лапланш

Статья. Даниель Видлешер “Эволюция практики психоанализа во Франции”


Мысль о том, что практика психоанализа эволюционирует с течением времени, Не нова. Фройд высказал ее еще в 1918 году на Международном конгрессе, проходившем в Будапеште.
Из его мыслей, высказанных в этом году — двадцать лет спустя после рождении психоанализа, следуют два важных вывода. Фактор изменения является вне­шним для психоанализа, он обусловлен влиянием общества. В данном случае мы имеем в виду распространение показаний к анализу на более обширную часть населения. С другой стороны, модель терапевтического процесса не ставится под сомнение, если к ней не добавляются техники, чуждые психоаналитическому методу. Отсюда непрестанно цитируемое предложение о необходимом сплаве меж­ду молотом психоанализа и медью внушения. Фройд, тем не менее, заметил впо­следствии, что молодая наука, которой в его глазах был психоанализ, открыта для прогресса. Незадолго до начала конгресса в Мариенбаде он отвечал своим ученикам, которые выбрали тему процессов изменения в ходе лечения, что эти процессы достаточно хорошо известны и им лучше заняться сопротивлением изме­нению. Мысль Фройда постоянно прогрессировала благодаря исследованию сопротивления, о чем свидетельствуют такие его основные произведения, как «По ту сторону принципа удовольствия», приложение к «Торможению, симптому и страху» и, наконец, «Конечный и бесконечный анализ». Для углубления изуче­ния сопротивления и для лучшего его понимания следует придерживаться рамок и совокупности правил, которые создают условия, необходимые для анализа переноса.
Ситуация коренным образом изменилась в середине века после окончания Второй мировой войны, и произошло это по двум причинам. Первая причина — это смерть Фройда, которая вызвала к жизни различные дивергентные тенденции движения, примером которых служит крупная дискуссия в британском обществе (1941-1945). Вторая причина связана с ожиданиями Фройда: это важное место, которое быстро занял психоанализ в области психического здравоохранения, а в более общем смысле — в оптимистической идеологии нового победоносного, демократического и пацифистского общества. Психоанализ казался в то время важным терапевтическим средством для создания этого общества,стремящегося обеспечить всеобщее благосостояние и искоренить насилие. За последние сорок лет эти два условия стали причиной решающих изменений в практике.
В то время как внешние факторы в той или иной степени одинаковы в различ­ных странах, от одного континента к другому, внутренние споры были и остаются тесно связанными с местными ситуациями, так как под влиянием внешних воз­действий местная история давала различные ответы и способы приспособления. С этих позиций мне и хотелось бы показать этот процесс на примере истории пси­хоанализа во Франции за последние пятьдесят лет.
Внешние факторы
Рассмотрим сначала факторы, которые были обусловлены влиянием техническо­го и социального развития на практику психоанализа. Занявший по всеобщему убеждению признанное и важное место в новейшей истории, психоанализ подвергся многообразным запросам со стороны политики в области психического здравоохранения, экономической политики в области здравоохранения, университетской науки и образования и, наконец, коллективных представлений общества.
Я не ставил в данной статье своей целью предпринять новую попытку изуче­ния этих внешних факторов. Они отличаются исключительным разнообразием от одной страны к другой, от эпохи к эпохе, однако создается впечатление, что они всегда подчиняются двум фазам одного и того же эволюционного процесса.
Первая из них характеризуется все возрастающим требованием к психоанали­зу предлагать новые виды обслуживания, обучения, поиска и распространения идей.
Вторая характеризуется спадом, где соединились различные факторы — конкурирующие терапевтические техники, необходимая экономия и рационали­зация обслуживания, потеря интереса к дисциплине со стороны молодых профес­сионалов, а также со стороны широких кругов общественности. Следствием этой тенденции явились ограничения и отказы. Подобная эволюция типична для раз­личных стран, а то, что для США и Западной Европы стала характерной оконча­тельная стабильность, перешедшая рубеж спада, в то время как другие страны (страны Восточной Европы) находятся только в начале процесса, объясняется сдвигом во времени.
