подобные личные притязания неуместны. Но Штекель заупрямился и не хотел уступать. Его успех в области символизма позволил ему считать, что он превзошел Фрейда. Он любил с видимой скромностью давать себе такую оценку: карлик на плече гиганта может видеть дальше, чем сам гигант. Когда Фрейд услышал об этом, он едко заметил: «Может, это и верно, но это не относится ко вши в волосах астронома».
Фрейд написал Бергманну, издателю журнала, прося его сменить редактора. Однако Штекель также написал ему, и озадаченный издатель ответил, что до конца очередного тома все должно оставаться по-прежнему, после чего он собирается вообще прекратить издание. Тем временем на собрании 6 ноября было объявлено об уходе Штекеля из венского общества.
В своем письме к Абрахаму Фрейд писал: «Я так рад, что теперь Штекель идет своим путем. Вы не можете себе представить, как тяжело мне было нести эту ношу, когда приходилось защищать его от всего мира. Он просто невыносим». Много лет спустя Фрейд упомянул о Штекеле в одном своем письме как о случае «морального сумасшествия».

К. Г. Юнг (1875–1961)

Реакция Фрейда на отделение Адлера и Штекеля являлась чистой реакцией освобождения от проблем и неприятностей. Совсем иначе он воспринял свой разрыв с Юнгом. Этот разрыв был намного более важен, как в личном, так и в научном плане. Юнг начал работу, обладая более обширным знанием психоанализа, чем Адлер. То, что он предложил миру, стало альтернативным объяснением некоторых открытий психоанализа. Его интеллектуальные способности и культурный кругозор намного превосходили возможности Адлера, так что в любом отношении к нему приходится относиться намного более серьезно.
С 1906 по 1910 год Юнг казался не только искренним, но и самым восторженным поклонником работ и теорий Фрейда. В эти годы лишь очень острый глаз мог бы подметить какие-либо признаки будущего раскола, а у самого Фрейда существовали сильнейшие мотивы, чтобы не замечать таких признаков. Абрахам, который в течение нескольких лет работал под началом Юнга, был еще ранее смущен тем, что он называл тенденцией к оккультизму, астрологии и мистицизму, но его критика не оказала влияния на Фрейда, который связывал с Юнгом большие надежды.

Существование определенной антипатии между Веной и Цюрихом с обеих сторон было достаточно очевидно, но все мы надеялись, что она будет сглажена нашими общими интересами. В те годы Юнг очень дружески относился ко мне, и мы вели обширную переписку, которую я сохранил.
Во время своего визита в Вустер в 1909 году Юнг поразил меня, сказав, что не считает необходимым вдаваться в детали неприятных тем со своими пациентами, поскольку впоследствии испытываешь неудобство, встречаясь с ними на званом обеде в обществе. Достаточно просто намекнуть на отдельные моменты, и пациенты станут все понимать, даже если не говорить об этих вещах прямо. Такой подход существенно отличался от того бескомпромиссного пути, каким шли мы, когда обсуждали серьезные темы. Я впервые услышал подобное замечание, и оно произвело на меня глубокое впечатление. Примерно три года спустя мы услышали от Оберхольцера, что эта идея — не вдаваться в подробности — стала частью учения Юнга. Мне хотелось бы противопоставить такому подходу Юнга отрывок из более позднего письма Фрейда к Пфистеру, в котором он комментирует его анализ графа фон Цицендорфа.

   Ваш анализ страдает от наследственной слабости добродетели. Это работа чересчур порядочного человека, который чувствует себя обязанным быть сдержанным. Тогда как психоаналитические вопросы нуждаются в полном изложении для того, чтобы их постичь. Так же, как настоящий анализ может продолжаться лишь тогда, когда аналитик докапывается до мельчайших деталей, идя вглубь от тех абстракций, которые их скрывают. Сдержанность, таким образом, несовместима с психоанализом. Аналитику приходится становиться безнравственным, переступать пределы правил, жертвовать собой, предавать и вести себя подобно художнику, который покупает краски на деньги, оставленные его женой на ведение домашнего хозяйства, или который сжигает свою мебель, чтобы согреть комнату для своей модели. Без некоторой такой криминальности не бывает какого-либо реального достижения.

Всего лишь несколькими месяцами ранее Юнг заметил: «Мы поступим разумно, не выдвигая теорию сексуальности на передний план. Я много думал об этом, особенно об этических аспектах этого вопроса. Я считаю, что при публичном провозглашении определенных вещей мы рубим ветвь, на которой покоится цивилизация… Как со студентами, так и с пациентами я пошел еще дальше, не выдвигая тему сексуальности на видное место».
В 1909 году состоялась совместная поездка в Америку, где все трое друзей отлично ладили друг с другом. В марте 1910 года Юнг срочно отправился на одну консультацию в Чикаго, но пробыл в Америке всего 7 дней и вернулся, чтобы председательствовать на конгрессе в Нюрнберге. В конце этого года Фрейд приехал в Мюнхен, чтобы поговорить с Блейлером. На следующий день приехал Юнг, и после их встречи Фрейд сказал: «Он был великолепен и очень благотворно на меня подействовал. Я открыл ему свое сердце, рассказал о случае с Адлером, о собственных затруднениях и о своем беспокойстве относительно проблемы телепатии… Я больше, чем когда-либо, убежден в том, что он является человеком будущего. Его собственные исследования далеко завели его в область мифологии, которую он хочет раскрыть при помощи ключа, каким является теория либидо». Однако он добавил: «Сколь бы приятным ни было все это, я тем не менее просил его вовремя вернуться к неврозам. Это наша „родина“, где нам в первую очередь приходится укреплять свои позиции против всех и вся». Это последнее замечание характерно для Фрейда. Интересуясь историей человечества и временами желая посвятить себя таким исследованиям, он понимал, что все другие области являются, как он их называл, «колониями» психоанализа, а не его родиной.
В начале 1911 года дела шли гладко. Юнг в очередной раз посетил Америку, и это заставило Фрейда выразить сожаление, что «крон-принц» так долго находится за пределами своей страны. Осенью этого года Фрейд был озадачен письмом фрау Юнг, полученным Ференци, в котором выражалась надежда, что Фрейд не сердится на ее мужа. В то время для этого не было никаких реальных оснований, но, возможно, она начинала ощущать признаки перемен во взглядах своего мужа, которые не могли понравиться Фрейду.
К этому времени счастливые пять лет подошли к концу, и в начале 1912 года тучи начали сгущаться. В этом году Фрейд вынужден был признать, что его надеждам на продолжение дружбы с Юнгом не суждено сбыться и что Юнг двигался в таком направлении, которое вполне могло привести как к личному, так и научному разрыву. Следующие два года Фрейд ломал себе голову над тем, как отнестись к такой новой ситуации. Немаловажна подоплека подобного изменения. В течение этих последних двух лет обвинения против сексуальных теорий Фрейда распространились также и в Швейцарии, где они вызвали как практические, так и моральные затруднения для швейцарских аналитиков. В ежедневной прессе начали появляться статьи, поносящие безнравственность, которая приходит из Вены, и выражающие надежду, что подобное не развратит чистых сердцем швейцарцев. Выдающейся особенностью щвейцарцев является тесная связь, существующая между ними; очень немногим пришельцам удалось когда-либо стать полноправными швейцарцами. Мало найдется мест в цивилизованном мире, где человеку было бы труднее переступить господствующие моральные стандарты общества, чем в Швейцарии. Так что вскоре у швейцарских аналитиков наступило очень тяжелое время, о чем свидетельствуют письма Пфистера к Фрейду. Во всяком случае, нам приходится отметить тот факт, что в течение двух лет почти все швейцарские аналитики, за двумя или тремя исключениями, отреклись от своих «ошибок» и отказались от сексуальных теорий Фрейда.
В 1910 и в еще большей степени в 1911 году Фрейд был обеспокоен, узнав о том, что поглощенность Юнга мифологическими исследованиями серьезно мешает ему выполнять президентские обязанности, которые были поручены ему Фрейдом. Ранее он думал о Юнге как о своем непосредственном преемнике и, помимо уже сделанного им для психоанализа, видел его основным действующим лицом всей психоаналитической деятельности. Таким образом Фрейд освобождался бы от главенствующего положения, к которому он не чувствовал пристрастия. К сожалению, стремления к подобной деятельности не испытывал также и Юнг. Он часто говорил, что по натуре является еретиком, именно поэтому его вначале так потянуло к работе Фрейда. Но ему лучше всего работалось в одиночку, он не обладал теми способностями, которые требуются для сотрудничества. Не чувствовал он также вкуса и к практическим деталям. Короче говоря, он не подходил для той роли, которую Фрейд планировал для него как президента объединения и лидера психоаналитического движения.
Не суждено было вскоре оправдаться и личным желаниям Фрейда. Юнг всегда являлся до некоторой степени рассеянным корреспондентом, к тому же погруженность в собственные исследования делала его все более невнимательным в этом отношении. А к этому вопросу Фрейд всегда был очень чувствительным. Он любил получать письма и много писал сам, но любая задержка в получении ответа вызывала у него различные опасения — болезни, несчастного случая и т. д. Нынешняя ситуация, должно быть, напомнила ему — и действительно, чуть позже он высказал это Юнгу — о подобном ходе событий с Флиссом, когда первым признаком охлаждения к нему Флисса стала его задержка с ответами на письма. Фрейд разумно решил подчиниться неизбежному, поскольку немногие мягкие протесты оказались бесполезными, умерить свои ожидания и в определенной степени охладить свои личные чувства к Юнгу.
Фрейд ни разу не заговаривал на эту тему вплоть до конца 1911 года, когда он начал намекать Ференци на свое недовольство ведением дел Юнгом. Хотя едва ли прошел год с того времени, как он конфиденциально сказал Ференци, что более чем когда-либо убежден в том, что Юнг является человеком будущего.
Знаменитое эссе Юнга «Либидо, его метаморфозы и символы», опубликованное позднее в виде книги, появилось в двух частях; именно во второй части этого эссе стало явным расхождение Юнга с теориями Фрейда. В мае 1911 года Юнг сказал Фрейду, что считает термин «либидо» просто обозначением общего напряжения. У них была некоторая переписка по этому поводу, но в ноябре Юнг объявил, что он «расширяет» концепцию либидо. В этот же самый месяц его жена написала Фрейду письмо, в котором выражала опасения, что Фрейду не понравится то, о чем пишет ее муж во второй части своего эссе. Это была идея о том, что инцест следует воспринимать не буквально, а как «символ» более высоких идей.
1912 год оказался решающим в личном расхождении Фрейда и Юнга. Три эпизода сыграли свою роль в окончательном разрыве. Первым из них явилась поездка Фрейда на Троицу к Бинсвангеру, живущему в Кройцлингене, возле Констанца. Фрейд давно уже обещал приехать к Бинсвангеру в ответ на его визиты в Вену, но непосредственной причиной для этой поездки послужила серьезная операция, предстоявшая Бинсвангеру. В четверг, 23 мая он написал как Бинсвангеру, так и Юнгу, сообщая, что выезжает на следующий день. Имея лишь двое суток в своем распоряжении, Фрейд не собирался ехать в Цюрих, но предполагал, что Юнг воспользуется этой возможностью и посетит их в Кройцлингене. Он находился там с середины субботы до середины понедельника. К его удивлению и разочарованию, от Юнга не было никаких известий.
Однако в следующем месяце и несколько раз позднее Юнг в своих письмах Фрейду высказывал саркастические замечания по поводу его «кройцлингенского жеста». Эта фраза полностью озадачила Фрейда, и прояснить ее удалось лишь спустя шесть месяцев.
Вторым эпизодом явилось чтение Юнгом лекций в Нью-Йорке в сентябре. Он принял предложение в марте, отложив из-за этого проведение конгресса до следующего года. Из Нью-Йорка продолжали приходить сообщения об антагонизме Юнга к теориям Фрейда и даже лично к Фрейду, которого Юнг представлял уставшим человеком, ошибки которого он, Юнг, стремится устранить. В мае этого года Юнг уже говорил Фрейду, что, по его мнению, инцестуозные желания не следует понимать буквально, а воспринимать как символы других тенденций; они являются всего лишь фантазией для поддержания морали. Фрейд вынужден был согласиться с давним предсказанием Абрахама насчет Юнга, которое он в то время отказался слушать, но не хотел сам провоцировать разрыв. Вернувшись из Америки, Юнг послал Фрейду длинный отчет о своих опытах и о том, каких больших успехов он добился, опуская сексуальные темы и делая психоанализ таким образом более доступным. На что Фрейд кратко ответил, что не нашел в этом ничего особенно умного: все, что остается, так это исключить еще больше и сделать, таким образом, психоанализ еще более доступным. В июне прошлого года он говорил Юнгу, что их разногласия в вопросах теории не должны ухудшить их личные взаимоотношения, однако пропасть между ними стремительно увеличивалась. Еще в сентябре Фрейд говорил, что нет большой опасности разрыва и что прежние личные взаимоотношения могут быть восстановлены.

Третьим и решающим событием стала их встреча в Мюнхене в ноябре, их последняя встреча, если не считать их встречи на конгрессе там же в следующем году. Юнг организовал собрание известных коллег, чтобы формально оставить «Zentralblcitt» Штекелю и основать вместо него новый орган — «Zeitschrift». Юнг предложил, чтобы выдвигаемый Фрейдом план смены журналов был принят без обсуждения, но Фрейд предпочел дать сначала обстоятельный отчет о своих затруднениях со Штекелем и о причинах, заставивших его так поступить. Все дружелюбно согласились с предложенными им мерами.
Затем в течение двух часов Фрейд с Юнгом гуляли перед завтраком. Здесь и представилась возможность разрешить загадку «кройцлингенского жеста». Свое негодование Юнг объяснил тем, что сообщение от Фрейда о визите туда он получил в понедельник, то есть в тот день, когда Фрейд возвращался в Вену. Фрейд согласился, что это действительно явилось бы опозданием с его стороны, но он уверен, что послал оба письма, Бинсвангеру и Юнгу, одновременно, в предшествующий поездке четверг. Затем Юнг внезапно вспомнил, что в конце той недели отсутствовал в течение двух дней. Фрейд, естественно, спросил его, почему же он не посмотрел на почтовый штемпель или не спросил у жены, когда прибыло данное письмо, прежде чем высказывать свои упреки. Негодование Юнга явно проистекало из другого источника, и он ухватился за этот шаткий предлог, чтобы оправдать себя. Юнг стал чрезмерно каяться и согласился, что у него трудный характер. Но у Фрейда также много накопилось в душе, что требовало выхода, и он прочел Юнгу хорошую отцовскую лекцию. Тот согласился с критикой в свой адрес и обещал многое пересмотреть.
За завтраком Фрейд находился в отличном расположении духа, без сомнения, ободренный тем, что он вновь полностью убедил Юнга. Затем последовало небольшое обсуждение недавней работы Абрахама о египетском фараоне Аменхотепе, а потом Фрейд стал критиковать швейцарцев за их недавние публикации в Цюрихе, в которых игнорировались не только его работы, но даже его имя. Об этом эпизоде, включая обморок Фрейда, я уже рассказывал, и нет надобности повторять это здесь, но у меня есть что добавить к данной мной тогда интерпретации. Ференци, услышав об этом инциденте, напомнил Фрейду о подобном случае в Бремене, когда они втроем отправлялись в морское путешествие в Америку в 1909 году. Причина, вызвавшая тот обморок, оказалась та же самая, что и теперь, когда Фрейд одержал небольшую победу над Юнгом. Юнг был воспитан в фанатической антиалкогольной традиции Бургхёльцли (Форель, Блейлер и т. д.), и Фрейд всеми средствами, включая насмешку, пытался заставить Юнга отказаться от своего принципа. Ему удалось изменить прежнее отношение Юнга к алкоголю, однако затем он упал в обморок. Ференци оказался настолько прозорливым, что заранее беспокоился, не повторится ли с Фрейдом то же в Мюнхене. Такое предсказание подтвердилось. В своем ответе Фрейд, который тем временем проанализировал свою реакцию, высказал мнение, что такие приступы могут быть прослежены до того воздействия, которое оказала на него смерть его младшего брата, когда ему было год и семь месяцев. Таким образом, может показаться, что сам Фрейд относился к умеренной разновидности описанного им типа людей, «терпящих крушение в момент успеха». В этом случае успех при победе над оппонентом — самым ранним примером чего стало желание смерти своего маленького брата Юлиуса. В этой связи вспоминается загадочный приступ помрачения сознания, который случился с Фрейдом в Акрополе в 1904 году. В возрасте 81 года Фрейд проанализировал его и проследил его истоки до осуществления им запретного желания превзойти своего отца. Действительно, Фрейд сам упоминал о сходстве между тем переживанием и типом его реакции, рассматриваемой нами сейчас.
Прощаясь, Юнг еще раз заверил Фрейда в своей лояльности и по возвращении в Цюрих написал смиренное письмо, выражающее его огромное раскаяние и желание исправиться. Но в следующую неделю что-то случилось в Цюрихе, о природе чего можно лишь догадываться, так как оттуда пришло письмо, для которого слово «дерзкое» будет мягким определением. После дальнейшего обмена письмами по деловым вопросам произошел еще один, и окончательный, кризис в их личных отношениях. За некоторое время до этого Фрейд обратил внимание Юнга на то, что его концепция об «инцестуозном комплексе» как о чем-то искусственном имеет определенное сходство с точкой зрения Адлера, что этот комплекс «создается» внутри для сокрытия импульсов иной природы. Не только Фрейд отмечал это сходство, а Юнг ненавидел саму мысль о том, что он имеет что-либо общее с Адлером. Он написал Фрейду сердитое письмо, говоря, что «даже товарищи Адлера не думают, что я принадлежу к Вашей группе», это была описка — вместо «к их группе»[134]. Так как Юнг продолжал настаивать, что его отношение к своим новым идеям является сугубо объективным, Фрейд не смог сдержать искушения неосторожно спросить у Юнга, будет ли тот достаточно объективен в высказывании своего мнения по поводу сделанной им описки. Это значило напрашиваться на неприятности при таком легко поддающемся раздражению настроении Юнга, и следующая почта принесла очень дерзкий ответ по поводу «невроза» Фрейда. Фрейд сказал нам, что чувствует себя униженным обращением к нему в подобной манере и что он не может решить, в каком тоне ответить на это письмо. Фрейд написал мягкое письмо, но не отослал его. Однако пару недель спустя в деловом письме Юнгу он предложил прервать их личную переписку, и Юнг сразу же согласился. Они продолжали переписку по деловым и научным вопросам еще в течение нескольких месяцев, но она также прекратилась после неприятного события на конгрессе в 1913 году.
Все это создало крайне щекотливое положение. Юнг все еще являлся президентом Международного психоаналитического объединения и редактором «Jahrbuch» Ему приходилось выполнять обязанности по сохранению единства различных обществ и по образованию новых обществ. Более того, все увеличивающееся расхождение новых идей Юнга с работами Фрейда дошло до такой степени и являлось настолько фундаментальным, что мы начали задаваться вопросом, есть ли вообще что-либо общее в научной работе этих двух групп и как долго сохранится хоть частица общего для какого-либо вида сотрудничества.
Фрейд вскоре примирился с потерей личной дружбы с Юнгом, хотя она и приносила ему огромную радость в течение нескольких лет, и обратился к другим друзьям, особенно к Ференци. Но он корил себя за неправильное суждение о личности Юнга и сказал нам, что, поскольку он совершил такую ошибку, ему лучше оставить право выбора следующего президента за нами, то есть за Комитетом[135]. Объявляя Ференци о разрыве с Юнгом, Фрейд добавил: «Я считаю, что нет надежды на исправление ошибок, допущенных людьми, работающими в Цюрихе, и мне кажется, что через два или три года мы будем двигаться в абсолютно различных направлениях, без какого-либо общего понимания… Лучшим способом защитить себя от какой-либо горечи является такое отношение к событиям, при котором не ждешь ничего хорошего, то есть предполагаешь худшее».
К весне 1913 года не было никакой уверенности относительно того, что произойдет на предстоящем конгрессе и выдержит ли Международное объединение этот раскол. Выражая свою озабоченность по этому поводу, Фрейд писал: «Естественно, все, что уводит в сторону от наших истин, найдет среди обычной публики одобрение. Вполне возможно, что в этот раз нас действительно похоронят, после того как по нашему поводу столь часто понапрасну игрался похоронный гимн. Это принесет огромные изменения в наши личные судьбы, но ничего не изменит в науке. Мы обладаем истиной; я так же уверен в этом, как и пятнадцать лет тому назад… Я никогда не принимал участия в полемических дискуссиях. Моим обычаем является молча отвергать и идти своим собственным путем».
Мёдер написал Ференци, что научные разногласия между венцами и швейцарцами произошли в результате того, что первые являются евреями, а вторые арийцами. Фрейд посоветовал Ференци ответить следующее: «Естественно, существуют огромные различия между еврейским и арийским духом. Мы можем наблюдать это каждый день. Следовательно, несомненно, то здесь, то там будут появляться различия во взглядах на жизнь и искусство. Но не должно быть такой вещи, как арийская или еврейская наука. Результаты в науке должны являться идентичными, хотя их представление может отличаться. Если эти различия проявляются в понимании объективных взаимоотношений в науке, что-то должно быть в ней неверно».
В ходе наших предварительных дискуссий относительно приближающегося конгресса мы все согласились, что нашей целью должно быть сохранение сотрудничества со швейцарцами и что надо сделать все возможное, чтобы избежать разрыва. Мы специально остановились в том же отеле, что и швейцарцы, чтобы избежать видимости напряженных отношений. Ранее я описал ход этого непростого конгресса, проходившего в Мюнхене в сентябре 1913 года, когда 2/5 присутствующих воздержались от голосования в поддержку переизбрания Юнга президентом. После этого оставались лишь формальности.
В октябре Юнг написал Фрейду, что слышал от Мёдера, будто Фрейд сомневается в его bona fides[136]. Поэтому он отказывается от редактирования «Jahrbuch», заявляет, что между ним и Фрейдом невозможно никакое дальнейшее сотрудничество. Примерно в это же самое время Юнг написал мне, что эта ситуация является «абсолютно неизлечимой», что, к сожалению, было справедливо.
Таким образом, оставалось решить технический вопрос: какую официальную форму примет это отделение. В апреле 1914 года Юнг довольно неожиданно отказался от своей должности президента, вероятно, в ответ на то, что Ференци назвал «чередой» злобных обзоров в «Zeitschrift». Мы единодушно решили, что Абрахам будет действовать как временно исполняющий обязанности президента вплоть до следующего конгресса, который должен был состояться в сентябре в Дрездене. Как раз перед началом войны Юнг объявил о своем выходе из Международного объединения, и мы узнали, что никто из швейцарцев не собирается присутствовать на этом конгрессе. Это, по-видимому, явилось откликом на полемическое эссе Фрейда, появившееся в июне, которому Ференци дал название «бомбовый удар».
У Фрейда не было каких-либо иллюзий относительно вреда, нанесенного психоанализу отступничеством Юнга. В своем письме ко мне он писал: «Может оказаться, что мы переоцениваем Юнга и его труды в будущем. Перед публикой он выглядит неблагоприятно, поворачиваясь против меня, то есть против своего прошлого. Но в целом мое суждение по этому вопросу очень сходно с Вашим. Я не ожидаю какого-либо немедленного успеха, а предчувствую непрестанную борьбу. Всякий, кто обещает человечеству освобождение от тяжести секса, будет приветствоваться как герой, и ему будет позволено нести любую чепуху, какая ему заблагорассудится». В этом своем предсказании Фрейд оказался прав. Уже в январе 1914 года «Британский медицинский журнал» приветствовал отступничество Юнга как «возвращение к более здравому взгляду на жизнь». До сего дня из определенных источников можно услышать, что Юнг очистил доктрины Фрейда от их непристойной поглощенности сексуальностью. Затем психологи традиционной ориентации и другие специалисты с радостью провозгласили, что, поскольку существующие три «школы психоанализа» — Фрейда, Адлера и Юнга — не могут прийти между собой к согласию относительно своих собственных данных, нет никакой нужды кому бы то ни было принимать этот предмет серьезно, ибо он состоит из сомнительных сведений.
Это последнее соображение, а именно существование нескольких противоположных разновидностей психоанализа, побудило Фрейда выступить в защиту этого названия посредством написания полемической статьи «Об истории психоаналитического движения» в январе-феврале 1914 года. В этой статье он доказывал, что обладает большим, чем кто-либо, правом судить о том, что является психоанализом и каковы характерные методы и теории, отличающие его от других отраслей психологии.