Первое замечание: последствия для практики были отчасти одинаковыми. В фазе подъема — развитие психотерапевтических техник, вызванное психо­анализом, отвечает потребностям все большего числа потенциальных клиентов. В фазе упадка — поддержка присутствия психоанализа в медицинских учрежде­ниях. В первом случае чистое золото психоанализа получает защиту от распрост­ранения практик и, кроме того, приток кандидатов на получение образования, в то время как на втором этапе ему необходимо обеспечить выживание. Другими слонами, на первом этапе психоаналитики обучают других психоаналитиков и психотерапевтов, а на втором этапе они выживают, практикуя различные виды психотерапии.
Эта эволюция, представленная в схематичном виде, хорошо иллюстрируется различием между психоаналитической и психотерапевтической практиками.

Для Фройда вопрос так не ставился. Существовала новая психотерапия — психоанализ, и новые пути считались открытыми для психоаналитического лечения. Так, например, можно было предложить психоанализ психозов (в существование которого Фройд совершенно не верил), преступников, меланхоликов и т. д. Суть более известной дискуссии о детском психоанализе заключалась в том, возможно ли применение психоанализа с самого начала или ему должно предшествовать вмешательство педагогического характера.
После войны, наоборот, возникла проблема изобретения новых психоанали­тически ориентированных методов посредством изменения технических параметров и способов вмешательства. Появились новые виды техник, отличавшиеся от психоанализа, сохраняющего свои строгие рамки. Подобное отклонение усиливалось институциональным дроблением. Психотерапевтические практики применялись и давали толчок исследованиям и специфическим образованиям. Иго привело к развитию во Франции, как, впрочем, и в других местах, частных Клиник и государственных медицинских центров. Для подобных исследований и для образования создавались научные общества (Общество аналитической групповой психотерапии, семейной терапии и т. д.). Психоаналитические общества в точение всей фазы подъема совершенно безучастно относились к этой области практики. Когда же наступил спад, и возникла необходимость большего подчине­ния государственной власти, то все вопросы были обращены к психоаналитиче­ским обществам. Отказываясь рассматривать вопрос о подготовке психотерапев­том, они создавали для своих кандидатов трудности следующего рода: последние готовились в психоаналитических учреждениях по дисциплине, дававшей им оп­ределенный статус, но которая не всегда соответствовала их практике. Опасность «включалась в том, что в учебное учреждение они приходили за чистым золотом психоанализа, а затем, работая в медицинских учреждениях и в различных обществах, они вынуждены были добавлять к этому чистому золоту примеси, то есть пользоваться сплавом с медью. Еще один горестный парадокс: все эти годы важ­нейшие открытия в психоанализе совершались в области лечения серьезных па­тологий (вспомним, например, Кохута или Биона).
Подобная ситуация обусловлена, по моему мнению, одной важной причиной. Вопрос о статусе психоаналитической психотерапии непосредственно связан с Вопросом о статусе психоанализа. Постоянная проблема состоит в следующем; что же побуждает чистое золото психоанализа отгораживаться от примеси меди, которое считалось нужным в него добавить. На этот вопрос было бы легко отве­тить, если бы мы придерживались взглядов Фройда, когда он говорил о меди пря­мого внушения. Приведенный им клинический пример является очень понят­ным: речь идет об уточнении для пациента того, что он должен делать и о чем он должен думать. Директивность, однако, не является единственным критерием, который мы считаем удовлетворительным.
Ссылка на чистое золото, бесспорно, имеет метафорический смысл. Будучи в высшей степени драгоценным металлом, золото напоминает нам о ценности, ко­торую мы придаем психоаналитическому слушанию и психической работе, осуществляемой не только пациентом, но и аналитиком. Это также идея об отказе или о компромиссе, которая продолжает влиять на психотерапию и на ее практи­ку. Интересоваться ей — не означает ли довольствоваться малым (психотерапия)и тем самым расписываться в неумении удовлетворяться тем, что должно было бы нас щедро одарить (психоанализ)?