Биография. Эрнест Джонс “Фрейд. Оппозиция”

Теперь мне предстоит описать тот шторм оппозиции, который Фрейду приходилось выносить не только в годы первой мировой войны, но также в некоторой степени до конца своей жизни.
Говоря о природе и степени этой оппозиции столько лет спустя, мы сталкиваемся с определенными трудностями. Во-первых, большая часть враждебных отзывов того времени не могла пробиться в печать; она была просто непригодна для печати.
Не то чтобы об этом не говорили Фрейду. Пациенты, находящиеся в состоянии негативного переноса, не говоря уже о «добрых приятелях», следили за тем, чтобы он был хорошо осведомлен обо всей этой брани. Брань в его адрес на улице, остракизм и игнорирование являлись теми проявлениями враждебности, которых невозможно было избежать. К тому времени имя Фрейда стало олицетворением сенсационной — или даже дурной — славы для немецких психиатров и неврологов, а его теории их глубоко расстраивали, мешали спокойствию их духа. Трудно представить себе количество этих потоков брани и непонимания, выражавших те взрывные эмоции, которые были возбуждены. Только небольшая часть этого шквала просочилась в научные журналы, и то только в относительно цивилизованной форме. Большая же часть выливалась в нецензурных взрывах негодования по поводу его работ на научных встречах, а еще больше в частных беседах. Ференци хорошо заметил, что если оппоненты отрицали теории Фрейда, то эти теории определенно виделись им во сне.
Во-вторых, за последние пятьдесят лет произошло значительное изменение понятия о приличиях, причем во многом благодаря деятельности самого Фрейда. Если в наши дни о видном человеке скажут, что он «одержим сексуальными представлениями», что он интересуется отталкивающими сторонами сексуальности, рассуждает о всевозможных событиях или действиях в этой сфере, то большинство людей будут думать, что это довольно странно с его стороны, но все же судить о нем будут с других позиций — по остальным личным качествам и его успехам. Даже если будут сделаны намеки на то, что он сам развращен, одни только подобные слухи едва ли исключат его из общества как человека, с которым не следует разговаривать или которого нельзя принимать в порядочную компанию. Мне кажется, что к нему не станут относиться как к особенно злонамеренному и безнравственному человеку, как к врагу общества.
Однако именно такой позорный ярлык прикреплялся к такому человеку даже в первые десятилетия XX столетия, не говоря уже о веке прошедшем. Фрейд жил во время, когда odium theologium была заменена odium sexicum, но еще не odiumpoliticum[131]. Будущему предстоит оценить, какой из этих трех периодов следует назвать самой позорной фазой в человеческой истории.
В те дни Фрейда и его последователей считали не только сексуальными извращенцами, но также обсессивными или паранойяльными психопатами, и полагалось, что подобное соединение представляет реальную угрозу обществу. Теории Фрейда интерпретировались как прямые подстрекательства к отбрасыванию каких-либо ограничений, к возвращению в состояние первобытной распущенности и дикости. Под угрозой находилась ни много ни мало как сама цивилизация. Как случается в таких обстоятельствах, возбуждаемая паника сама влекла к потере всех тех ограничений, которые, как казалось оппонентам, они защищают. Все понятия о хороших манерах, о терпимости и даже чувство порядочности — не говоря уже о какой-либо мысли об объективной дискуссии или научном исследовании — были просто выброшены за борт.
На конгрессе немецких неврологов и психиатров в Гамбурге в 1910 году профессор Вильгельм Вейгандт ярко выразил такое состояние тревоги при упоминании теорий Фрейда тем, что стукнул кулаком по столу и закричал: «Это не тема для обсуждения на научной встрече, этот вопрос имеет отношение к полиции». Подобным же образом, когда Ференци читал одну работу перед обществом медиков в Будапеште, ему указали, что работа Фрейда является не чем иным, как порнографией, и что подходящим местом для психоаналитиков является тюрьма.
Такая брань и поношение, однако, не всегда ограничивались одними словами. На неврологическом конгрессе в Берлине в 1910 году профессор Оппенгейм, знаменитый невролог и автор ведущего учебника по этому предмету, предложил организовать бойкот Любому учреждению, где будут терпимо относиться к взглядам Фрейда. В аудитории это предложение нашло немедленный отклик, и все присутствующие директора санаториев встали, чтобы заявить о своей непричастности к этому. Профессор Райманн пошел еще дальше и заявил, что «врага следует травить в его собственном логове», что необходимо собрать и опубликовать все случаи неудачного применения психоанализа в медицинской практике.
Довольно странно, но первая жертва оказалась в далекой Австралии, где пресвитерианскому священнику Дональду Фрейзеру пришлось отказаться от служения в церкви из-за своего сочувствия работам Фрейда. В тот же самый 1908 год меня принудили отказаться от одного поста в области неврологии в Лондоне из-за моих исследований сексуальных сторон жизни пациентов. Два года спустя правительство провинции Онтарио приказало прекратить публикацию «Asylum Bulletin», В нем перепечатывались все работы, написанные медицинским персоналом, а мою работу объявили «непригодной к печати даже в медицинском журнале». В 1909 году Вульфа уволили из учреждения, в котором он работал в Берлине. Пфистеру неоднократно угрожали вышестоящие власти, но ему удалось уцелеть. Его коллега Шнайдер оказался менее удачлив и был уволен со своего поста директора семинарии в 1916 году. В том же году Сперберу, известному шведскому филологу, отказали в присуждении звания доцента из-за написанного им эссе по сексуальному происхождению речи, и его карьера рухнула.
Фрейд, конечно, являлся главным «злодеем», но многие оппоненты сосредоточили свои нападки и на других. Абрахаму пришлось вступить в борьбу с Оппенгеймом и Циеном; Юнгу — с Ашаффенбургом и Иссерлином; Пфистеру — с Фёрстером и Ясперсом; моим основным противником стал Фогт. В Америке Бриллу приходилось лицом к лицу сталкиваться с неврологами Нью-Йорка Деркумом, Алленом Старром и Бернардом Заксом; Патнема изводили Йозеф Коллинз и Борис Сайдис.
В первые годы этого столетия Фрейд и его труды либо полностью игнорировались, либо упоминались одним или двумя презрительными предложениями, как не заслуживающие какого-либо серьезного внимания. Но после 1905 года, когда появились «Три очерка по теории сексуальности» и «анализ Доры», такое отношение замалчивания сменилось активной критикой. Если его идеи не умирают сами по себе, их необходимо убить. Фрейд явно почувствовал облегчение при таком изменении тактики. Он заметил, что открытая, даже оскорбляющая, оппозиция намного предпочтительнее игнорирования. «Это признание того, что они вынуждены иметь дело с серьезным противником, с которым им волей-неволей приходится тщательно обсуждать вопросы».
Даже в самом первом обзоре «анализа Доры» Шпильмейер выступил против использования метода, который он описал как «психическую мастурбацию». Блейлер протестующе заявил, что никто не компетентен судить о методе, не проверив его, но Шпильмейер в своем резком возражении излил на него все свое моральное негодование.
Первым человеком, совершившим самостоятельную акцию, был Густав Ашаффенбург. На конгрессе в Баден-Бадене в мае 1906 года он с яростью заявил, что метод Фрейда неправилен в большинстве случаев, сомнителен во многих случаях и поверхностен во всех случаях. Это аморальный метод, и, тем или иным образом, он основывается только на самовнушении. К этому мнению присоединился Хохе. Согласно ему, психоанализ является дурным методом, проистекающим от мистических наклонностей и очень опасным для людей медицинской профессии.
В этом же году Оствальд Бумке стал активно цитировать первое опустошительное осуждение Фрейда, которое Ригер опубликовал за десять лет до этого, относительно вклада Фрейда в теорию паранойи. Согласно Ригеру, «ни один психиатр не мог рассматривать взгляды Фрейда без вполне реального ощущения ужаса». Основание для такого ужаса заключалось в методе лечения Фрейда, который якобы придавал громадное значение паранойяльному вздору с сексуальными намеками на чисто случайные инциденты, которые, даже если они не создавались фантазией, являлись совершенно маловажными. Всевозможные подобные вещи не могут привести ни к чему иному, кроме как к «просто отвратительной бабьей психиатрии». Несколько лет спустя Бумке расширил это открытое обличение Фрейда до размеров книги, второе издание которой было призвано служить во времена нацистов образцовым справочником по этому предмету.
В 1907 году произошла серьезная словесная дуэль между Ашаффенбургом и Юнгом на первом Международном конгрессе психиатрии и неврологии, который проходил в Амстердаме. Фрейда пригласили принять участие в этом симпозиуме, но он решительно отказался. Он писал на этот счет Юнгу: «Они явно ожидали услышать мою словесную дуэль с Жане, но я ненавижу гладиаторские бои перед лицом титулованной толпы и едва ли соглашусь с решением равнодушной публики, высказывающей мнение по поводу моих познаний». Тем не менее позднее он ощущал некоторые дурные предчувствия при мысли о том, что наслаждается приятным отдыхом в то время, как кто-то другой ведет борьбу от его имени. Так что как раз перед началом конгресса он написал Юнгу ободряющее письмо: «Я не знаю, ждет ли Вас успех или неудача, но мне хотелось бы быть с Вами именно теперь, наслаждаясь чувством, что я больше не одинок. Если Вам нужна моя поддержка, я могу рассказать о долгих годах почетного, но болезненного одиночества, которое началось для меня с тех пор, как я впервые мельком взглянул на этот новый мир; о потере интереса и понимания со стороны моих ближайших друзей; о тех тревожных моментах, когда я сам считал, что ошибаюсь, и пытался понять, как можно следовать такими нехожеными тропами и, несмотря на это, содержать свою семью; о постепенном усилении моего убеждения, которое цеплялось за „Толкование сновидений“ как за скалу во время бури; и о той спокойной уверенности, которой я наконец достиг и которая дала мне силы ждать, пока не откликнется голос извне. Им оказался Ваш голос!»
Юнгу явно требовалась любая поддержка перед таким тяжелым испытанием. Ашаффенбург повторил свое предыдущее авторитетное заявление о ненадежности метода Фрейда, так как каждое слово в нем интерпретируется в сексуальном смысле. Это является не только очень болезненным, но часто также непосредственно вредным для пациента. Затем, ударяя себя в грудь с чувством собственной правоты, он клятвенно заверил, что запрещает своим пациентам даже упоминать какую-либо сексуальную тему. Во время своего выступления Ашаффенбург сделал следующую разоблачающую его обмолвку: «Как хорошо известно, несколько лет тому назад мы с Брейером опубликовали одну книгу». Он, по всей видимости, не заметил этой своей обмолвки, и, возможно, Юнг и я оказались единственными людьми, которые заметили это или, по крайней мере, оценили ее значение; нам оставалось только улыбнуться друг другу. Юнг сказал в своем выступлении, что он нашел утверждения Фрейда правильными во всех случаях истерии, которые он изучил, и заметил, что эта тема символизма, уже знакомая поэтам и сочинителям мифов, является новой для психиатров. На следующий день нападки на психоанализ продолжил Конрад Альт. Он сказал, что, помимо методов Фрейда, всегда было известно, что сексуальная травма влияет на развитие истерии. «Многие истерики очень тяжело страдали от предрассудков своих родственников, считающих, что истерия может возникать лишь на сексуальной почве. Для нас, немецких неврологов, потребовалось приложить колоссальные усилия, чтобы разрушить этот широко распространенный предрассудок. Теперь, если мнение Фрейда относительно развития истерии будет признано в какой-то степени обоснованным, бедных истериков снова станут осуждать, как и раньше. Такой шаг назад принесет величайший вред». Среди бурной овации он пообещал, что никогда ни одному его пациенту не будет позволено лечиться у кого-либо из последователей Фрейда, с их бессознательной деградацией в полнейшую непристойность.