Если выйти за рамки метафоры, то из чего образуется золото? Определение чистого психоанализа, так сказать, психоанализа без психотерапевтических искажений, остается неопределенным. Критерии технического характера, опреде­ление аналитической рамки по-прежнему остаются предметом дискуссий. Ни один параметр (частота, продолжительность сеансов, положение пациента, опла­та и т. д.) не является решающим. Обычно придерживаются совокупности пере­менных величин, чтобы определить не один, а несколько минимальных критери­ев. Однако, несмотря на то, что они необходимы для нашей институциональной прочности, они имеют ограниченную пригодность. Некоторые аналитики, при­держиваясь жестких критериев, не оставляют места никакой работе мысли, отве­чающей нашим ожиданиям, и, наоборот, подлинный и богатый психоаналитиче­ский опыт может развиваться в условиях, которые отличаются от этих строгих критериев. Определение критериального минимума подразумевает, что ниже это­го минимума невозможно рассчитывать на психическую работу, которая удов­летворяла бы критериям психоаналитического процесса. Вся трудность заключа­ется в слове «возможный». Говоря о минимуме, мы должны были бы заменить его словом «оптимум». При запросе на анализ, какая рамка дает больше шансов для того, чтобы пациент прошел через подлинный и полноценный аналитический опыт? На какой риск мы идем, предлагая ему рамку, которая располагается ниже этого оптимума?
Рамка служит аналитическому процессу, то есть психическим трансформациям, осуществление которых мы ожидаем увидеть в ходе лечения. Такой процесс, прежде чем возникнуть в психике пациента (или же одновременно с возникнове­нием в его психике), развертывается и в психике аналитика. Способны ли мы вме­сте с пациентом мыслить «психоаналитически», то есть развивать ассоциативную деятельность, которая бы позволяла нам отслеживать действие переноса и контр­переноса, продукцию бессознательного, наших сопротивлений и сопротивлений пациента? «Психоаналитическое» определяется как со-мышление, которое вы­страивается между нами. Отсюда следует, что «чистый психоанализ» не может быть установлен, прежде чем он начнет развиваться. Только в ходе самого лече­ния (в каждом случае индивидуально и в зависимости от наших собственных диспозиций) мы можем определить степень «чистоты» нашей психоаналитиче­ской практики.
Очень часто определение психотерапии, противопоставляемое психоанализу, представляется не как «больше», а как «меньше». Психотерапевтические техники определяются тогда как облегченные формы психоанализа. Эта облегченность относится как к рамке (частота, продолжительность сеансов), так и к способу вме­шательства (все меньше и меньше отсылок к переносу, к внутренним бессозна­тельным конфликтам), а также и к процессу (меньше абстиненции, меньше пе­реноса).
На самом деле речь идет о компромиссе, вызванном внешними причинами: слабость мотивации, нехватка времени и денег.
Опасность заключается в претензии на такие же результаты, как и в психоанализе, но при избавлении самих себя от предписаний, являющихся неотъемлемой частью последнего. Во многих случаях результаты не соответствуют ожиданиям.
В этом смысле мы говорим о «легком» психоанализе. Однако государственные
власти с большим интересом относятся к такого рода поправкам. Зачем нужен
длительный и зачастую дорогой анализ, если ожидаемые результаты оказываются практически одинаковыми?
Идет ли речь о более директивном характере вмешательства или о смягчена условностей рамки, в каком же из этих случаев мы покидаем специфическое поле Психоанализа? В тот момент, когда мы перестаем обращаться к Фройдовской парадигме невротического конфликта? Или же, наоборот, мы должны вслед за Лаканом считать, что «психоанализ, будь он типичным или нет, представляет собой лечение, которого ждут от психоаналитика» (Ecrits, р. 329)? Уже видно, насколько теоретические цели могут влиять как на индивидуальную, так и на институциональную практику.
Более общий аспект этой эволюции практики, связанный с влиянием внешних факторов, это частота сеансов. Вернемся снова к чистому золоту и к цене, которую приходится заплатить за доступ к нему. Именно во Франции в пятидесятые годы укоренилось правило практиковать психоанализ и, в частности, учебный психоанализ, три раза в неделю. Это не было зафиксировано ни в письменных текстах, ни в административных документах, но приобрело широкое распространение, за исключением кружка Лакана, который устанавливал по своему усмотрению время сеансов, но поддерживал обычно четырехразовый ритм. Обычай распространился настолько широко, что когда в 1973 году Международная психоаналитическая ассоциация (МПА) своим письменным распоряжением постановила, что для учебного психоанализа требуется четыре-пять сеансов в неделю, потребовалось принять особое исключение в отношении французских психоаналитиков.