Примерно в это время были предприняты отважные попытки распространить психоаналитические идеи в Берлине. 14 декабря 1907 года Юлиусбургер читал работу, защищающую эти идеи, перед Обществом психиатрии и нервных болезней, и ему удалось уцелеть при той единодушной оппозиции, с которой он столкнулся. Год спустя, 9 ноября 1908 года, Абрахам прочел свою работу по эротическим аспектам единокровности перед тем же обществом. Это привело к яростному взрыву негодования со стороны знаменитого Оппенгейма, который заявил, что у него не хватает слов, чтобы достаточно резко или решительно высказаться против таких чудовищных идей. Циен также был шокирован «столь фривольными утверждениями» и заявил, что все, написанное Фрейдом, является полнейшей бессмыслицей. Браац выкрикнул, что под угрозой находятся немецкие идеалы и что следует предпринять решительные меры по их защите. Вскоре после этого Оппенгейм опубликовал работу в поддержку Дюбуа из Берна, сделавшего выпад против психоанализа. Ложные обобщения Фрейда, считал он, сделали его метод опасным, а сообщения, опубликованные им и его последователями, производят впечатление современной формы колдовской магии. Настоятельной обязанностью противников Фрейда является вести войну против этой теории и ее последствий, так как они быстро распространяются, приводя публику в беспомощное замешательство.
Не знающий усталости Абрахам прочел еще одну работу перед тем же обществом 8 ноября 1909 года, на этот раз по «состояниям во сне». Эту работу встретили высокомерными улыбками, и президент, профессор Циен, запретил какое-либо ее обсуждение, но выразил собственные эмоции вспышкой гнева. О компетентности Циена для вынесения подобных суждений о работе Фрейда можно судить по следующему эпизоду. В психиатрическую клинику в Берлине, директором которой он являлся, пришел пациент, жалующийся на навязчивое побуждение задирать у женщин юбки на улицах. Циен сказал своим ученикам: «Вот возможность проверить предполагаемую сексуальную природу таких навязчивых побуждений. Я спрошу его, относится ли оно также к пожилым женщинам, в случае чего оно явно не может быть эротическим». Ответ пациента был: «О да, ко всем женщинам, даже по отношению к моей сестре и матери». При этом Циген торжествующе приказал занести в протокол запись, описывающую этот случай как «явно несексуальный».
Естественно, Фрейд очень внимательно следил за всем, что происходило, и, по всей видимости, проявлял особый интерес к событиям в Америке — возможно, потому, что это было единственное место, где он когда-либо в своей жизни выступал перед публикой. Так что я могу рассказать о двух инцидентах на этом отдаленном континенте, которые имели место в 1910 году.
На собрании Американской психологической ассоциации в декабре 1909 года в Балтиморе Борис Сайдис очень оскорбительно высказался против деятельности Фрейда и яростно выступил против «безумной эпидемии фрейдизма, вторгающейся в данное время в Америку. Психология Фрейда отбрасывает нас к временам темного средневековья, а сам Фрейд является просто еще одним из тех набожных сексуалов, много примеров которых можно найти в самой Америке (мормонизм и т. д.)». Патнем был настолько рассержен, что был не в состоянии выступить, но мне удалось дать вполне спокойный ответ. Однако чуть позднее на этом же собрании Патнем и Стэнли Холл ответили Сайдису в уничтожающей и безоговорочной форме.
На годовом собрании Американской неврологической ассоциации в Вашингтоне в мае 1910 года Джозеф Коллинз, невролог из Нью-Йорка, произнес на банкете речь, которая являлась непристойным личным выпадом самого низкого пошиба против Пат-нема. Он протестовал против того, что ассоциация позволила Патнему прочесть свою работу, которая является собранием «порнографических историй о непорочных девах». Между прочим, Коллинз сам пользовался дурной славой за свою склонность к неприличным шуткам. «Пришло время, чтобы наша ассоциация выступила против трансцендентализма и супернатурализма и решительно сокрушила христианскую науку, фрейдизм и весь этот вздор, нелепость и чепуху». Естественно, такая речь оскорбила американское чувство справедливости, и на следующий день, когда кто-то из присутствующих на собрании поднялся и сказал, как благодарна должна быть ассоциация человеку таких высоких этических стандартов, как доктор Патнем, который исследовал и подверг испытанию эту новую работу, раздались самые искренние аплодисменты.
29 марта 1910 года имел место яростный взрыв оскорблений на медицинском конгрессе в Гамбурге. Вейгандт, тот джентльмен, который говорил о вызове полиции, был особенно злобным. Интерпретации Фрейда, сказал он, находятся на одном уровне с самыми дрянными книгами по сновидениям. Его методы являются опасными, так как они просто вызывают сексуальные мысли у пациентов. Его метод лечения стоит на одном уровне с массажем половых органов. Эрнст Трёмнер высказал оригинальную мысль, что так как большинство истериков фригидны, то в истерии не может быть никаких сексуальных факторов. Макс Нонне был озабочен моральной опасностью для врача, пользующегося такими методами. Альфред Зенгер сказал, что упоминания об анальном эротизме придают теории Фрейда крайне фантастическую и гротескную форму. К счастью, однако, население Северной Германии было намного менее чувствительным, чем население Вены.
Комментарий Фрейда был: «Здесь можно услышать как раз тот довод, который я пытался устранить, делая Цюрих центром психоанализа. Подобную венской чувствительность не встретишь нигде в другом месте! Между строчками можно далее прочесть, что мы, венцы, являемся не только свиньями, но также еще и евреями. Но это не появляется в печати».
Еще одним оппонентом был Фридлендер из Франкфурта. До этого он уже сделал несколько нападок на психоанализ. Одна из его работ, опубликованная в Америке, где он перечислил огромное количество неблагоприятных отзывов, причинила нам в этой стране много вреда, так как создавала впечатление, что власти на Европейском континенте предприняли обширные исследования этого предмета и полностью его осудили. Хотя все его публикации являлись крайне враждебными по отношению к психоанализу, по всей видимости, психоанализ имел для него особое очарование. Он посещал Юнга, был с ним сахарно-сладким и выражал надежду, что они придут к пониманию. Что причиняло ему больше всего огорчения, так это то, что никто из нас ничего не отвечал на его писания. Зная о его стремлении к признанию, мы решили полностью его игнорировать, и он крайне расстраивался. В работе, которую он читал в Будапеште, он горько жаловался на то, как им пренебрегают. «О моем отчете по поводу теории Фрейда было объявлено несколько месяцев тому назад, так почему же Фрейд, который не возражал против поездки в Америку, не побеспокоился о том, чтобы приехать в Будапешт и меня опровергнуть? Почему он опровергает своих оппонентов всего лишь в одном подстрочном замечании?»
Фридлендер был любопытной фигурой, сомнительной личностью с темным прошлым, о чем Фрейд был информирован. Когда я находился с Фрейдом в Голландии летом 1910 года, он рассказал мне следующую историю. В субботу 28 мая 1910 года профессор Шотлендер, психиатр, по телефону попросил его о встрече. Фрейд сказал, что тот может зайти к нему вечером, но был крайне озадачен, так как не мог припомнить такого имени среди немецких психиатров. В 9 часов вечера появился профессор Фридлендер и заверил Фрейда, что тот неправильно расслышал его имя по телефону. Продолжился разговор, который вскоре перешел на тему «анализа Доры», о котором Фридлендер упомянул как об «анализе Анны». Фрейд насторожился, подвинулся вперед и сказал: «А теперь, если Вы позволите, герр профессор, мы сейчас не у телефона. Я предлагаю проанализировать эту Вашу оговорку». Начиная с этого момента он не щадил своего визитера и продолжал мучить его до ночи. Фрейд признался нам, что его визитеру пришлось попотеть — Фрейду надо было очень много высказать, а это был редкий случай — и его окончательное мнение о Фридлендере состояло в том, что тот является «лгуном, мошенником и невеждой».
Оскар Фогт стал еще одним ожесточенным оппонентом. Между 1899 и 1903 годами он опубликовал серию работ, утверждающих превосходство своего «причинного анализа» над психоаналитическим методом. Интеллектуальное самонаблюдение, по его мнению, является вполне достаточным без пробуждения каких-либо аффективных факторов; Фрейд является просто ограниченным фанатиком, если использует подобные средства. Фогт был президентом Международного конгресса медицинской психологии в Мюнхене в сентябре 1911 года. Когда при обсуждении гипноза я изложил точку зрения Ференци о регрессии к ситуации ребенка и родителя, он сердито прервал меня замечанием: «Абсолютная чепуха предполагать, что моя способность гипнотизировать пациентов заключается в моем отцовском комплексе — я имею в виду, конечно, в их отцовском комплексе». После чего я тщательно объяснил аудитории значение такой оговорки. Однако вечером, в более дружелюбной атмосфере в саду, где мы пили пиво, у нас установились менее натянутые отношения. Было рассказано много непристойных анекдотов, что позволило нам передохнуть от напряженных заседаний, и сам Фогт рассказал несколько хороших анекдотов. Я нарушил гармонию, заметив, что эти анекдоты не имели бы абсолютно никакого смысла, если бы не заключающиеся в них различные символические значения, идентичные тем, существование которых он так яростно отрицал сегодня в полдень. Он был ошеломлен, но ответил, как ему казалось, вполне убедительно: «Но это находится вне науки».
12 января 1910 года Фриц Виттельс прочел работу перед венским обществом, проанализировав характер известного писателя и поэта Карла Крауса. Фрейд нашел этот анализ умным и справедливым, но призвал к особой осторожности в изучении живого человека, поскольку такой анализ может оказаться бестактным. Так или иначе, но Краус услышал о выступлении Виттельса и реагировал на это злобными высказываниями против психоанализа в журнале «Die Fackel» редактором которого он являлся.
В конце 1910 года Фрейд заметил, что из Германии сыплется брань, а пару лет спустя он по тому же поводу говорил: «Чтобы переварить эту брань, нужен хороший желудок». Подобные события продолжались в течение нескольких лет, до того, как в 1914 году разразилась мировая война. Не то чтобы война сама по себе полностью положила конец таким вещам. В 1916 году профессор Франц фон Люскан из Берлина опубликовал заявление под заголовком «Бабья психиатрия», в котором говорил: «С этой абсолютной чепухой следует беспощадно бороться и выжигать ее каленым железом. В то великое время, в которое мы живем, подобная бабья психиатрия вдвойне отвратительна». Фрейд стоически заметил на эту брань: «Теперь мы знаем, что нам приходится ожидать от этого великого времени. Неважно! Старый еврей выносливее королевского прусского тевтонца».
До сих пор почти вся эта «критика», которую мы отметили, могла быть сведена к двум утверждениям, снова и снова повторяемым: интерпретации Фрейда являются произвольными и искусственными, а его заключения неверны, поскольку отвратительны. Но была небольшая группа людей, которые желали более полно понять его работы, хотя бы просто для того, чтобы опровергать их с помощью объективных аргументов. Между прочим, Фрейд однажды заметил мне, что его оппоненты с таким спокойствием приписывают себе это качество, то есть объективность, и ни разу не признали такого качества за ним.
В 1909 году такая серьезная попытка была предпринята Й. Х. Шульцем. Это был обзор, имеющий определенную серьезную ценность, начальных стадий психоанализа и встреченной им оппозиции. Он содержал 172 ссылки. В целом Шульц воздержался от вынесения какого-либо окончательного суждения об исследуемых вопросах, хотя его общий тон был отрицательным. В следующем году Иссерлин опубликовал большой критический обзор, в котором он не сомневался в окончательном приговоре: вся процедура, придуманная Фрейдом, как в своей основе, так и в своих целях, является абсолютно несостоятельной.
В 1911 году Артур Кронфельд опубликовал обширный суммарный отчет о психоанализе, рассматривая его как органическое целое. Он очень мало уделял внимания историческим аспектам этого предмета, но представил срез психоанализа на той стадии, которой он достиг к этому времени. Критические аспекты этого отчета были философской и абстрактной природы, а заключения являлись в целом более чем скептическими. Когда Фрейд прочитал этот отчет, он написал: «Кронфельд философски и математически показал, что все те вещи, о которых мы беспокоимся, не существуют, так как они не могут существовать. Так что теперь мы об этом знаем». А вот что он сказал Штарке: «Я также прочел работу Кронфельда. Он применяет обычную философскую технику. Вы знаете, с какой убежденностью философы опровергают друг друга после того, как они достаточно далеко отходят от опыта. Как раз именно это и делает Кронфельд. Он утверждает, что наш опыт не имеет никакого значения, а затем для чего не составляет никакого труда нас опровергнуть».
Год спустя Куно Миттенцвей написал огромнейший обзор всего предмета психоанализа. Части этого обзора с продолжениями были опубликованы во всех томах недолго просуществовавшего журнала Шпехта. Так что у нас есть лишь фрагмент этого произведения на 445 страницах. По всей видимости, это лучший исторический обзор идей Фрейда раннего периода.
Сам Фрейд находился в стороне от всей этой сумятицы и мало уделял внимания этой теме. Единственный ответ, который он когда-либо соблаговолил сделать на этот поток критики, был сделан им в духе Дарвина: он просто опубликовывал новые доказательства в поддержку своих теорий. Он презирал тупость своих оппонентов и порицал их грубые манеры, но мне кажется, не принимал оппозицию близко к сердцу. Однако это не улучшало его мнение о мире вокруг него, особенно о той части этого мира, в которой жили немецкие ученые. Много лет спустя в «Автобиографии» он написал:

   Я, конечно, и сейчас не могу знать наверняка, каким будет окончательный приговор потомства о ценности психоанализа для психиатрии, психологии и гуманитарных наук. Но я полагаю, когда фаза, которую мы переживаем, обретет своего историка, тот вынужден будет признать, что поведение тогдашних представителей немецкой науки не принесло ей славы. Я имею при этом в виду не факт отрицания и не безапелляционность, с какой все это говорилось; и то и другое легко понять, этого можно было ожидать, и это, по крайней мере, не должно бросать никакой тени на характер противников. Но для той степени высокомерия и недобросовестного пренебрежения логикой, для грубости и безвкусицы нападок нет извинения. Меня можно упрекнуть, что слишком уж это по-детски: спустя пятнадцать лет давать такую волю своим чувствам; я бы не стал этого делать, если бы не добавилось кое-чего еще. Годы спустя, когда во время мировой войны враждебный хор стал упрекать немецкую нацию в варварстве и в этом упреке соединили все, о чем я говорил, я болезненно почувствовал, что по своему опыту не могу на это возразить.

Фрейду было абсолютно ясно, что бесполезно отвечать на подобную резкую критику, и мысль о том, чтобы это сделать, никогда не приходила ему в голову. Что будет проявлено общее недоверие относительно его поразительных открытий, становилось вполне ясно любому, кто в течение многих лет боролся с сильным сопротивлением своих пациентов, и Фрейд давно уже осознавал тот факт, что в этом отношении его пациенты не отличаются от других людей. Фрейда также не удивляло то, что так называемые аргументы, выдвигаемые оппонентами, являлись идентичными с защитными реакциями его пациентов и могли показывать такое же отсутствие понимания или даже ло^ки. Поэтому вся подобная критика была в обычном порядке вещей и не могла ни поколебать убеждений Фрейда, ни расстроить его.
Все то, что я только что сказал об отношении Фрейда к критике, достаточно справедливо, но это никоим образом не является всей правдой. Мы бы ввели читателя в заблуждение, изображая Фрейда образцом олимпийского спокойствия. Большей частью он оставался достаточно спокоен перед лицом критики и отмахивался от нее какой-либо хорошей шуткой или ироническим замечанием. Но при всем своем железном самоконтроле он был более эмоционален, чем большинство людей, и определенные аспекты критики достаточно глубоко его задевали. Он воспринимал таким образом враждебную критику от тех людей, которых он любил или высоко ценил. Фрейд был очень огорчен отступничеством Стэнли Холла. И его явно шокировали отдельные случаи негативных проявлений в Америке, где он надеялся встретить понимание. 4 апреля 1912 года известный американский невролог Аллен Старр назвал Фрейда типичным «венским распутником» перед неврологической секцией медицинской академии в Нью-Йорке. Согласно отчету, появившемуся на следующий день в «Нью-Йорк таймс» Старр сказал, что работал вместе с Фрейдом в одной лаборатории в течение целой зимы и поэтому хорошо его знает. Это было неправдой. Затем Старр начал приписывать теории Фрейда той аморальной жизни, которую Фрейд якобы тогда вел.
Фрейд оказался довольно чувствительным к той мысли, что он вывел все свои заключения из своего Собственного бессознательного. В письме к Пфистеру он писал: «Если бы мы только смогли вдолбить в головы нашим оппонентам, что все наши заключения проистекают из опытов — опытов, которые другие ученые, работающие в этой области, могут пытаться интерпретировать другим образом, — а не высасываются из пальца или компонуются за письменным столом. А они на самом деле думают именно так, и это бросает особый свет, путем проекции, на их собственную манеру работы». Можно предположить, что такого рода критика задевала Фрейда из-за его глубокого страха или вины по отношению к образной, и даже спекулятивной[132], стороне его натуры, которую он так сильно стремился подавить или, по крайней мере, контролировать.
Другой чувствительной сферой являлся тот остракизм, который ему приходилось терпеть в своем собственном городе, Вене. К этому он никогда в действительности не привык. Но что на самом деле могло привести его в ярость, так это лицемерное приписывание себе некоторыми из его оппонентов высокого этического стандарта. Отвечая на письмо, в котором Пфистер приводил доказательства своей правоты в ответ на сделанный Фёрстером выпад против него, Фрейд писал:

   Меня восхищает то, как Вы можете писать, так кротко, так человечно, так тактично, столь объективно, настолько больше для читателя, чем против своего врага. Это, несомненно, правильно выбранный путь для того, чтобы вызвать просветительский эффект… Но я не смог бы написать таким образом; я предпочел бы вообще ничего не писать, то есть я вообще ничего не пишу на подобные выпады. Я смог бы писать, только чтобы облегчить свою душу, устранить свои аффекты, а так как это было бы не особенно поучительным, то доставило бы огромное удовольствие оппонентам, которые были бы счастливы увидеть меня сердитым, — поэтому я и не отвечаю им. Только подумайте! Кто-то разыгрывает роль этического и благородного создания, борющегося против низостей, и таким образом приобретает право болтать полнейшую чепуху, выставлять свое невежество и поверхностность, изливать свою желчь, искажать все подряд и высказывать всевозможные подозрения. И все это во имя самой высокой морали. Я не могу сохранять спокойствие перед лицом всего этого. Но так как я не могу искусственно смягчать свое глубокое возмущение или преподносить его приятно возбуждающим образом, то я храню молчание.

Фрейд мог позволить себе так поступать, но это было значительно труднее для тех из нас, кого профессиональная работа приводила в неизбежный личный контакт с оппонентами. Совет Фрейда насчет таких случаев может быть проиллюстрирован отрывком из его письма к Штарке, показывающим, кроме того, абсолютную целостность его характера.

   Ваша задача на конгрессе в Дании будет нелегкой. Позвольте мне выразить свое мнение, что эта задача может быть выполнена лучшим образом, чем тот, который Вы предлагаете. Ваша мысль об убеждении общества, или об убеждении общества посредством внушения, имеет две слабые стороны. Во-первых, Вы предполагаете нечто невозможное, а во-вторых, Ваша идея отклоняется от прототипа психоаналитического лечения. В действительности приходится обращаться с врачами так же, как мы обращаемся с нашими пациентами, то есть не внушая им, а вызывая их на сопротивление и конфликт. Кроме того, никогда ничего другого и не достигается. Кто преодолевает первое «нет» своих вытеснений, а затем второе и третье, тот достигает правильного отношения к вопросам психоанализа; остальные останутся погрязшими в своих сопротивлениях, пока не изменят свои взгляды из-за косвенного давления на них растущего общественного мнения. Мне кажется поэтому, что следует ограничиться высказыванием своей точки зрения и рассказывать о собственных опытах как можно более ясно и решительно, не слишком сильно беспокоясь насчет реакции аудитории.
Собирать статистику, как Вы предлагаете, в настоящее время невозможно. Вы и сами, несомненно, об этом знаете. Начнем с того, что мы работаем с меньшим количеством людей, чем другие врачи, которые уделяют значительно меньше времени пациентам. Затем, отсутствует необходимое единообразие, которое одно лишь может составлять основу любой статистики. Нужно ли нам в действительности сваливать в одну кучу яблоки, жемчужины и орехи? Что мы называем тяжелым случаем? Кроме того, я не могу считать свои собственные результаты, достигнутые в последние двадцать лет, сравнимыми, так как моя техника лечения фундаментально изменилась за это время. А что нам делать с теми многочисленными случаями, которые лишь частично анализируются, или с теми, где лечение пришлось прервать из-за внешних причин?

Однако терапевтическая точка зрения не является единственной, на которую психоанализ имеет право, она также не является самой важной Так что на эту тему может быть сказано очень многое даже без выдвижения терапии на передний план.

Биография. Эрнест Джонс “Фрейд. Международное Психоаналитическое Объединение (1910–1914)”

В эти годы началось то, что впоследствии получило название «психоаналитическое движение» — не очень удачное выражение, которое, однако, использовалось как друзьями, так и врагами этого движения. Фрейду эти годы принесли много неприятностей, и именно тогда, оглядываясь назад, он называл счастливыми годы «гордого одиночества» в самом начале века. Его радость по поводу возрастающего успеха и признания серьезно омрачалась зловещими признаками растущего разногласия среди его приверженцев. Мы ограничимся здесь более приятной стороной этой истории, постепенным распространением новых идей, что, естественно, так много значило для Фрейда.
Среди нас принималось как должное, что конгресс в Зальцбурге в 1908 году станет первым из ряда подобных конгрессов. В момент написания этой книги (1954) он стоит как первый из восемнадцати, которые проведены до сего дня. В 1909 году Фрейд и Юнг, организаторы первого конгресса, были настолько поглощены чтением лекций в Вустере в Америке, что вопрос о проведении второго конгресса серьезно не поднимался. Но стремление осуществить задуманное, и как можно скорее, привело к тому, что он был организован весной следующего года.
Приготовления к конгрессу, как и раньше, были поручены Юнгу, и второй Международный психоаналитический конгресс проходил в Нюрнберге 30 и 31 марта 1910 года. Фрейд приехал рано утром перед началом конгресса для того, чтобы провести несколько часов с Абрахамом. Из-за определенных административных предложений, о которых будет сказано ниже, второй конгресс проходил в намного менее дружелюбной атмосфере, чем первый. Сама научная часть оказалась очень успешной и показала, насколько плодотворными являлись новые идеи. Фрейд произнес интересную речь «Грядущие перспективы психоаналитической терапии» с ценными предложениями. Его старый критик и друг Лёвенфельд из Мюнхена зачитал свою работу. Доклады швейцарцев, сделанные Юнгом и Хонеггером, были первоклассными.
В течение некоторого времени Фрейда занимала мысль связать аналитиков более тесными узами, и он поручил Ференци внести на предстоящем конгрессе необходимые предложения. После окончания научной части Ференци обратился к собранию с предложениями по будущей организации аналитиков и их работы. За этим сразу же последовал шторм протестов. В своей речи Ференци сделал несколько унижающих замечаний в адрес венских аналитиков и высказал предложение, чтобы центр будущей администрации находился только в Цюрихе, во главе с Юнгом в качестве президента. Кроме того, Ференци, при всем своем личном обаянии, обладал явно диктаторскими чертами, и некоторые из его предложений были далеки от того, что является обычным в научных кругах. Перед конгрессом он уже заявил Фрейду, что «психоаналитическое мировоззрение не ведет к демократическому равенству: в психоанализе должно быть правление элиты, построенное, скорее, в соответствии с правлением философов у Платона». Фрейд сказал, что он уже ранее пришел к подобной мысли.
После внесения разумного предложения о том, чтобы было сформировано международное объединение с отделениями в разных странах, Ференци начал отстаивать необходимость того, чтобы все написанные работы или речи, составленные любым психоаналитиком, сначала представлялись на одобрение президенту ассоциации, который, таким образом, наделялся неслыханными цензорскими правами. Именно такое отношение Ференци к данному вопросу породило впоследствии столь много трудностей между европейскими и американскими аналитиками, и мне, в частности, потребовались годы для того, чтобы наладить их отношения. Обсуждение предложений Ференци было настолько резким, что его пришлось отложить на следующий день. Конечно, вопрос не стоял о том, чтобы принять его экстремистские требования, но венцы, особенно Адлер и Штекель, резко возражали против назначения швейцарских аналитиков на посты президента и секретаря, так как при этом игнорировались их собственные длительные и добросовестные усилия. Фрейд понял, что создание более широкого базиса для работы, чем круг его венских коллег, которые все являлись евреями, имеет явное преимущество и что необходимо убедить в этом венцев. Услышав, что некоторые из них проводят собрание в знак протеста в номере Штекеля в отеле, он поднялся наверх и в страстной речи призвал их к единству. Он подчеркнул, что их окружает злобная враждебность и что они нуждаются в помощи извне для того, чтобы ей противостоять. Затем, драматически сбросив свой сюртук, он воскликнул: «Моим врагам хотелось бы увидеть меня умирающим с голоду; мне не оставят даже этого сюртука».
Далее Фрейд подумал о более практических мерах, чтобы удержать этих двух лидеров от бунта. Он заявил о своем уходе с поста президента венского общества и о том, что на этом посту его заменит Адлер. Он также согласился с тем, что в противовес редактированию Юнгом «Jahrbuch» вновь основанный ежемесячный печатный орган «Zentralblatt for Psychoanalyse» редактировать будут совместно Адлер и Штекель. Тогда они успокоились и согласились, чтобы он являлся директором этого нового журнала и чтобы Юнга избрали президентом ассоциации. Юнг назначил Риклина своим секретарем, а также редактором нового официального издания «Correspondenzblatt der Internationalen Psychoanalytischen Vereinigung» который станет сообщать всем членам общества об интересных новостях, собраниях общества, публикациях и так далее.
Ни один из этих выборов должностных лиц, хотя все они казались неизбежными в то время, не оказался счастливым. Через пять месяцев из общества вышел Адлер, а пару лет спустя за ним последовал Штекель. Риклин пренебрегал своими обязанностями, так что административные дела пришли в полнейший беспорядок, а Юнгу, как хорошо известно, недолго было предначертано судьбой руководить своими коллегами.
Как только Фрейд возвратился домой, он послал Ференци следующий «эпилог», как он сам назвал его, о конгрессе:

   Без сомнения, конгресс явился огромным успехом, И несмотря на это, на дол/с нас двоих выпало меньше всего удачи. Мое выступление встретило явно слабый отклик; я не знаю почему. А в нем содержалось много такого, что должно было бы вызвать интерес. Возможно, было видно, как я устал. Ваше смелое обращение имело несчастье вызвать такое сильное противоречие, что они забыли поблагодарить Вас за те важные предложения, которые Вы изложили перед ними. Любое общество неблагодарно, это не имеет значения. Но мы до некоторой степени оба виноваты в том, что не предусмотрели, какое впечатление Ваши предложения окажут на венцев. Все прошло бы гораздо легче, если бы Вы полностью опустили критические замечания в их адрес и убедили их в научной свободе; тогда их протест не был бы столь сильным. Я считаю, что моя длительная сдерживаемая неприязнь к венцам в соединении с Вашим «комплексом брата» сделали нас недальновидными.
Однако все это несущественно. Что более важно, так это то, что мы выполнили важную часть нашей работы, которая окажет значительное влияние на формирование будущего. Я был счастлив тем, что мы действуем в полном согласии, и хочу тепло поблагодарить Вас за усилия, которые в конце концов увенчались успехом.
Теперь дела пойдут. Я понял, что сейчас настал момент выполнить одно мое решение, которое я уже давно вынашиваю в уме. Я откажусь от лидерства в венской группе и прекращу оказывать на нее какое-либо официальное влияние. Я передам лидерство Адлеру, не потому, что мне это принесет удовлетворение, но, в конце концов, он является здесь единственной личностью и, возможно, ощутит обязанность защищать нашу общую платформу. Я уже сказал ему об этом, а остальным сообщу в следующую среду. Мне кажется, что они не очень-то станут сожалеть. На мою долю отчасти выпала болезненная роль разочарованного и нежеланного старика. А этого мне определенно не хочется, поэтому я предпочитаю уйти раньше, чем я бы того желал, но добровольно. Тогда все лидеры будут одного возраста и ранга и смогут свободно развиваться и вступать в контакты друг с другом.
С научной точки зрения я, несомненно, буду сотрудничать до последнего дыхания, но буду избавлен от всех трудностей руководства и проверки и смогу наслаждаться своим otium cum dignitate[116]

После конгресса в Нюрнберге уже существующие психоаналитические группы зарегистрировались как отделения обществ Международного объединения, а вскоре были сформированы и новые группы. Однако среди швейцарцев из общества вышли Блейлер и несколько других членов, так как принадлежность к международному обществу находилась в противоречии с их принципами — предвестие отношения Швейцарии к Лиге Наций и ООН. Со стороны Блейлера это явно было всего лишь рационализацией.
Колеблющаяся позиция Блейлера огорчала Фрейда. Блейлер писал работы, то поддерживающие, то критикующие психоанализ. Как сказал Фрейд, неудивительно, что он приписывал столь большое значение концепции амбивалентности, которую он ранее ввел в психиатрию. Из-за все более видного положения, которое Блейлер занимал среди психиатров, Фрейд желал сохранить его поддержку. Но Блейлер и Юнг никогда не были в хороших отношениях, и всего лишь год спустя после второго конгресса их личные отношения практически прекратились. Юнг объяснял такое отношение к нему Блейлера и его отказ вступить в общество, основанное Юнгом, раздражением Блейлера на него за то, что он позволил Фрейду убедить себя выпить вина. Для Блейлера абсолютная воздержанность являлась религией, как это было и с его предшественником Форелем. Фрейд нашел такую интерпретацию Юнга «умной и вероятной». «В этом вопросе возражения Блейлера вразумительны, но, когда они направляются против Международного объединения, они становятся чепухой. Мы не можем в дополнение к помощи психоанализу начертать на наших знаменах такой девиз, как, например, обеспечение одеждой замерзающих школьников. Это будет слишком сильно походить на определенные гостиничные вывески: „Отель Англия и Красный петух“».
Фрейд побудил Блейлера встретиться с ним в Мюнхене во время рождественских праздников 1910 года. Они имели длительную и очень личную беседу, в результате чего снова были установлены превосходные отношения, и Блейлер обещал вступить в ассоциацию. Должно быть, Блейлер открыл Фрейду, что было у него на душе, так как в письме Фрейда к Ференци мы читаем: «Блейлер также является всего лишь беднягой, подобно всем нам, и нуждается в некоторой доле любви, а этим фактом, по всей видимости, пренебрегают в определенных кругах, которые имеют для него значение». К сожалению, такое положение вещей продолжалось недолго, и спустя год Блейлер снова вышел из общества, на этот раз навсегда. Его занимали впоследствии всевозможные интересы, от психологической до клинической психиатрии.
Следует кое-что сказать о начальном развитии различных групп, сформированных в это время, которыми Фрейд интересовался самым детальным образом. В конце концов, если не считать его собственных трудов, они давали надежду на будущее распространение его идей.
Венскому обществу исполнилось уже восемь лет. На деловой встрече, состоявшейся 12 октября 1910 года, Адлера избрали президентом, Штекеля — вице-президентом, Штейнера — казначеем, Хичмана — библиотекарем и Ранка — секретарем. Фрейд был назван научным президентом, и было достигнуто соглашение, что трое этих президентов станут по очереди выступать как председатели на научных встречах.

Общество в Берлине, естественно, развивалось намного медленнее. Оно было основано Абрахамом 27 августа 1908 года. В него входили еще четыре человека: Иван Блох, Хиршфельд, Юлиусбургер и Кербер. В течение двух лет Эйтингон предпочитал оставаться в одиночестве в Берлине, и прошло некоторое время, прежде чем он начал практиковать. Даже четыре года спустя Абрахам считал себя единственным активным аналитиком в этом обществе.
«Общество Фрейда» в Цюрихе существовало начиная с 1907 года. В начале работы в нем было двадцать врачей, вскоре к ним присоединились преподобные Келлер и Пфистер. В 1910 году среди членов этого общества было несколько иностранцев: Ассаджиоли из Флоренции, которого я заинтересовал психоанализом за несколько лет до этого, когда мы были приятелями-студентами под началом Крепелина, Тригант Барроу из Балтимора, Леонгард Зайф из Мюнхена, также мой приятель студенческих лет, и Штокмайер из Тюбингена. К этому времени решено было периодически проводить публичные собрания с целью пробуждения интереса у более широкой аудитории. В ноябре 1910 года Блейлер, Бинсвангер и Риклин читали свои работы перед Швейцарским обществом психиатров.
Ференци прочел свою работу «Внушение» перед Будапештским обществом врачей 12 февраля 1911 года, но отклик на эту работу был целиком отрицательный. В течение нескольких лет в Венгрии не было благоприятной почвы для психоанализа, но позднее там появился ряд превосходных аналитиков.
Психоанализ теперь широко обсуждался на различных медицинских встречах и конгрессах в Европе, но единственной работой в его защиту в этом году была моя собственная работа по психоаналитической теории внушения, зачитанная в августе на Международном конгрессе медицинской психологии и психотерапии в Брюсселе.
С другой стороны, в Соединенных Штатах эти новые идеи принимались уже более широко. Тот интерес, который пробудили лекции Фрейда и Юнга в Вустере, продолжал расти. Патнем опубликовал о них очень благоприятный отчет. В нем он сделал неудачное замечание по поводу возраста Фрейда, что довольно сильно задело его. Он писал мне:

   Вы молоды, и я всегда завидую Вашей неутомимой деятельности. Что касается меня, то фраза в очерке Патнема: «Он более не является молодым человеком» — ранила меня больше, чем все остальное мне понравилось.

Он слегка отомстил Патнему, когда вскоре переводил одну из его работ для «Zentralblatt», написав в подстрочном примечании, что Патнем «находится уже далеко за пределами своей юности».
Брилл, Патнем и я также начали писать статьи и читать лекции по психоанализу. Первый том переводов Брилла появился уже в 1909 году. Кроме работы в качестве переводчика Брилл начал доблестную борьбу, выступая с различными популярными лекциями и участвуя в дебатах. Наши сферы деятельности пересекались очень мало; он сосредоточился в основном на Нью-Йорке и действовал там с большим успехом, в то время как мое поле деятельности являлось более широким — Балтимор, Бостон, Чикаго, Детройт и Вашингтон. Ни один журнал не отказывался от наших работ, и в особенности редакторы «Журнала девиантной психологии» и «Американского психологического журнала» Мортон Принс и Стэнли Холл. Первый номер «Американского психологического журнала» за 1910 год содержал мое эссе о Гамлете; в следующем номере появились переводы лекций Фрейда и Юнга в Вустере, работа Ференци о сновидениях и обширный отчет, который я написал по теории сновидений Фрейда.
Время еще не пришло для создания чисто психоаналитического общества, поэтому я предложил Патнему организовать более широкую ассоциацию, где могли бы обсуждаться психоаналитические идеи. 2 мая 1910 года в отеле «Виллард» в Вашингтоне начала свое существование Американская психоаналитическая ассоциация. На этом собрании присутствовали сорок человек. Были выбраны следующие должностные лица: президент — Мортон Принс; секретарь — Дж. А.Уотерман (его личный ассистент в Бостоне). Совет: А.Дж. Аллен из Филадельфии, Август Хох из Нью-Йорка, Адольф Майер из Балтимора, Дж. Дж. Патнем и я. Были избраны пять почетных членов: Клапаред из Женевы, Юнг и Форель из Цюриха, Фрейд из Вены, Жане из Парижа. Меня выбрали почетным членом позднее. «Журнал девиантной психологии» стал официальным органом ассоциации.
Признаки заинтересованности начали появляться также в России. Н. Е. Осипов и некоторые другие коллеги занимались описанием и переводами работ Фрейда, Московская академия предложила приз за лучшее эссе по психоанализу. М. Вульф, который ранее обучался с Юлиусбургером в Берлине, был отстранен от занимаемого им поста в институте на основании его «фрейдистских взглядов». Тогда он переехал в Одессу, установил переписку с Фрейдом и Ференци. Хотя имена Осипова и Вульфа являются самыми известными для упоминания в связи с первыми днями психоанализа в России — и, как этому предстояло случиться, также его последними днями[117], — в этой области там работали также и другие люди. В 1909 году в Москве был основан специальный журнал «Психотерапия», в котором появилось огромное количество психоаналитических работ и обозрений.
Единственной новостью из Франции было письмо, полученное Фрейдом от Р. Моришо-Бошана примерно в конце этого года; в течение двух лет оттуда более не приходило никаких известий. В Италии первая работа по психоанализу была опубликована Баронсини уже в 1908 году. Примерно в это же время Модена из Анкона прислал Фрейду оттиск своей работы, о которой Фрейд очень высоко отзывался, а затем он же начал перевод «Трех очерков по теории сексуальности». Ассаджиоли из Флоренции прочел работу о сублимации перед Итальянским конгрессом по сексологии в ноябре 1910 года.
Интерес к психоанализу пробудился даже в Австралии. В 1909 году Фрейд сообщил, что получил из Сиднея письмо о том, что там образовалась небольшая группа, изучающая его работы. Доктор Дональд Фрейзер ранее основал небольшую группу и много раз читал лекции перед различными обществами по психоанализу. До получения медицинской квалификации в 1909 году он являлся священником пресвитерианской церкви, но ему пришлось отказаться от своего поста на основании его «фрейдистских взглядов» — первый, но далеко не последний случай такого рода преследований. Эта искра вскоре погасла, как предстояло вскоре погаснуть и той искре, которую я зажег в Канаде. Однако два года спустя доктор Эндрю Дейвидсон, секретарь Секции психологической медицины и неврологии, пригласил Фрейда, Юнга и Хэвлока Эллиса прочитать свои труды перед Австралийско-азиатским медицинским конгрессом в 1911 году. Они все послали свои труды, которые были там прочитаны.
В 1910 году Фрейд опубликовал «Пять лекций по психоанализу», которые он прочел в Вустере, работу, представленную на Нюрнбергском конгрессе, и несколько других небольших работ. Кроме того, были подготовлены три оригинальные публикации. Одна из них — «Противоположный смысл первоначальных слов (корней)» — открытие, которое доставило ему огромное удовольствие, подтверждая наблюдение, сделанное им за много лет до этого об одной загадочной черте бессознательного. Другой работой явилось первое из трех эссе по «Психологии любви». Но выдающимся литературным событием 1910 года стала его книга о Леонардо да Винчи[118], в которой он не только осветил внутреннюю сущность этого великого человека, но и проанализировал, как на становление его личности влияли события, происшедшие с ним в младенчестве.
Летом 1910 года Густав Малер, знаменитый композитор, испытывал серьезные проблемы в отношениях с женой, и доктор Непаллек, венский психоаналитик, родственник жены Малера, посоветовал ему проконсультироваться у Фрейда. Он телеграфировал из Тироля Фрейду, который во время отдыха находился на Балтийском побережье, прося его о встрече. Фрейд очень не любил прерывать свой отдых ради какой-либо профессиональной работы, но не мог отказать такому заслуживающему уважение человеку, как Малер. Однако на его телеграмму, назначавшую встречу, последовала телеграмма от Малера, в которой он отказывался от консультации. Вскоре от него пришла еще одна телеграмма, опять с просьбой о встрече. Малер страдал психозом сомнения, неврозом навязчивых состояний и повторял этот спектакль три раза. Наконец Фрейду пришлось сказать, что у Малера есть последний шанс его увидеть до конца августа, так как затем он собирается уехать на Сицилию. Итак, они встретились в отеле в Лейдене и затем четыре часа прогуливались по городу, проводя разновидность психоанализа. Хотя Малер ранее с этим не сталкивался, Фрейд сказал, что никогда не встречал кого-либо, кто так быстро понимал принцип психоанализа. На Малера глубокое впечатление произвело замечание Фрейда: «Я полагаю, что Вашу мать звали Марией. Я делаю это предположение из различных намеков в Вашем разговоре. Как так случилось, что Вы женились на женщине с другим именем, Альма, тогда как мать явно играла ведущую роль в Вашей жизни?» Тогда Малер сказал, что его жену зовут Альма Мария, но что он называет ее Марией! Она была дочерью знаменитого художника[119] Шиндлера, статуя которого стоит в городском парке в Вене; так что, по-видимому, фамилия мужа, напоминавшая ей об отце, также играла некоторую роль в ее жизни. Эта аналитическая беседа явно оказала свое действие, так как Малер восстановил свою потенцию, и его брак был счастливым до его смерти, которая, к сожалению, последовала через год.
В ходе беседы Малер внезапно сказал, что теперь он понимает, что мешало его музыке достичь вершины, поскольку в пассажи, рожденные его самыми глубокими эмоциями, всегда вторгались аккорды банальных мелодий. Его отец, явно жестокий человек, очень плохо обращался со своей женой, и, когда Малер был ребенком, между его родителями произошла одна особенно болезненная сцена. Для мальчика она была абсолютно невыносимой, и он бросился вон из дома. Однако в этот момент уличная шарманка вымучивала из себя популярную венскую мелодию «Ах, мой милый Августин». По мнению Малера, такое совпадение высокой трагедии и легкого развлечения с тех пор неразрешимо зафиксировалось в его мозгу, и первое настроение неизбежно приносило с собой сопутствующее ему второе.
В конце лета этого года Фрейд и Ференци совершили совместную поездку в Южную Италию. Сначала они поехали в Париж, затем во Флоренцию, Рим и Неаполь, а после по морю отправились на Сицилию, где оставались до 20 сентября.
Это время оказалось очень важным для их последующих отношений. Так как взаимосвязь между ними была наиболее важной из всех, которые Фрейду предстояло «выковать» в свои более поздние годы, необходимо кратко упомянуть о возникновении трудностей в их отношениях. Ференци был внутренне закрепощен, угрюм и являлся ненадежным товарищем в осуществлении ежедневных планов. Фрейд описал такое его отношение как «робкое восхищение и молчаливая оппозиция». Но за этими проявлениями скрывалось серьезное беспокойство в глубинах его личности. Как мне хорошо известно из многих доверительных бесед с ним, его мучило совершенно необычное и неутолимое стремление к отцовской любви. Это была доминирующая страсть его жизни, явившаяся косвенным источником тех неблагоприятных изменений, которые он ввел в свою психоаналитическую технику двадцать лет спустя, результатом чего стало его отстранение от Фрейда (хотя не Фрейда от него). Его требования полнейшей откровенности являлись безграничными. Между ним и Фрейдом не должно было оставаться никаких секретов и тайн. Естественно, он не мог открыто выразить нечто подобное, и поэтому с большей или меньшей надеждой ждал, когда Фрейд сделает первый шаг.

У Фрейда, однако, ничего подобного и в мыслях не было. Он просто очень радовался, когда во время отдыха мог дать своему уму передышку от всех утомительных проблем неврозов и глубоких психологических конфликтов, наслаждаясь моментом. Особенно в таком путешествии, как это, когда можно исследовать так много новых интересных и прекрасных достопримечательностей. Все, что ему требовалось, так это подходящий компаньон с вкусами, подобными его собственным.
После того как они вернулись домой, Ференци написал одно из своих длинных объяснительных писем, в котором выражал свой страх, что в результате его поведения Фрейд, возможно, больше не захочет с ним иметь ничего общего. Но Фрейд остался так же дружелюбен к нему, как и всегда, что показывает следующее письмо:

   Удивительно, насколько более ясно Вы можете выражать свои мысли в письме, чем в речи. Естественно, я очень много знал или даже большую часть того, о чем Вы пишете, и поэтому теперь мне приходится дать Вам лишь немного объяснений. Почему я не бранил Вас и, таким образом, не открыл путь к общему пониманию? Честно говоря, это была моя слабость. Я не являюсь психоаналитическим сверхчеловеком, которого Вы сконструировали в своем воображении, я также не преодолел контрперенос. Я могу обращаться с Вами подобным образом не более чем мог бы делать это с тремя моими сыновьями, так как слишком сильно их люблю, и мне было бы жаль так поступать с ними.
Вы не только заметили, но также поняли, что у меня больше нет какой-либо надобности полностью раскрывать свою личность, и правильно проследили эту черту вглубь до вызвавшей ее травматической причины. После случая с Флиссом, преодолением которого, как Вы недавно видели, я был занят, такая потребность была уничтожена. Часть гомосексуального катексиса была изъята и использована для увеличения моего собственного эго. Я имел успех там, где параноик терпит неудачу.
Кроме того, Вам следует знать, что я чувствовал себя не так хорошо и страдал от кишечных расстройств больше, чем мне хотелось бы признать. Я часто говорил себе, что любому, кто не является хозяином своего Конрада[120] не следует пускаться в путешествия. Именно в этом моменте должна была бы начаться наша откровенность, но Вы казались мне недостаточно стойким для того, чтобы не проявлять излишнюю озабоченность относительно моего состояния.
Что касается неприятности, которую Вы причинили мне, включая определенное пассивное сопротивление, то все это претерпит те же самые изменения, что и воспоминания о путешествиях в целом: они очищаются, все небольшие расстройства исчезают, а то, что было чудесного, остается для интеллектуального удовольствия.
То, что Вы предположили, будто у меня какие-то большие секреты, а также очень ими интересовались, было легко заметить, а также нетрудно понять, как детское желание. Так как я говорил Вам все, что касается научных вопросов, я скрывал очень немногое из своей внутренней жизни; случай с национальным даром[121], как мне кажется, явился достаточно нескромным. Мои сновидения в то время были заняты, как я намекал, целиком моей «историей» с Флиссом, что, вполне естественно, едва ли возбудило бы Вашу симпатию.
Так что когда Вы взглянете на эту историю более внимательно, то обнаружите, что у нас не так-то уж много поводов для разногласия, как Вам сперва показалось.
Мне более хотелось бы обратить Ваше внимание на настоящее…

Такие великодушие и такт, которые Фрейд постоянно проявлял по отношению к Ференци, и его огромная любовь к нему сохраняли эту ценную дружбу в течение долгого времени, пока, наконец, много лет спустя психическая целостность Ференци не начала разрушаться.
В 1911 году произошел болезненный разрыв с Адлером. Но продолжалась дружба с Юнгом, и установился еще более тесный контакт с Патнемом. Психоанализ приобретал как друзей, так и врагов в различных странах. Фрейд основал новый журнал «Imago», однако он очень немного написал в этом году.
С самим Фрейдом примерно в это же время случился любопытный эпизод, который вполне мог закончиться фатально. В течение месяца он страдал от постоянно возрастающего помутнения сознания с необычно сильными головными болями по вечерам. В конечном счете была обнаружена утечка газа между газовой трубой и резиновой отводной трубкой к лампе, так что каждый вечер в течение нескольких часов он дышал газом, поскольку дым от сигар мешал ему уловить запах. Через три дня после устранения утечки он чувствовал себя вполне хорошо.
В начале года Фрейд заявил, что оригинальность его работ, несомненно, утрачивается. Тем не менее всего за несколько месяцев до этого им был сделан один из самых оригинальных научных вкладов в психологию религии. Даже находясь на отдыхе, он вынужден был признать, что «целиком поглощен „Тотемом и табу…“».
Выдающимся событием этого года явился Веймарский конгресс, проходивший 21 и 22 сентября. На нем снова установилась дружеская атмосфера первого конгресса без какой-либо венской оппозиции. Фрейд заранее остановился у Юнга в его новом доме в Кюснахте, Патнем также заблаговременно приехал в Цюрих. Кроме него были американцы Т. Х. Эймс, А. Л. Брилл и Беатрис Хинкл. Всего присутствовали 55 человек, включая нескольких гостей.
Работы, зачитанные на конгрессе, были высокого ранга. Среди них несколько работ, ставших классическими для психоаналитической литературы, таких, как исследование Абрахама маниакально-депрессивного психоза, вклад Ференци в понимание гомосексуализма и работа Захса о взаимосвязи психоанализа и наук о духе. Отличная работа Ранка «Мотив обнаженности в поэзии и легендах» вызвала курьезный эпизод. В коротком отчете о конгрессе в одной местной газете мы прочитали, что «были зачитаны интересные работы по обнаженности и другим текущим темам». Именно этот случай отбил у нас охоту приглашать репортеров на последующие конгрессы.
Появление Патнема на конгрессе явно находилось в центре внимания. Европейцы знали о его благородной борьбе за идеи психоанализа в Америке и о том, сколь высоко ценил его Фрейд. Его поддержка до некоторой степени компенсировала Фрейду то, что его игнорировали в Вене. Его выдающаяся и скромная личность произвела на венцев глубокое впечатление. Он отвечал на это взаимностью. В ходе своих многочисленных бесед с Фрейдом он поздравил его с достойными последователями. Фрейд сухо ответил: «Они научились терпеть известную долю реальности». Патнем открыл конгресс своей работой «Значение философии для дальнейшего развития психоанализа» которая привела впоследствии к некоторой полемике в «Zentralblatt». Его энергичный призыв к введению философии — но только его собственной гегелевской ветви — в психоанализ не имел большого успеха. Большинство из нас не видело необходимости придерживаться какой-либо частной системы. Фрейд, конечно, очень вежливо вел себя в этом вопросе, но заметил мне впоследствии: «Философия Патнема напоминает мне декоративное украшение из хрусталя, все им восхищаются, но никто его не касается».
На следующий день Фрейд открыл собрание работой, которую он скромно назвал постскриптумом к описанию случая Шребера («Психоаналитические заметки об автобиографическом описании одного случая паранойи»). Эта работа имеет исторический интерес, поскольку он, впервые рассматривая вопрос зарождения мифотворческих тенденций человечества, упомянул о тотемизме и высказал мысль о том, что бессознательное содержит не только инфантильный материал, но также наследие примитивного человека.
Фрейд и Юнг все еще находились в наилучших отношениях. Я вспоминаю, как однажды кто-то осмелился сказать, что шутки Юнга довольно грубые, Фрейд в ответ на это резко возразил: «Это здоровая грубость».
Находясь в Веймаре, Захс и я воспользовались возможностью зайти к сестре и биографу Ницше, фрау Элизабет Фёрстер-Ницше. Захс рассказал ей о конгрессе и отметил сходство между некоторыми идеями Фрейда и ее знаменитого брата[122].
В своем деловом отчете конгрессу Юнг сообщил нам, что в Международном объединении состоят теперь 106 членов. Признаки развития психоанализа появились в этом году в четырех новых европейских странах. Приходили отчеты о психоаналитической деятельности во Франции, Швеции, Польше и Голландии.
В Америке происходило очень многое. Еще ранее Фрейд побудил меня начать работу американской ветви Международного объединения, поэтому я обсуждал этот вопрос с Бриллом и Патнемом. Последний согласился стать президентом, если я буду секретарем. В мои планы входило объединить в новое общество всех аналитиков Америки и чтобы все местные общества, сформированные позднее, становились ветвями основной ассоциации. Потребовалось, однако, более двадцати лет, прежде чем этот план был наконец принят, так как Брилл хотел, чтобы создаваемая им организация в Нью-Йорке сама по себе являлась прямой ветвью Международного объединения. Поскольку ему не нравилась мысль, что «его» общество каким-либо образом станет подчиняться «моему», мы вполне дружески согласились разделиться. 12 февраля 1911 года он основал в Нью-Йорке общество из двадцати членов, и оно сразу же легализовалось в законах штата. Он стал президентом, Б. Онуф — вице-президентом, Х. В. Фринк — секретарем. К. П. Оберндорф был последним из оставшихся в живых уставных членов этой организации, кто продолжил связь с психоанализом.
Затем я послал несколько циркулярных писем аналитикам, находящимся вне Нью-Йорка, и первое собрание Американской психоаналитической ассоциации состоялось в Балтиморе 9 мая 1911 года. На нем присутствовали восемь человек: Тригант Барроу, Дж. Т. Мак-Карди, Адольф Майер, Дж. А. Тэйнихилл из Балтимора, Ральф Хэмилл из Чикаго, Дж. Дж. Патнем из Бостона, Дж. А. Янг из Омахи и я, тогда живущий в Торонто. Таково было скромное начало столь могучей теперь организации! На нашей второй встрече в следующем году присутствовали уже 24 члена и большое количество ожидающих решения о приеме в общество. Оба общества были официально признаны Веймарским конгрессом в сентябре 1911 года.

Из Англии, как и раньше, поступало мало сведений. В начале этого года Фрейд был избран почетным членом Общества психических исследований[123]. В следующем году он послал туда очень краткую работу в журнал по медицинской психологии. Когда я объявил ему о своем намерении вернуться в Англию из Канады, он написал: «Вы уже, как мы видим, завоевали Америку в течение каких-то двух лет, но я никоим образом не уверен, как пойдут там дела, когда Вы будете далеко. Но я рад, что Вы возвращаетесь в Англию, так как ожидаю, что сделаете то же самое для своей родины, которая, между прочим, теперь гораздо лучше подготовлена к этому. Мне не менее трех раз пришлось отказать в предложениях о переводе „Толкования сновидений“ англичанам, ожидая скорого выхода перевода Брилла. Мне пришлось отвечать на письма из городов типа Брэдфорда, и один из врачей, Ослер[124], на самом деле прислал мне пациента, который все еще находится на попечении Федерна. Так что Ваша задача может оказаться менее трудной, чем кажется». Кроме того, «Мозг», знаменитый журнал по неврологии, посвятил особый номер теме истерии, в нем появилось мастерское эссе по фрейдовской концепции истерии Бернарда Харта, содержащее 281 ссылку на психоаналитическую литературу. Затем М. Д. Эдер читал свою работу перед неврологической секцией Британской медицинской ассоциации 28 июля 1911 года. Это был первый отчет по психоанализу, опубликованный в Англии. На чтении Эдера присутствовали восемь человек, но они покинули комнату, когда он перешел к сексуальной этиологии.
Весной 1911 года Фрейд решил в союзе с Ранком и Захсом организовать новый журнал, который будет посвящен немедицинскому применению психоанализа, — этот аспект работы особенно привлекал Фрейда. Причиной этого стало его глубокое увлечение изучением религии, и вскоре суждено было появиться его эссе по тотемизму. Он сказал мне, что новый журнал будет называться «Eros-Psyche». Это название, как я слышал позднее, было предложено Штекелем. Впоследствии оно было заменено предложенным Захсом названием «Imago», по одноименному известному роману Шпиттелера. Фрейд встретился с большими трудностями в поисках издателя. Наконец он убедил своего друга Геллера взяться за это дело, и оно имело полнейший успех. Первый номер журнала появился в январе 1912 года.
Расставание с Адлером произошло в 1911 году. К концу 1912 года Фрейд был вынужден расстаться также и со Штекелем. В этом же году начали охлаждаться личные отношения между Фрейдом и Юнгом, но предстояли еще два болезненных года, прежде чем произошел разрыв.
В те дни, когда приготовления к конгрессу являлись относительно простыми, их намеревались проводить ежегодно. Причиной того, что конгресса не было в 1912 году, стало намерение Юнга прочесть курс лекций в Нью-Йорке в конце лета, а проводить конгресс без президента казалось немыслимым. Это, кстати, говорит и о мере личного значения Юнга в то время.
Смит Эли Джелифф убедил иезуитский колледж Фордхамского университета пригласить Юнга прочитать курс из восьми лекций в сентябре. Я отверг аналогичное предложение, поскольку, на мой взгляд, это место являлось неподходящим для обсуждения психоанализа. Фрейд явно испытывал сомнения относительно уместности поездки Юнга в это время в Нью-Йорк. На деле эта поездка оказалась поворотным пунктом в отношениях между Фрейдом и Юнгом.
Фрейд считал 1912 год одним из своих самых продуктивных из-за того, что он работал над своим великим произведением «Тотем и табу». «Imago» начал свою деятельность в январе, и к концу этого года Фрейд основал еще одно периодическое издание — «Zeitschrift». В целом это был беспокойный и несчастливый год. Кроме того, ему очень нездоровилось. Возможно, все эти события скрытым образом взаимосвязаны.
Посылая Абрахаму новогоднее поздравление, Фрейд писал: «У меня нет каких-либо больших ожиданий. Впереди тяжелые времена. Только следующее поколение пожнет награду признания. Но у нас была несравненная радость первого постижения».
В начале этого года он узнал от Юнга, что в цюрихских газетах поднялась большая шумиха, психоанализ подвергся злым нападкам. Священника Пфистера вызвали для отчета перед вышестоящими начальниками, и казалось, что его могут отлучить от церкви. К счастью, этого не случилось. Риклин сказал Фрейду, что эта кампания катастрофически повлияла на их частную практику, даже на практику Юнга, и умолял его прислать им несколько пациентов. Фрейд всегда считал, что брань в газетах явилась одной из причин тех изменений в отношениях, которые в скором времени возникли среди его швейцарских приверженцев. Швейцарцам всегда было трудно выделяться на фоне своих соотечественников.
Когда Фрейд возвратился из поездки в Рим летом 1912 года, его ожидало много работы. Список его пациентов был очень длинным. Аудитория на лекциях возросла до 50–60 человек. Осложнения со Штекелем достигли своего пика в ноябре.
Уныние Фрейда в это время по поводу отношений со Штекелем и Юнгом не означало, что он всегда пребывал в дурном расположении духа. Так, в октябре он писал: «Я нахожусь в превосходном настроении и завидую тому, что Вы увидите, но особенно тому, что ожидает Вас в Риме». Пару недель спустя он восторженно приветствовал «Статьи по психоанализу» — первую книгу по психоанализу на английском. То, что я посвятил эту книгу ему, было абсолютно естественно. Однако он не только послал мне телеграмму со словами благодарности, но также написал (на английском) следующее: «Меня так глубоко тронуло Ваше последнее письмо, в котором сообщалось о посвящении мне книги, что я решил не дожидаться выхода ее в свет, а ответить Вам письмом с выражением гордости и дружбы». В это время в его жизни было немного светлых моментов, и, несомненно, потеря его бывших коллег тем сильнее заставила его ценить контакт с оставшимися.
В 1912 году Фрейд опубликовал несколько небольших работ, но две основные темы занимали его более всего: изложение техники психоанализа и психология религии. Я улавливаю связь между этими явно в корне отличающимися темами. Обе они имели отношение к возрастающему разладу со швейцарской школой. Фрейд считал, что многое в этом разладе, а также в разладе с Адлером и Штекелем произошло из-за несовершенного знания техники психоанализа и что поэтому на нем лежит обязанность продемонстрировать эту технику более полно, чем он когда-либо ранее делал. Оживление его интереса к религии было в значительной степени связано с обширным экскурсом Юнга в мифологию и мистицизм. Из своих исследований они вывели противоположные заключения: Фрейд более чем когда-либо ранее уверился в правоте своих взглядов на значение импульсов инцеста и эдипова комплекса, тогда как Юнг все более и более склонялся к тому, чтобы рассматривать эти явления не в их буквальном смысле, которым они на первый взгляд обладали, а как символизирующие более эзотерические наклонности в разуме.
Основным событием в жизни Фрейда в течение 1913 года стал его окончательный разрыв с Юнгом, который произошел на Мюнхенском конгрессе в сентябре. Больше два эти человека никогда не встретились, хотя некоторые формальные отношения между ними продолжались до начала следующего года. В целом этот год оказался очень тревожным, и Фрейд мягко сказал об этом, когда писал мне в октябре: «Я с трудом могу вспомнить время, в котором было бы столь же много мелочных раздоров и неприятностей, как в этом году. Это как ливень в плохую погоду, приходится ожидать, кто окажется крепче, мы или злые гении этого времени». В этом же месяце он писал о себе Пфистеру как о «жизнерадостном пессимисте».
В середине января мы узнали, что в Бостоне разразился скандал. Полиция этого города, несомненно с чьего-то подстрекательства, угрожала преследованием Мортону Принсу в судебном порядке за те «непристойности», которые он публикует в своем «Журнале девиантной психологии». Так что его пристрастие к психоанализу обошлось ему дорого, и можно в некоторой степени оправдать его опасения, которые Фрейд неправильно приписывал его «пуританской щепетильности». Но Принс, который незадолго до этого был мэром Бостона, знал, как выдержать такой шторм без того, чтобы появиться в суде. 14 января произошло еще одно волнующее событие в семье Фрейда — бракосочетание второй его дочери, Софии, с Максом Хальберштадтом из Гамбурга, который был столь же желанным зятем для родителей, как и муж первой дочери.
Первую половину этого года Фрейд оказался целиком занят работой над книгой «Тотем и табу». Эта важная работа была написана в один из тех годов, с которыми Фрейд связывал высшие периоды своей творческой деятельности, и он сам одно время считал ее лучшей из всего, что он когда-либо написал.
В течение предшествующих двух лет Юнг глубоко изучал мифологию и сравнительную религию, и они с Фрейдом часто беседовали об этом. Фрейд начинал выражать сожаление по поводу направления исследований Юнга. Юнг делал довольно сомнительные выводы из этой отдаленной области и переносил их на клинические явления, в то время как метод Фрейда заключался в том, чтобы убедиться, насколько далеко предполагаемые заключения, выводимые из его непосредственного аналитического опыта, могут пролить свет на более отдаленные проблемы ранней истории человечества. Что касается описанного ранее случая «маленького Ганса» с его боязнью лошадей, то Фрейд осознавал важность животных в бессознательном и то тотемистическое равенство, которое существовало между ними и мыслью об отце. Абрахам и Ференци также сообщали о подобных случаях, даже когда невротический тотем являлся неодушевленным предметом, таким, как дерево. Затем в 1910 году появился четырехтомный труд Фрэзера «Тотемизм и экзогамия», который дал Фрейду много пищи для размышлений.
Возвратившись в Вену с Веймарского конгресса в сентябре 1911 года, Фрейд сразу же с головой ушел в тот обширный материал, которым ему предстояло в совершенстве овладеть, прежде чем он мог изложить свои мысли относительно сходств между примитивными верованиями и обычаями и бессознательными фантазиями его невротических пациентов. У него явно начинался один из его великих продуктивных периодов.
Несколько недель спустя он облегчил свою душу следующими словами: «Работа над „Тотемом“ — противное занятие. Я читаю толстые книги, которые меня в действительности не интересуют, так как я уже знаю результаты, мой инстинкт говорит мне это. Но этим результатам приходится расползаться по всему материалу на эту тему. В этом процессе мое понимание затемняется, встречаются многие вещи, которые не годятся, и, несмотря на это, их нельзя форсировать. Каждый вечер у меня не хватает времени, и так далее. При всем этом у меня такое чувство, как если бы я намеревался начать всего лишь небольшую любовную связь, а затем обнаружил, что в свое время мне придется жениться вновь».
Следующие два месяца дают нам сведения, представляющие особый интерес для историка, изучающего настроения и личность Фрейда. Все шло гладко во время самого написания книги. «Я пишу в настоящее время „Тотем“ с таким чувством, что это моя самая ценная, самая лучшая, возможно, моя последняя хорошая работа. Внутренняя уверенность говорит мне, что я прав. К сожалению, у меня очень мало времени для этой работы, так что мне постоянно приходится снова и снова заставлять себя работать, а это портит стиль». Несколько дней спустя: «Я работаю над последней частью „Тотема“, который появляется в должный момент, чтобы бездонно углубить разрыв[125]…Я никогда не писал чего-либо с таким большим убеждением со времени написания книги „Толкование сновидений“, поэтому я могу предсказать судьбу этого эссе». Как оказалось, прием этой книги не очень отличался от приема книги «Толкование сновидений». Он сказал Абрахаму, что это эссе появится до Мюнхенского конгресса и «послужит резкому разделению между нами и всей арийской религиозностью. Ибо таким будет результат этой работы». В этот же самый день, 13 мая 1913 года, после окончания работы, он написал также Ференци: «Со времени написания „Толкования сновидений“ я не работал над чем-либо с такой уверенностью и подъемом. Прием этой книги будет таким же: шторм негодования, за исключением немногих близких людей. В нашем споре с Цюрихом эта работа появляется вовремя для того, чтобы разделить нас, как это делает кислота с солью».

Однако две недели спустя тон у него абсолютно меняется. Как это часто случается после великого достижения, подъем уступил место сомнению и опасению. При этом изменении смягчилось также драчливое настроение Фрейда: «Юнг просто сумасшедший; но я в действительности не хочу раскола; я предпочел бы оставить этот вопрос на его усмотрение. Возможно, „Тотем“ ускорит этот разрыв против моей воли».
Мы с Ференци вместе читали пробные оттиски книги в Будапеште и написали Фрейду письмо, в котором дали высокую оценку этой работе. Мы предположили, что в своем воображении он пережил все события, описанные им в книге, и что его подъем представлял собой возбуждение, возникающее при убийстве и поедании отца, а его сомнения являлись лишь реакцией на это переживание. Когда я увидел его несколько дней спустя во время посещения Вены и спросил, почему человек, написавший «Толкование сновидений», испытывает теперь такие сомнения, он мудро ответил: «Тогда я описывал желание убийства собственного отца, а теперь я описывал действительное убийство; в конце концов, это большой шаг — перейти от желания к делу».
Первая часть книги «Тотем и табу», «Страх инцеста», описывает чрезвычайно разветвленные меры предосторожности, которые применяют примитивные племена для того, чтобы избежать малейшей возможности инцеста или даже какого-либо действия, которое может отдаленно походить на инцест. Явно видно, что они намного более чувствительны к этому вопросу, чем цивилизованные люди, и нарушение табу часто наказывается немедленной смертью. Фрейд сделал из этого вывод, что соответствующее искушение должно быть у них сильнее, так что они не могут полагаться, как это делаем мы, на глубоко организованные вытеснения. В этом отношении их можно сравнить с невротиками, создающими сложные фобии и другие симптомы, которые служат той же цели, что и примитивные табу.
Вторая часть этой книги, «Табу и амбивалентность чувств», значительно больше первой. Фрейд рассматривает здесь обширную область табу и их почти бесконечное разнообразие. Для верующего табу не требует какой-либо причины или объяснения, кроме него самого. Табу является автономным, и фатальные последствия нарушения табу также спонтанны. Аналогом табу в наше время является совесть, которую Фрейд определил как наиболее известную часть себя.
Человек или вещь, которые являются табу, наделяются громадными возможностями как хорошего, так и плохого действия. Любой, кто коснется табу, даже случайно, приобретает признаки запретного: например, человек, съевший кусочек пищи, выброшенный правителем, даже если он не знал, от кого он ему достался. Месяцы сложных процедур, в основном состоящие из различных лишений, могут, однако, очистить этого человека. Основным запрещением в табу является контакт, и Фрейд сравнивает это с delire de toucher[126] больных навязчивостью, которые сходным образом страшатся, что за этим последует какое-то страшное несчастье.
Фрейд провел тесную параллель между тем, что может быть названо симптоматологией примитивных табу, и симптоматологией больных навязчивостью. В обоих случаях наблюдается: 1) полное отсутствие сознательной мотивированности; 2) императивность, возникающая вследствие внутреннего принуждения; 3) способность к смещению и опасность заражения других людей; 4) обращение к церемониалу, предназначенному для уничтожения ужасного бедствия. Так как последний состоит из лишений, Фрейд сделал вывод, что сами табу первоначально означали отказ от чего-то, к чему испытывался искус, но что по какой-то важной причине стало запретным. Когда человек нарушает табу, он сам становится табу, иначе он возбудит запретные желания в своих ближних. Однако Фрейд указал на важное отличие между теми бессознательными импульсами, которые вытеснены в этих двух направлениях: при неврозах эти бессознательные импульсы являются типично сексуальными по природе; что касается примитивных табу, то здесь бессознательные импульсы имеют отношение к различным антисоциальным импульсам, в основном к агрессии и убийству. «Неврозы, с одной стороны, показывают резкое и глубокое сходство с великими социальными произведениями искусства, религии и философии, а с другой стороны, они производят впечатление искажения последних. С некоторой смелостью можно утверждать, что истерия представляет собой карикатуру на произведение искусства, невроз навязчивости — карикатуру на религию, паранойяльный бред — карикатурное искажение философской системы».
Третья часть — «Анимизм, магия и всемогущество мыслей». Фрэзер описал процесс магии, говоря, что при ней «люди ошибаются, принимая ряд своих идей за ряд явлений природы, и воображают, что власть, которая у них имеется или, как им кажется, у них имеется над своими мыслями, позволяет им чувствовать и проявлять соответствующую власть над вещами». Фрейд, однако, хотел проникнуть глубже такого статического описания, принадлежавшего ассоциативной психологии XIX столетия, и узнать кое-что о действующих здесь динамических факторах. Основу магии он видел в преувеличенной вере человека во всемогущество своих мыслей или, более точно, своих желаний, и установил связь между таким примитивным отношением и верой во «всемогущество мыслей», которую можно обнаружить как в душевной жизни маленьких детей, так и в невротических фантазиях.
Четвертая часть, которая называется «Инфантильное возвращение тотема», намного важнее всех остальных. К ней вели все предыдущие части книги.
По всей вероятности, тотемами были первоначально животные, хотя позднее такая функция могла быть перенесена также на растения. Тому клану, который полагал свое происхождение от какого-либо вида животного по женской линии наследования, строго запрещалось убивать это животное. О нем надо было заботиться, а оно, в свою очередь, будет защищать клан. Мак-Клеллан, который первый описал такую примитивную религию в 1865 году, считал, что она была связана с экзогамией, практикой, которая запрещала любое половое общение между членами одного и того же клана, то есть для тех, кто делил один и тот же тотем и тотемистическое имя.
Затем Фрейд обсуждал многочисленные объяснения тотемизма, предложенные ранее, большинство из которых были явно усложненными. Его преимуществом было то, что он был знаком с отношением маленьких детей к животным, с их способностью отождествления себя с этими животными и с той быстротой, с которой они выбирали какой-то определенный вид животных, чтобы потом чрезмерно их бояться. Психоанализ постоянно обнаруживал, что животное, которого боялся ребенок, являлось бессознательным символом отца, которого ребенок одновременно любил и ненавидел. Тотемистический «прародитель» кланов примитивных людей должен был иметь то же значение, и с этой точки зрения различные черты табу, такие, как амбивалентность чувств и т. д., легко понимаются.
Что касается экзогамии, которая является не чем иным, как сложной страховкой против возможности инцеста, Фрэзер привел крайне веские причины для предположения о том, что у первобытных людей инцест вызывал особенно сильное искушение, намного более сильное, чем у цивилизованных людей. Конечно, он ничего не знал о важном значении инцеста для маленьких детей. Поэтому Фрейду было нетрудно понять связь между тотемизмом и экзогамией. Они просто представляли собой две половины знакомого эдипова комплекса, любовь к матери и желание смерти сопернику-отцу.
Затем следует тонкий вопрос об историческом начале этих великих первобытных установлений, из которых, по-видимому, произошли все позднейшие религии путем переработки и изменения. Здесь Фрейду помогла гипотеза Дарвина о том, что на ранней стадии развития человечество, должно быть, походило на высших обезьян, живя небольшими ордами, состоящими из одного могучего мужчины и нескольких женщин. Аткинсон понял, что подобное состояние вещей неминуемо приводит, как это бывает среди столь многих крупных животных, к тому, что владеющий женщинами мужчина будет запрещать инцест среди своих более молодых соперников. Собственно вкладом Фрейда в этот момент явилось его предположение, что подрастающие сыновья периодически соединялись, убивали и съедали своего отца. Это поднимает вопрос о судьбе «братского клана», который остается после убийства отца. Фрейд постулировал амбивалентные чувства по отношению к мертвому отцу, вызываемые также теми проблемами, которые возникают в результате ссор и соперничества между братьями. А это приводит к раскаянию и позднему послушанию воле отца в вопросе доступа к его женщинам, то есть к барьеру против инцеста.
В этом месте Фрейд опирался на работы Робертсона Смита о жертве и тотемистических пиршествах, в которых тотем церемониально убивается и съедается, таким образом повторяя первоначальное действие. Вслед за этим сначала следует оплакивание, а затем торжествующая радость и дикие оргии. Таким образом поддерживается общность клана как среди его членов, так и с их предком, чьи свойства они только что в себя впитали.
Тысячи лет спустя тотем становится богом, и начинается сложная история различных религий. Фрейд не проводил эту тему далее в этом направлении, но предложил несколько интересных размышлений относительно древнейшей формы греческой трагедии, где герой, несмотря на предостережения хора, следует по запретной тропе и встречает заслуженное возмездие. Фрейд предположил, что это является инверсией — которую он назвал лицемерной — первоначального смысла, где братья, представленные здесь хором, были согрешившими, а герой просто являлся их жертвой.
В конце этой части есть выдающееся высказывание Фрейда о том, что «в эдиповом комплексе совпадает начало религии, морали, социальной жизни и искусства». Затем, наконец, он обсуждает вопрос о том, не может ли постулированное им социальное развитие также объясняться реакциями вины из-за одних только враждебных желаний, которые, как известно, обычно имеют место в индивидуальном развитии. Он сам дорогой ценой усвоил этот урок на личном опыте много лет тому назад. С другой стороны, есть также веские причины считать, что у младенца, до развития сдерживающих сил и чувства реальности, желание равнозначно действию; нет никакой промежуточной паузы для обдумывания. Фрейд считал, что, вероятно, то же самое должно быть справедливо и для первобытного человека, которого мало что сдерживало. Итак, он заключил: «Вначале было дело».

 Фрейд оказался прав в своем предсказании, что эту книгу плохо примут. Вне аналитических кругов ее встретили с полнейшим неверием, как еще одну личную фантазию Фрейда.
В первую неделю августа между Жане и мной на Международном медицинском конгрессе возникла словесная полемика, которая положила конец его притязаниям на приоритет в основании психоанализа, который затем якобы был испорчен Фрейдом. А вот как на это откликнулся Фрейд:

   Мариенбад
10 августа 1913 года
Мой дорогой Джонс,
Яне могу передать, как глубоко я Вам благодарен за отчет о конгрессе и за Вашу победу над Жане в глазах Ваших соотечественников. Интерес к психоанализу и к Вам лично в Англии идентичен, и теперь, я надеюсь, Вы станете «schmieden das Eisen solange er warm ist»[127].
Мы хотим «честной игры», и, вероятно, она может пойти в Англии лучше, чем где-либо еще.
Брилл не приедет. Он пишет, что его присутствие в этом году нужно его семье, жене и дочери. Он получил назначение на должность заведующего психиатрической клиникой в Колумбийском университете, так что, наконец, он обосновался и стал независимым.
Я переезжаю из Мариенбада в Сан-Мартино-ди-Кастроцца, отель «Альпы». Здесь мы провели скверное время, было слишком холодно и сыро. Я едва могу писать из-за ревматизма в правой руке. Возможно, нам предстоит теперь еще больший мороз в горах.
Продолжайте посылать мне свои хорошие новости в течение этих четырех недель. Вы заставляете меня ощущать себя сильным и полным надежд.
Искренне Ваш Фрейд.

Сан-Мартино-ди-Кастроцца, куда Фрейд добрался 1 августа, расположен в самом сердце Доломитовых Альп. Ференци присоединился к семье Фрейда 15 августа, Абрахам также провел там несколько дней и поехал вместе с Фрейдом на Мюнхенский конгресс.
Этим летом мы с Ференци много говорили с Фрейдом на тему о том, как лучше справиться с ситуацией, которую создал Юнг, отказавшись от фундаментальных принципов психоанализа. Между Юнгом и Фрейдом больше не существовало каких-либо дружеских чувств с обеих сторон, но этот вопрос являлся намного более важным, чем личные взаимоотношения. Фрейд все время придерживался оптимистического взгляда относительно возможности сохранения, по крайней мере, формального сотрудничества, и как он, так и Юнг хотели избежать чего-либо, что могло быть названо ссорой. Так мы приближались к конгрессу, который должен был начаться 7 сентября, в таком настроении и с надеждой, что на нем не произойдет открытого разрыва.
Фрейд очень не хотел зачитывать одну из своих работ на конгрессе, и потребовалась убедительность Абрахама, чтобы побудить его это сделать. Этой работой была статья «Предрасположенность к неврозу навязчивых состояний», в которой шла речь о садистско-анальной организации как очередной прегенитальной фазе в развитии либидо.
Моя работа была единственной, которая непосредственно критиковала последние взгляды Юнга, поэтому я заранее представил ее на рассмотрение Фрейду. Делая это, я писал: «Я не удовлетворен теми частями этой работы, которые непосредственно относятся к Юнгу. Когда я скажу, что не могу понять, почему он продолжает анализировать фантазии, которые являются чисто вторичными по своей природе и не причинными, он легко может возразить: потому что либидо и энергия, необходимые для выполнения этой задачи, осели в данном месте, и их необходимо освободить посредством анализа. Это нелегко опровергнуть, не переступив терапевтические границы и не затрагивая других частей его теории». Вот его ответ.

   29 августа 1913 г.
Мой дорогой Джонс,
Ваша работа превосходна, беспощадно ясная, умная и справедливая. Я чувствую некоторое сопротивление тому, чтобы писать Вам на английском после прочтения Вашего немецкого. Вам также следует выучить готические буквы.
Вы правы, говоря, что есть некоторые недостатки в Ваших замечаниях по одному важному пункту, направленных против Юнга. Вы можете добавить, что здесь есть особая заинтересованность в воздержании отрешений в случаях неврозов навязчивости, где пациент надеется восстановить свою деятельность с помощью указаний, даваемых извне, которую до этого он выполнял посредством указаний, идущих изнутри. Что касается важности бессознательных фантазий, я не вижу какой-либо причины, почему мы должны подчиняться произвольному суждению Юнга вместо необходимого суждения самого пациента. Если последний ценит эти психические выработки как свои самые дорогие секреты (плоды его дневных грез), нам приходится признавать такую его позицию, и мы должны придавать им крайне важную роль в лечении. Оставьте в стороне вопрос, является ли их важность этиологической: это не имеет к данному вопросу непосредственного отношения и является скорее вопросом прагматическим.
Ваши замечания о высокой оценке психоанализа, которым наслаждаются, глядя на него издалека, в Англии, заставили меня смеяться от всего сердца; Вы абсолютно правы[128].
Через несколько дней я буду иметь удовольствие разговаривать с Вами на более обширные темы.
Я получил хорошую работу по психоанализу от некоего Бекера из Милуоки. Самые первые работы вновь прибывающих всегда кажутся очень хорошими, теперь подождем и посмотрим, что сможет написать этот человек пару лет спустя.
До свидания, Ваш Фрейд

На конгрессе присутствовали 87 человек. Научный уровень являлся посредственным, хотя были прочитаны две интересные работы Абрахама и Ференци. Одна из работ швейцарцев, содержащая много статистики, оказалась настолько скучной, что Фрейд заметил мне: «Психоанализ подвергался всевозможной критике, но сейчас впервые его можно назвать скучным». Юнг проводил собрания таким образом, что чувствовалась необходимость выразить некоторый протест против этого. Когда кандидатура Юнга была выдвинута для переизбрания в президенты, Абрахам предложил тем, кто против этого, воздержаться от голосования. Таким образом, его выбрали во второй раз 52 голосами против 22. Он подошел ко мне позже, заметив, что я был несогласен с его избранием, и с сердитым видом сказал: «Я думал, что ты христианин» (то есть нееврей). Это прозвучало как не относящееся к делу замечание, но, по-видимому, оно имело некоторый смысл.
Фрейд до некоторой степени тревожился, какую позицию займет Патнем относительно его разногласий с Юнгом. Я отослал Фрейду длинное письмо, которое только что получил от Патнема, и вот его комментарий.

   Письмо Патнема оказалось очень веселым. Все же я опасаюсь, что если он отдаляется от Юнга по причине его мистицизма и отрицания инцеста, он, с другой стороны, отдалится от нас по причине защиты нами сексуальной свободы. Его поставленный по зрелом размышлении, написанный карандашом вопрос наводит на эти мысли. Хотел бы я знать, как Вы на него ответите. Я надеюсь, Вы не станете отрицать, что наши симпатии находятся на стороне индивидуальной свободы, а также что мы не видим ничего хорошего в американском целомудрии. Но Вы можете напомнить ему, что совет не играет никакой видной роли в нашем способе лечения и что мы рады позволить каждому человеку самому решать деликатные вопросы своей совести и своей личной ответственности.

Хорошо известно, что Патнем оставался лояльным и убежденным приверженцем идей Фрейда до конца своей жизни, так что опасения Фрейда оказались излишними.
В это время были основаны и приняты как общества-филиалы Международного объединения еще две группы. Первая — в Будапеште 19 мая 1913 года со следующими официальными должностями: Ференци — президент; Холлбс — вице-президент; Радо — секретарь; Леви — казначей. Я присутствовал на втором собрании этого общества, когда Ференци сообщил мне в своей обычной остроумной манере, что остающийся член общества, Игнотус, выполняет функцию публики.
Второе общество было основано в Лондоне 30 октября 1913 года. Я стал президентом, Дуглас Брайен — вице-президентом, М. Д. Эдер — секретарем. Всего было девять членов, из которых, однако, лишь четверо когда-либо практиковали психоанализ, — Брайен, Эдер, Форсайт и я. Бернардт Харт присоединился к нам неделей позже, но Уильям Макдугал и Хэвлок Эллис отказались вступить в наше общество.
Непосредственно после окончания конгресса Фрейд поехал в Рим в сопровождении свояченицы, Минны Бернайс. Он провел там «роскошные дни», с 10 по 27 сентября, посещая свои прежние любимые места и открывая новые, особенно «роскошную Tombe Latine, которую я до сей поры пропускал». Как всегда, он немедленно снова обрел хорошее настроение и восстановил здоровье. Так как Минна не выдерживала продолжительных экскурсий, Фрейд мог больше времени отдавать своей работе и многое завершить. Кроме правки длинного эссе «Наука», он написал введение к книге «Тотем и табу», переписал и расширил работу, которую прочел в Мюнхене, и, самое главное, подготовил законченный черновик большой работы «Нарциссизм» Находясь в Риме, он получил письмо от Мёдера, который уверял Фрейда в своем глубоком почитании, но добавлял, намекая на свои изменившиеся взгляды: «Я нахожусь здесь подобно Лютеру; я не могу поступить иначе»[129]. Фрейд сухо заметил: «Это подходящее замечание для того, кто идет на риск, но оно едва ли подходит для того, кто отстраняется от риска».
Во время рождественских праздников Фрейд навестил свою дочь Софию в Гамбурге. Он оставил Вену вечером 24 декабря, а возвратился утром 29-го. На пути туда он прервал свою поездку на несколько часов, остановившись в Берлине, чтобы навестить Абрахама, Эйтингона и свою сестру Марию. В это время проводилось много консультаций, как в личных беседах, так и по переписке, между членами комитета по поводу создавшегося положения со Швейцарией, и Фрейд был целиком занят своей полемической работой «Обистории психоаналитического движения» которую он как раз составлял в это время.
Расхождение во взглядах с Юнгом завершилось в 1914 году отказом последнего от редактирования «Jahrbuch» от поста президента Международного объединения и, наконец, от своего членства в этой организации. Мы все согласились, что Абрахам будет временно исполнять обязанности президента и подготовит проведение следующего конгресса. Вначале намеревались провести этот конгресс в Дрездене 4 сентября, позднее эта дата была изменена на 20 сентября, но к этому времени на большей части Европы шла война. Практически все швейцарцы присоединились к Юнгу, и Абрахам сомневался даже относительно благих намерений Пфистера. Фрейд мог лишь сказать: «Это послужит мне предостережением против несогласия с Вашим суждением о людях»[130]. Но в данном случае ошибся Абрахам, ибо Пфистер остался преданным сторонником Фрейда.

В начале этого года дочь Фрейда, живущая в Гамбурге, подарила ему первого внука, первого из шести, которых Фрейду предстояло иметь. Этот внук теперь психоаналитик.
В феврале этого года Фрейд был удивлен полученным из Голландии официальным выступлением ректора по случаю 39-й годовщины основания Лейденского университета. Это выступление касалось теории сновидений Фрейда, в поддержку которой выступал автор, профессор психиатрии Г.Елгерсма. «После 14 лет со времени написания это первое признание университетом моей работы о сновидениях». Затем последовало вежливое письмо, приглашающее Фрейда читать в эту осень лекции в данном университете. Фрейд был взволнован и писал: «Подумать только. Должностной психиатр, ректор университета, проглатывает психоанализ с рогами и копытами. Какие сюрпризы нам еще преподнесут!»
В мае дела шли не столь хорошо. Желудок так сильно мучил его, что Фрейду пришлось пройти специальное обследование, чтобы исключить подозрение на рак. Эта проверка была выполнена врачом Вальтером Цвейгом, доцентом по кишечным расстройствам. Фрейд заметил: «Он так сердечно поздравлял меня, что я сделал вывод, что он несомненно ожидал обнаружить рак…»
В этот же месяц пришли печальные новости из Америки. Стэнли Холл объявил о своей приверженности Адлеру. Фрейд писал: «Из-за личных причин я воспринял этот случай тяжелее, чем другие подобные». Ведь именно Стэнли Холл с таким энтузиазмом отнесся к деятельности Фрейда всего лишь пять лет тому назад и так много сделал для того, чтобы о работе Фрейда стало известно миру. Фрейд был явно огорчен и в том же письме добавил: «Я очень нуждаюсь в нескольких часах беседы с Вами». Однако примерно шесть лет спустя Стэнли Холл очень высоко отозвался о работе Фрейда и назвал его самым оригинальным и творческим умом в психологии нашего поколения: «Его взгляды, — писал он, — привлекли внимание и вдохновили выдающуюся группу исследователей не только в психиатрии, но также во многих других областях, которые в целом дали мировой культуре больше новых и содержательных суждений, чем полученные из любого другого источника внутри обширной сферы гуманитарных знаний».

Биография Джонс Эрнест “Фрейд. Начало международного признания (1906–1909)”

В течение нескольких лет труды Фрейда либо игнорировались в немецких периодических изданиях, либо им давалась презрительная оценка. Однако некоторые обзоры его работ в англоязычных странах были дружественными и почтительными, даже если они в течение некоторого времени и не вели к какому-либо определенному признанию его идей.
Первым англоязычным автором, который написал обзор работы Брейера и Фрейда, несомненно, являлся Ф. У. Х. Майерс. Всего три месяца спустя после того, как их совместная работа «Предварительное сообщение» была опубликована в «Неврологическом бюллетене» (январь 1893 года), он изложил ее на собрании Общества психических исследований, а его отчет был опубликован в «Трудах» этого общества в июне того же года. Так что уже самые первые открытия в области того, что позднее стало психоанализом, стали доступны английским читателям спустя полгода после того, как о них было объявлено Брейером и Фрейдом. Четыре года спустя Майерс произнес речь перед тем же обществом на тему «Истерия и гениальность», в которой дал обзор «Очерков об истерии». В то время эта речь была резюмирована в «Журнале» общества, а также, в намного более полном виде, вышла в печать в книге Майерса «Человеческая личность», которая появилась в 1903 году, два года спустя после его смерти.
За год до обзора Майерсом «Очерков об истерии» врач Митчелл Кларк, невролог из Бристоля, опубликовал полный обзор этой работы в журнале «Мозг» в который сам Фрейд много лет тому назад послал свою работу по неврологии. Большинство неврологов не обратили на эту работу серьезного внимания, но у двух читателей она вызвала определенный интерес. Одним из них был Хэвлок Эллис. Два года спустя он опубликовал одну свою работу в американском журнале, в которой дал обзор «Очерков об истерии» и согласился с взглядами Фрейда относительно сексуальной этиологии истерии. Эта его работа была перепечатана восемь лет спустя во втором томе его «Исследований по психологии пола». В 1904 году в первом томе этого издания он посвятил несколько страниц тому, что назвал «чарующими и действительно важными исследованиями Фрейда». Он также ссылается в последующих томах (1906), хотя и без каких-либо библиографических данных, на работы Фрейда по неврастении и состояниям страха. В последующие годы он часто критиковал труды Фрейда, к которым у него в то время складывалось все более отрицательное отношение.
Вторым автором был Уилфред Троттер, знаменитый хирург, чье имя знакомо психологам по книге «Стадные инстинкты во время мира и войны», которая в действительности была написана в 1904 году, хотя и не публиковалась до 1916 года. Он обратил мое внимание на обзор Кларка в 1903 году, когда я начинал специализироваться по психопатологии, и в том же самом году я читал намного более полный обзор «Очерков об истерии» в книге Майерса «Человеческая личность», которая только что вышла. В следующем году появилось обсуждение Хэвлока Эллиса новых открытий Фрейда. Доктор Джеймс Дж. Патнем, профессор неврологии в Гарварде, опубликовал в первом номере «Журнала девиантной психологии» (февраль 1906 года) самую первую статью на английском языке непосредственно по психоанализу и дал первый адекватный обзор психоанализа на английском; однако его резюме было в то время в целом враждебным. За год до этого доктор Мортон Принс из Бостона в письме Фрейду говорил о его «хорошо известной работе» и просил написать статью для первого номера нового журнала. В Нью-Йорке двое эмигрантов, швейцарские психиатры Адольф Майер и Август Хох, следили за трудами Фрейда, последний даже с симпатией; они едва ли забыли упомянуть о работах Фрейда своим студентам.
Однако немногое из всего этого было известно в то время Фрейду. До 1906 года единственными откликами за пределами Вены, о которых он знал, являлись короткие и язвительные ссылки на его работы в немецких неврологических и психологических журналах и небольшое количество элементарных попыток подвергнуть проверке некоторые из его ранних идей.
В 1904 году мы сталкиваемся, однако, с двумя исследователями, которые продвинулись дальше. Отто Гросс из Граца, гений, у которого позднее, к несчастью, развилась шизофрения[108], опубликовал работу, в которой искусно сопоставил диссоциацию идей, описанную Фрейдом, с диссоциацией в сознательной деятельности, наблюдаемой при dementia praecox[109], за которой последовала оригинальная книга, где теория либидо Фрейда со всеми ее концепциями вытеснения, символизма и т. п. была полностью одобрена. Гросс стал моим первым наставником в практике психоанализа, и я присутствовал во время лечения им одного пациента.
Вторым был А. Штегман из Дрездена. В 1904 году он описал несколько успешных случаев лечения истерии и навязчивых состояний посредством психоаналитических методов. Штегман стал первым автором, написавшим о бессознательных факторах при астме. Он умер в 1912 году.
Все это было слабым признаком рассвета. Но в 1906 году направление к Западу начало проясняться. Осенью 1904 года Фрейд услышал от Эйгена Блейлера, профессора психиатрии в Цюрихе, что тот вместе со всеми своими сотрудниками в течение двух лет усиленно занимается психоанализом и ищет различные возможности применения этого метода. Основной стимул к такому изучению исходил от главного ассистента Блейлера, К. Г. Юнга. Юнг прочел «Толкование сновидений» вскоре после ее опубликования и даже сделал три незначительные ссылки на эту книгу в своей работе по оккультизму (absit omen!) в 1902 году. Начиная с 1904 года и далее он широко применял идеи Фрейда. Он разработал несколько искусных ассоциативных тестов, которые подтверждали заключения Фрейда относительно того, как эмоциональные факторы могут мешать воспоминанию, и посредством которых он мог экспериментально демонстрировать существование вытесненного материала в той его форме, которую назвал «аффективными комплексами», применяя для этой цели термин Теодора Циена «комплекс». В 1906 году Юнг опубликовал книгу «Диагностические исследования ассоциаций», собрание ценных исследований, сделанных им и его учениками, а в следующем году написал книгу, ставшую событием в психиатрии, «Психология dementia рrаесох», которая расширяла многие из идей Фрейда до области истинных психозов. Конечно, Юнг послал ему экземпляры обеих книг, но Фрейд настолько горел желанием прочитать первую книгу Юнга, что купил ее сам.

В апреле 1906 года между Фрейдом и Юнгом завязалась регулярная переписка, которая продолжалась почти семь лет. В течение нескольких лет она была в высшей степени дружелюбным и откровенным обменом как личными мыслями, так и научными соображениями.
Известия о том, что его исследования, сделанные за последние тринадцать лет, которые повсеместно столь презирались и обругивались, находят восторженное признание в знаменитой психиатрической клинике за рубежом, согревали душу Фрейда. Его приподнятое настроение при получении таких известий и то благоприятное впечатление, которое он вскоре составил о личности Юнга, мешали ему сохранять хладнокровное суждение. Как мог он предвидеть, что сопротивления, которые неизбежно сопровождают занятие психоанализом и с которыми он был достаточно знаком по своим пациентам, могут также мешать и заставлять отклоняться с прямого пути самих аналитиков?
В 1907 году у Фрейда было три посетителя из Цюриха. Один из них — Макс Эйтингон, в то время студент-медик, завершавший свои занятия в Цюрихе, где он изучал новую психологию. Родившись в России, он воспитывался в Галиции и Лейпциге и после отъезда из Цюриха поселился в Берлине, однако сохранил за собой австрийское подданство. В более поздние годы он стал одним из ближайших друзей Фрейда. Поводом для этого визита послужило желание получить у Фрейда консультацию по поводу одного очень тяжелого случая заболевания, в лечении которого он был лично заинтересован. Эйтингон оставался в Вене почти две недели и посещал по средам собрания психологического общества приверженцев учения Фрейда 23 и 30 января. Он провел с Фрейдом три или четыре вечера, они занимались личной аналитической работой во время длительных прогулок по городу. Таким было первое обучение анализу! Я помню ускоренный темп ходьбы и быстрый неудержимый поток речи на таких прогулках. Быстрая ходьба использовалась Фрейдом для стимуляции потока мыслей, однако его спутник задыхался и предпочел бы сделать передышку, чтобы переварить мысли Фрейда. В октябре 1909 года Эйтингон провел в Вене три недели. Дважды в неделю он совершал с Фрейдом вечерние прогулки, продолжая свое обучение анализу. В ноябре он переехал из Цюриха в Берлин, намереваясь прожить там год, однако прожил там до отъезда в Палестину в 1932 году. Он был активно лоялен к Фрейду, который сам признал это в письме Эйтингону от 1 января 1913 года: «Вы были первым из всех, кто пришел к одинокому человеку, и будете последним, оставившим его».
Намного более волнующим, однако, был первый визит Юнга к Фрейду, который состоялся 27 февраля 1907 года. В июле следующего года на Международном конгрессе по неврологии в Амстердаме, на котором мы оба читали свои работы, Юнг живо описал мне свою первую встречу с Фрейдом. Ему очень много нужно было рассказать и спросил у Фрейда, и с большим воодушевлением в течение целых трех часов он говорил не умолкая. Затем его терпеливый, внимательный слушатель прервал Юнга, предложив систематизировать обсуждение. К изумлению Юнга Фрейд начал группировать содержание его разглагольствований по нескольким точным направлениям, что позволило им провести дальнейшие часы в более выгодном для обеих сторон сотрудничестве.
В течение двух или трех лет, как показывает переписка между ними и что подтверждает моя память, восхищение Юнга Фрейдом и его энтузиазм по отношению к работам Фрейда были безграничны. Свою встречу с Фрейдом он считал высшей точкой своей жизни, а спустя пару месяцев после первой встречи с Фрейдом Юнг сказал ему, что всякий, кто приобрел знание психоанализа, вкусил от древа рая и достиг познания.
Фрейд был очень благодарен за эту поддержку, которая пришла к нему издалека, кроме того, ему также крайне импонировала личность Юнга. Вскоре он решил, что Юнгу предстоит стать его преемником, и временами называл его своим «сыном и наследником». Он считал, что Юнг и Отто Гросс были единственными по-настоящему оригинальными умами среди его последователей. Юнгу предстояло стать Иисусом Наемном, которому судьбой было уготовано исследовать обетованную землю психиатрии, на которую Фрейду, подобно Моисею, разрешено было взглянуть лишь издалека. Это замечание интересно тем, что оно указывает на самоотождествление Фрейдом себя с Моисеем, которое в более поздние годы стало очень явным.
Мне кажется, что больше всего в Юнге Фрейда привлекали его энергичность, бодрость и, превыше всего прочего, его неограниченное воображение. Это последнее качество пленило Фрейда, так же как и в случаях с Флиссом и Ференци. Это качество будило отголоски чего-то, что имело величайшее значение в его собственной личности, над чем его высокоразвитой способности к самокритике пришлось установить самый строгий контроль. Но ни с Юнгом, ни с Ференци он не был столь глубоко эмоционально вовлечен в личные взаимоотношения, как с Флиссом; он просто становился теплее в их присутствии.
То, что Фрейд, когда в 1910 году было основано Международное объединение, предлагал назначить Юнга его президентом, и, как он надеялся, на неопределенный срок, являлось вполне естественным. Начнем с того, что Юнг, с его внушительным внешним видом и воинственной манерой держаться, казался подходящим для роли лидера. Со своим психиатрическим образованием и положением, превосходным интеллектом и явной преданностью работе он подходил на этот пост более чем кто-либо другой. Однако у него было два серьезных недостатка для этой должности. Это положение не гармонировало с его собственными чувствами мятежника, еретика, короче говоря, скорее чувствами «сына», нежели лидера, и это вскоре начало проявляться в отсутствии у него интереса к выполнению своих обязанностей. Затем в складе его мышления отсутствовала ясность, что являлось серьезным пороком. Я помню, как однажды встретил его соученика по гимназии и был поражен ответом, который тот дал на мой вопрос, каким был Юнг, будучи мальчишкой: «Он обладал беспорядочным умом». Я не единственный, кто сделал аналогичное наблюдение.
Восхищение Юнга личностью Фрейда, при его острой проницательности, не простиралось на группу его последователей. Их он описывал мне как разношерстную толпу художников, декадентов и посредственностей и сожалел об участи Фрейда, окруженного такими людьми. Они, несомненно, до некоторой степени отличались по своей манере поведения от того профессионального класса, к которому Юнг привык в Швейцарии, но, верно это или нет, я не могу не высказать подозрение, что его суждение было окрашено неким «расовым» предрассудком. Во всяком случае, антипатия между швейцарцами и венцами являлась взаимной и лишь возрастала с течением времени. Этому обстоятельству суждено было причинить Фрейду много страданий.
До конца этого памятного года Фрейда посетил еще один его постоянный друг, Карл Абрахам. В течение трех лет он работал в Цюрихе под руководством Блейлера и Юнга, но, не будучи швейцарцем, он не имел там перспектив на дальнейшее повышение в должности и поэтому в ноябре 1907 года решил поселиться в Берлине и практиковать там как психоаналитик. Подобно Юнгу, он изучал работы Фрейда с 1904 года. В июне он послал Фрейду оттиск первой из серии ценных работ, которые он написал по психоанализу, и она произвела на Фрейда благоприятное впечатление. С этой работы началась их регулярная переписка, и Фрейд пригласил Абрахама приехать в Вену, что Абрахам и сделал 15 декабря 1907 года, и в течение следующих нескольких дней имел ряд оживленных бесед с Фрейдом. Вскоре между этими двумя мужчинами завязалась неразрывная дружба, и Абрахам является одним из трех людей (двумя другими были Ференци и я), чья постоянная переписка с Фрейдом вызвала к жизни наиболее ценные научные комментарии.
Следующим иностранным посетителем был Шандор Ференци из Будапешта, которому предстояло стать ближайшим другом Фрейда и его сотрудником. Он был обычным практикующим врачом, который ранее проводил опыты с гипнозом. Прочитав «Толкование сновидений», он поначалу отверг все, в недоумении пожимая плечами при чтении. Однако в 1907 году один его друг побудил Ференци попытаться сделать это еще раз, и эффект был молниеносный. Он написал Фрейду и приехал к нему в воскресенье 2 февраля 1908 года. Он произвел настолько глубокое впечатление на Фрейда, что тот пригласил Ференци провести пару недель в августе с его семьей, для которой он стал особым любимцем во время их отдыха в Берхтесгадене.
Фрейд оказался вскоре пленен энтузиазмом и живым складом ума Ференци, теми качествами, которые ранее пленили Фрейда в его великом друге Флиссе. Однако эмоционально он был меньше вовлечен в эту дружбу, хотя всегда проявлял проницательный отцовский интерес к личной жизни Ференци и его трудностям. Они часто вместе отдыхали и между 1908 и 1933 годами обменялись более чем тысячью писем, которые все были сохранены. С самого начала Ференци обсуждал в этих письмах научные проблемы, и в своих беседах и переписке они развили несколько важных идей в психоанализе.
Ганс Захс из Вены посещал лекции Фрейда в университете уже в течение нескольких лет, когда в начале 1910 года осмелился лично зайти к Фрейду, чтобы подарить ему небольшую книжку, только что им опубликованную. Это был перевод некоторых из «Песен казармы» Киплинга — между прочим, перевод был превосходным.
К тому времени члены того маленького круга, которым в течение многих лет предстояло быть близкими друзьями Фрейда, уже ранее приезжали, чтобы познакомиться с ним лично: Ранк — в 1906 году, Эйтингон и Абрахам — в 1907 году, Ференци и я — в 1908 году, Захс — в 1910 году.
В 1907 году доктор Фюрст, редактор журнала по вопросам социальной медицины и гигиены, попросил Фрейда высказать свои взгляды на новую проблему того времени, а именно на сексуальное просвещение детей. Фрейд, естественно, благосклонно откликнулся на эту просьбу, так как повидал столь много болезненных результатов сокрытия подобной информации от детей, и привел несколько горьких примеров. Более важной публикацией, ставшей первым вкладом Фрейда в исследование религии, была работа, в которой он сравнил и противопоставил определенные религиозные ритуалы с навязчивыми действиями, совершаемыми обсессивными пациентами. Главным произведением этого года стала его эссе по новелле Йенсена «Градива».
В конце ноября 1907 года мне пришлось провести неделю в Цюрихе вместе с Юнгом, где я встретил, среди других работающих там людей, Брилла и Петерсона из Нью-Йорка. На ранних стадиях знакомства Юнг мог быть очень обаятельным. Он также мог проявлять большое остроумие. Я вспоминаю, как однажды спросил его, не кажется ли ему, что мода на дадаизм, которая тогда как раз начиналась в Цюрихе, имеет психотическую основу. Он ответил: «Эта мода настолько идиотская, что ее не стоит сравнивать с любым порядочным сумасшествием».
Небольшая «Группа Фрейда», как она была названа, только начинала свою деятельность в Цюрихе в то время. Кроме Эдуарда Клапареда из Женевы и Бинсвангера из Кройц-лингена, все остальные члены этой группы были из Цюриха. Юнг, конечно, являлся лидером этой группы, которая включала в себя, среди прочих, его шефа, профессора Блейлера, Франца Риклина, одного из родственников Юнга, и Альфонса Мёдера. Эта маленькая группа имела обыкновение собираться в психиатрической клинике Бургхёльцли для обсуждения своей работы, и обычно на этих собраниях присутствовал один или несколько гостей.
Я предложил Юнгу организовать общую встречу тех, кто интересуется трудами Фрейда, которая и прошла в апреле следующего года в Зальцбурге. Я хотел дать этой встрече название «Международный психоаналитический конгресс», как с тех пор и назывались все последующие за ней, но Юнг настаивал, чтобы на приглашениях было написано «Встреча по фрейдовской психологии», необычно личное название для научной встречи. Оно олицетворяло собой отношение, которое дало Блейлеру предлог для критики. Между прочим, когда позднее Абрахам спросил Фрейда, под каким названием ему следует упомянуть о конгрессе при публикации своей работы, прочитанной там, Фрейд ответил, что это была просто личная встреча и что Абрахаму не обязательно упоминать о ней.
Тем не менее она стала историческим событием, первым публичным признанием деятельности Фрейда. Так как не сохранилось никакого описания этой встречи, представляется уместным упомянуть о ней здесь. Этот конгресс отличался от всех последующих тем, что на нем не было ни председателя, ни секретаря, ни казначея, ни совета, ни какой-либо разновидности подкомитета и, что самое главное, не было делового собрания! Конгресс занял всего один день.
В воскресенье 26 апреля 1908 года мы собрались в отеле «Бристоль» в Зальцбурге. Эта встреча действительно явилась международной: из девяти работ, представленных на ней, четыре принадлежали ученым из Австрии, две — из Швейцарии и по одной — из Англии, Германии и Венгрии. На встрече присутствовали 42 человека, половина из которых являлись или стали практикующими аналитиками.
Работы, в том порядке, в каком они зачитывались, были следующими:

   Фрейд. «История одного заболевания».
Джонс. «Рационализация в обыденной жизни».
Риклин. «Некоторые проблемы толкования мифа».
Абрахам. «Психосексуальные отличия между истерией и dementia praecox».
Задгер. «Этиология гомосексуализма».
Штекель. «Об истерии страха».
Юнг. «О dementia praecox».
Адлер. «Садизм в жизни и в неврозе».
Ференци. «Психоанализ и педагогика».

Большинство из этих работ было впоследствии опубликовано, но единственной интересующей нас здесь является работа Фрейда. Юнг умолял Фрейда рассказать об истории одного заболевания, поэтому Фрейд описал анализ случая навязчивых состояний, на который впоследствии мы имели обыкновение ссылаться как на историю «человека-крысу». Фрейд сидел в конце длинного стола, вдоль которого по обеим сторонам расположились мы, и говорил своим обычным тихим, но отчетливым голосом. Он начал свою речь в восемь часов утра, и мы слушали его крайне внимательно. В одиннадцать часов он прервался, полагая, что с нас достаточно. Но мы были настолько поглощены, что настояли на том, чтобы он продолжал, что Фрейд и сделал, закончив свой рассказ почти к часу дня.
Среди выдвинутых им на рассмотрение проблем были чередование любви и ненависти в отношении одного и того же лица, раннее разделение этих чувств обычно приводит в результате к вытеснению ненависти. Затем следует реакция на такую ненависть в форме необычной нежности, страха кровопролития и т. д. Когда оба эти чувства равны по силе, результатом является паралич мысли, выражаемый клиническим симптомом, известным как folie de doute[110]. Навязчивые наклонности, основная характерная черта при этом неврозе, означают яростное желание преодолеть этот паралич посредством чрезмерной настойчивости.
В возрасте 52 лет у Фрейда только начинали проявляться первые признаки седины. Он обладал удивительно красивой головой, густыми, черными, тщательно ухоженными волосами, красивыми усами и остроконечной бородкой. Его рост был около пяти футов восьми дюймов, он был несколько полноват, хотя, вероятно, его талия не превосходила объема груди. Его отличали черты человека сидячей профессии. Могу добавить, что окружность его головы была 55,5 сантиметров, а измерения по диаметрам, соответственно, 18 и 15,5 сантиметров. Так что с черепным индексом 86 он определенно являлся долихоцефальным. Фрейд обладал живыми и, возможно, до некоторой степени беспокойными манерами, которые вместе с быстрыми, как молния, глазами производили пронзительный эффект. Я смутно ощущал некоторый слегка женский аспект в его манере поведения, что, возможно, способствовало в какой-то степени помогающему или даже защищающему отношению с моей стороны, в отличие от характерного сыновнего к нему отношения многих аналитиков. Он говорил с абсолютно ясной дикцией — черта, высоко ценимая благодарным иностранцем, — дружеским тоном, более приятным, когда он говорил тихо, чем в те редкие моменты, когда он повышал голос. Он умело устранял мое неправильное английское произношение немецких слов.
Вполне естественно, что у Фрейда появилось много новых швейцарских приверженцев, первых иностранцев, и, между прочим, первых приверженцев-неевреев. После столь долгих лет третирования, насмешек и оскорблений нужен был чрезмерно философский характер, чтобы не радоваться тому, что хорошо известные университетские преподаватели из знаменитой зарубежной психиатрической клиники проявили искреннюю поддержку его работ. Однако за спокойной внешностью Фрейда скрывался тлеющий огонь, и его, возможно, чрезмерный восторг был неприятен для венских ученых, которые, в конце концов, первыми сплотились вокруг Фрейда, когда он стоял в одиночестве. Их ревность неизбежно сосредоточилась на Юнге, о котором Фрейд высказывался с особым восторгом. Это усиливалось их еврейским подозрением в отношении неевреев в целом, постоянным ожиданием проявлений антисемитизма. Фрейд сам, до некоторой степени, разделял это ожидание, но на данное время оно было убаюкано удовольствием от того, что он наконец-то признан внешним миром. Венцы даже в тот ранний период предсказывали, что Юнг недолго будет оставаться в психоаналитическом лагере. Имели ли они в то время какое-либо основание для такой точки зрения — это другой вопрос, но у немцев есть хорошая поговорка: «Der Hass sieht scharf» (у ненависти острый глаз).
На небольшом собрании после зачтения работ было принято решение издавать журнал, первый, посвященный психоанализу; количество таких журналов продолжало возрастать до второй мировой войны, но до сих пор существуют девять таких журналов, не говоря уже о многих сопутствующих им изданиях. Этим первым журналом стал «Jahrbuch Jlir psychoanalytische und psychopathologische Forschungen»[111], который прекратил свое существование в начале первой мировой войны. Он издавался Блейлером и Фрейдом и редактировался Юнгом. Венцы были оскорблены тем, что их игнорируют при выпуске этого журнала, и особенно потому, что с ними даже не проконсультировались на этот счет; этот вопрос ранее обсуждался со швейцарцами, кроме которых присутствовали лишь Абрахам, Брилл, Ференци и я. Негодование венцев росло и нашло свое открытое выражение два года спустя в Нюрнберге.
Журнал, к которому он будет иметь свободный доступ для своих публикаций, значил очень многое для Фрейда. Это придавало ему большую независимость. Теперь он мог себе позволить насмехаться над своими оппонентами. Несколько месяцев спустя он писал Юнгу:

   Я полностью согласен с Вами. Много врагов — много чести. Теперь, когда мы можем работать, публиковать то, что хотим, и получать некоторые результаты от нашего дружеского общения, все это очень хорошо, и я надеюсь, что дела будут продолжаться подобным образом длительное время. Если наступит время «признания», его можно будет сравнить с настоящим временем, как сравнивается таинственное очарование ада с благословенной скукой рая. (Естественно, я имею здесь в виду сравнение наоборот.)

После конгресса Брилл и я приехали в Вену, где пользовались любезным гостеприимством семьи Фрейда, а затем поехали в Будапешт навестить Ференци.
Именно в этот раз Брилл попросил у Фрейда права на перевод его трудов, которые Фрейд с охотой, но довольно необдуманно, ему предоставил. Этому вопросу предстояло стать источником нескончаемых личных и даже юридических затруднений в будущем. Я же испытал значительное облегчение, так как планы собственной работы, в которую я уже был вовлечен, поглощали мое внимание, и я по опыту знал, каким крадущим время занятием может стать перевод. Фрейд сам был очень талантливым и быстрым переводчиком, но он переводил очень вольно, и мне кажется, что он не совсем понимал, какая предстояла глубинная и трудная задача — аккуратно перевести и подготовить к печати (!) его собственные труды. Явно несовершенные знания Брилла как в английском, так и в немецком вскоре возбудили во мне дурные предчувствия, поэтому я предложил ему прочитать весь перевод и представить на его рассмотрение все замечания, которые у меня возникнут; мое имя он не обязан был упоминать. В конце концов, английский являлся моим родным языком, тогда как Брилл обучался ему в неблагоприятных условиях в начале своего пребывания в Нью-Йорке. Но он отверг мое предложение, вероятно, расценив это как неверие в его лингвистические способности; он обладал некоторым знанием полудюжины языков и в свои ранние годы зарабатывал на жизнь, давая уроки. Мне нет никакой надобности поносить переводы Брилла, другие делали это достаточно обильно. Когда, пару лет спустя, я заметил Фрейду, что довольно жалко, что его работа не была представлена англоязычному читателю в более заслуживающей того форме, он ответил: «Я скорее предпочту иметь хорошего друга, чем хорошего переводчика», а затем начал обвинять меня в ревности к Бриллу. У меня не было никакой нужды в подобной ревности, но изменить мнение Фрейда на что-либо всегда было нелегко, и я больше не говорил с ним на эту тему. Потребовались годы протестов, приходящих из-за рубежа, прежде чем он признал правоту моего замечания.
Может быть, Бриллу недоставало внешнего лоска в его молодые годы, однако у него было золотое сердце. С самого начала я чувствовал, что мы хорошо будем ладить в той общей работе, которую нам предстояло выполнять в Америке, и у меня никогда не было более преданного друга, каким неизменно оказывался он.

 В начале 1909 года Фрейд завел еще одну дружбу, совсем другого рода, безоблачно продолжавшуюся до конца его жизни, — дружбу со священником цюрихского прихода Оскаром Пфистером, с которым он позднее завязал обширную переписку. Фрейд очень хорошо относился к Пфистеру. Он восхищался его высокими этическими нормами, его неисчерпаемым альтруизмом и оптимизмом относительно человеческой природы. Вероятно, Фрейда забавляла также мысль о том, что он может находиться в безгранично дружеских отношениях с протестантским священником, к которому мог адресовать письма как к «дорогому служителю Бога» и на чье терпение по отношению к «нераскаявшемуся еретику» — каковым он себя считал — он всегда мог рассчитывать. Пфистер, со своей стороны, ощущал безграничное восхищение и благодарность по отношению к человеку, который, по его мнению, является истинным христианином. Единственной уступкой, какую Фрейд мог сделать в ответ на этот мягкий упрек, было его замечание, что его друг Кристиан фон Эренфельс из Праги, который только что написал книгу по сексуальной этике, окрестил себя и Фрейда как «сексуальных протестантов».
Итоги конгресса в Зальцбурге в основном были весьма позитивными, однако один момент оказался крайне неприятным. Речь идет о стычке между Абрахамом и Юнгом, которая обнаружила их личную несовместимость, особенно со стороны Абрахама. Фактическим поводом для их вражды явилось то, что Фрейд в личных беседах с Абрахамом и Юнгом выразил свое мнение, что dementia ргаесох отличается от любого другого невроза просто тем, что имеет намного более раннюю точку фиксации, точку, которая в то время называлась просто «аутоэротизмом», регрессия к которой происходит в процессе болезни. Это было заключение, которого Фрейд достиг примерно девять лет тому назад. Они оба зачитали свои работы по dementia ргаесох на конгрессе, но если Абрахам полностью воспользовался мыслями Фрейда и даже пришел к заключению, что так называемое «слабоумие» в этом заболевании обусловливалось не каким-либо разрушением интеллектуальных способностей, а массивной блокировкой эмоциональных процессов, то Юнг просто повторил свое мнение, что эта болезнь является органическим поражением мозга, вызываемым гипотетическим «психотоксином».
Это был один из тех бессмысленных мелких споров относительно приоритета, которые столь часто омрачали научный прогресс, начиная от спора Ньютона с Лейбницем и далее. Возник он из-за того, что Абрахам не упомянул и не похвалил каким-либо образом Блейлера и Юнга в своей работе, зачитанной на конгрессе, за их психологические исследования dementia ргаесох, что Юнг в то время дурно истолковал. Единственным интересующим нас в этом споре моментом является то, что он проливает свет на отношение Фрейда к подобным проблемам и к задействованным в них лицам. Лучше всего это можно увидеть из писем Фрейда и Абрахама.

   Любезный и уважаемый коллега,
Мне приятно услышать, что Вы считаете Зальцбург радостным событием. Сам я не могу судить об этом, ибо нахожусь в самой гуще всего этого, но я также склонен рассматривать это первое собрание как многообещающую пробу.
В связи с этим я хотел бы обратиться к Вам с просьбой, от выполнения которой может зависеть очень многое. Я припоминаю, что Ваша работа привела к некоторому конфликту между Вами и Юнгом, или, по крайней мере, так мне показалось из тех немногих слов, которые Вы мне сказали впоследствии. Теперь я считаю, что некоторое соревнование между вами неизбежно и до определенных пределов вполне безобидно. Что касается самого предмета разногласия, то я ни минуты не сомневался в Вашей правоте и приписываю горячность Юнга его собственному колебанию. Но мне не хотелось бы, чтобы между вами возникла какая-либо вражда. Нас все еще так мало, что о несогласии, особенно из-за каких-то личных комплексов, среди нас не может быть и речи. Поэтому для нас также важно, чтобы Юнг снова мог вернуться к тем взглядам, от которых он только что отказался и которые Вы столь последовательно защищали. Мне кажется, что дело скорее клонится в эту сторону, и сам Юнг пишет мне, что Блейлер почти склонен снова отказаться от концепции органического происхождения dementia ртесох. Таким образом, Вы окажете мне личную услугу, если до опубликования Вашей работы свяжетесь с Юнгом и попросите его обсудить с Вами его возражения для того, чтобы Вы могли принять их в соображение. Дружеский жест такого рода, несомненно, положит конец нарождающемуся между вами расхождению. Это доставит мне огромное удовлетворение и покажет, что все мы способны получить от психоанализа практические преимущества для поведения в нашей собственной жизни. Не делайте эту небольшую победу над собой слишком сложной.
Будьте терпимым и не забывайте, что для Вас в действительности легче придерживаться моих мыслей, чем для Юнга, так как, во-первых, Вы полностью независимы, а затем, расовое родство приводит Вас ближе к моему интеллектуальному складу ума, тогда как он, являясь христианином[112] и сыном пастора, может находить свой путь ко мне, только борясь против сильных внутренних сопротивлений. Поэтому его приверженность является тем более ценной. Я почти что собирался сказать, что именно его появление на сцене устранило для психоанализа опасность того, что он станет еврейским национальным делом.
Я надеюсь, что Вы с вниманием отнесетесь к моей просьбе, и тепло Вас благодарю.
Ваш Фрейд

Не получив никакого ответа, Фрейд встревожился и написал снова:

   9 мая 1908 года
Многоуважаемый коллега,
Не получив до сих пор никакого ответа на мою просьбу, я пишу снова, чтобы подкрепить ее. Вам известно, с какой готовностью я передавал Вам свои знания как в этом, так и в других вопросах, но для меня лично ничто не будет более болезненным, чем результат подобной чувствительности к приоритету среди моих друзей и последователей. Если каждый приложит усилия со своей стороны, станет возможно предотвратить такие вещи. Я надеюсь, что Вы, так же как и я, отучитесь от таких вещей ради нашего общего дела[113] а также ради меня.
С сердечными пожеланиями, Ваш Фрейд

   Глубокоуважаемый господин профессор,
Я как раз собирался Вам написать, когда прибыло Ваше второе письмо. То, что я не ответил раньше, произошло по причине, способствующей нашим общим интересам. Когда я прочитал Ваше первое письмо, я не полностью с ним согласился, и поэтому отложил его на пару дней в сторону. Затем я смог прочесть его sine ira et studio[114] и убедился в правильности Ваших аргументов. Больше я не откладывал написание своего письма в Цюрих, но не сразу отослал это письмо. Мне хотелось по прошествии нескольких дней убедиться в том, что в нем не скрывается ничего такого, что обратило бы дружескую попытку примирения в нападки. Я знаю, насколько для меня тяжело полностью избегать полемики, и, перечитав письмо, обнаружил, что оказался прав в своем подозрении. Вчера я заново составил это письмо в его окончательной форме и надеюсь, что оно послужит нашему делу. Я хотел написать Вам лишь после окончания своего письма к Юнгу, и уверен, что Вы извините мое молчание. Теперь, когда я могу спокойно смотреть на это дело, мне остается лишь поблагодарить Вас за вмешательство, а также за то доверие, которое Вы оказали мне. Вам не следует опасаться, что по этому вопросу у меня осталось какое-либо дурное чувство.
На самом деле, я попал в этот конфликт абсолютно неумышленно. В прошедший декабрь я спрашивал у Вас, нет ли какой-либо опасности моего столкновения с Юнгом, так как Вы высказывали свои идеи нам обоим. Вы рассеяли мои опасения. В моей зальцбургской рукописи имелось предложение, которое удовлетворило бы Блейлера и Юнга, но, следуя внезапному импульсу, я опустил его, когда читал свою работу. В этот момент я обманывал себя единственным мотивом— экономией времени, в то время как действительная причина заключалась в моей враждебности в отношении Блейлера и Юнга. А она была вызвана природой их последних публикаций, выступлением Блейлера в Берлине, где он даже не упомянул о Вас, и разными другими мелочами. То, что я не упомянул Блейлера и Юнга, явно означало: «Так как вы отворачиваетесь от сексуальной теории, я не буду ссылаться на вас, когда рассматриваю вопросы этой теории…»
Искренне ваш, Карл Абрахам

Дружеская попытка примирения со стороны Абрахама не встретила того признания, которого она заслуживала: на нее не последовало никакого ответа. Тогда он подверг Юнга некоторой критике, на что Фрейд выразил ему свое собственное благоприятное мнение о Юнге. Он добавил: «Мы, евреи, более легко к этому относимся, так как у нас нет какого-либо мистического элемента». В своем следующем письме он писал: «Я сделаю все, что смогу, чтобы все стало н& свои места, когда поеду в Цюрих в сентябре. Не поймите меня неправильно: мне не за что Вас упрекать. Я подозреваю, что подавляемый антисемитизм швейцарцев, от которого меня намереваются щадить, тем сильнее направляется против Вас. Но, по моему мнению, если мы, евреи, хотим сотрудничать с другими людьми, нам отчасти придется развивать в себе мазохизм и быть готовыми выносить в той или иной степени несправедливость. Нет никакого другого пути работать вместе. Вы можете быть уверены, что, будь мое имя Оберхубер, мои новые идеи, несмотря на все другие факторы, встретили бы намного меньшее сопротивление… Почему я не могу соединить Вас вместе, с Вашей проницательностью и с энтузиазмом Юнга?» Тогда Абрахам написал ему о неблагоприятных новостях, получаемых им из Цюриха, относительно того, что швейцарцы отодвигают психоанализ на задний план как нечто такое, с чем они покончили. Однако, находясь в Швейцарии, Фрейд провел несколько дней в Цюрихе и разговаривал с Юнгом по восемь часов в день. Он рассказал Юнгу — что представляется неблагоразумным — о сомнениях Абрахама и о тех слухах, которые до него дошли. Юнг ответил, что очень огорчен этим. Фрейду удалось добиться того, чтобы Юнг преодолел свои колебания и полностью связал себя с его (Фрейда) работой. Юнг расстался с Блейлером, который целиком отрицательно относился теперь к работе Фрейда, и отказался от поста ассистента. Так что Фрейд уехал в радостном настроении.
Однако в декабре возникла новая трудность. Абрахам пришел в ярость, когда Юнг сообщил ему, что некоторые важные обзоры, написанные Абрахамом ранее для «Jahrbuch», из-за отсутствия места придется поместить во втором номере этого журнала вместо первого. Абрахам воспринял это как личное оскорбление и снова стал подозревать Юнга в дурных намерениях. На этот раз Фрейд принял сторону Юнга и сделал Абрахаму очень серьезный выговор.
Абрахам, будучи разумным человеком, воспринял эту критику правильным образом. Следующей весной Юнг нанес Фрейду ответный визит. Он вместе со своей женой находился в Вене с 25 по 30 марта 1909 года.
Примерно в то время, когда проходил конгресс, произошло изменение в домашней обстановке Фрейда. В конце 1907 года его сестра фрау Роза Граф, жившая с ним на одной лестничной клетке, освободила свою квартиру и Фрейд намеревался занять ее, приобретая таким образом большие удобства для жилья. А это значило отказаться от маленькой трехкомнатной квартиры на цокольном этаже, где он работал и принимал своих пациентов в течение примерно пятнадцати лет. При общей уборке помещения Фрейд во второй раз в своей жизни уничтожил массу документов и писем, что нанесло нам величайший ущерб.

 После того как он прожил в Вене почти пятьдесят лет, Фрейд решил официально стать «гражданином» этого города. Это произошло 4 марта 1908 года. В результате Фрейд получил право голоса, что, как я подозреваю, и явилось причиной для подачи им этого прошения. Он голосовал лишь в тех редких случаях, когда в его избирательном округе выдвигался либеральный кандидат, и я не удивлюсь, узнав, что такой благоприятный случай представился лишь однажды.
Летом 1908 года Фрейд посетил своего сводного брата Эммануила, живущего в