На самом деле, подобная практика обнаруживается и в другом месте — в американских обществах, которые не являются членами Американской психоаналитической ассоциации (АПА). Можно предположить, что она началась еще до войны и объясняется влиянием некоторых психоаналитиков, как эмигрантов, так и иммигрантов. Процесс, имевший место в отношениях между некоторыми независимыми обществами, с одной стороны, и МПА и АПА, с другой, привел к оживлению дискуссий по этому вопросу. Правило четырех-пяти сеансов укрепилось еще больше в качестве критерия («стандарта») в рамках МПА, оставив исключение французам. Тем не менее, всем известно, что данное правило не соблюдается, несмотря на решение, а недавно Латинская Америка подвергла пересмотру эти правила. Какое бы организационное решение ни было принято, данный вопрос заслуживает того, чтобы поставить его во всей его сложности: с чем связана тенденция к уменьшению частоты сеансов? Какие доводы ее подтверждают или опровергают? На какой методологии может основываться поиск решения?
Интересно отметить, что если практика учебного анализа три раза в недели совпала с фазой подъема психоанализа, то в настоящее время, в фазе спада, она еще больше укрепляется. В период подъема небольшое число психоаналитиков отвечали на многочисленные запросы в подготовке кадров и лечения. С наступлением периода экономического спада уже и так резко сократившийся спрос на психоанализ сократился бы еще больше, если бы он стал опираться на большую частоту сеансов. В тех странах, где для психоанализа создана страховая система, доводы государственной власти о том, чтобы погашать только небольшое количество сеансов, привели к тому, что никакие «эмпирические» исследования не показали, что большее количество сеансов помогает достичь лучших результатов. Правда, рассуждая подобным образом, можно согласиться с двумя или даже с одним сеан­сом в неделю! Мы видим, что отсутствие какой-либо методологии для эмпири­чески обоснованного возражения создает большое препятствие как для ответа государственным органам власти и консультантам, так и самим психоаналити­кам. На основании сравнительных исследований коротких и длительных курсов психотерапии создается основа для оценки результатов применения психотера­певтических техник, в зависимости от одного до трех сеансов в неделю. За невоз­можностью приложить эти исследования к психоанализу мы рискуем прибегнуть к ответам административного характера. Французские психоаналитики часто отмечают, что если частота сеансов уменьшается, то лечение становится более длительным. Данный аргумент покажется многим признанием слабости, однако сторонники принципа трех сеансов ответят, что именно качество психоаналити­ческой работы, совершенной за более длительное время, и позволяет такое сокра­щение количества сеансов. По-моему, единственный основной критерий, который можно принять, — это критерий вероятности. Большая частота предоставляет боль­ше шансов для того, чтобы аналитический процесс осуществлялся в лучших ус­ловиях. Уменьшение количества сеансов вызывает риск большей неудачи. Ос­тается в каждом отдельном случае измерять степень этого риска и особенно сопоставлять его с условиями ситуации. Извращенным аргументом было бы считать, что сокращение частоты сеансов можно возместить замечет професси­онализма психоаналитика или группы.
Проблема частоты сеансов, как мы видели, тесно связана в периоды спада и потери влияния с денежным вопросом. Влияет ли он на изменение практики? В данном случае нужно отличать одно от другого: справедливую оплату работы (кто платит?), место финансовых условий в договоре (как платить?) и место денег в фантазмах и переносе (деньги как символ?). Вспомним, что бесплатный ана­лиз, о котором Фройд писал в «Путях психоаналитической терапии», уже прово­дился в двадцатые годы в Венской амбулатории и в Берлинском институте. Разнообразие практик, точек зрения находит свое выражение во Франции в рабо­тах психоаналитического центра при Центре психического здоровья (в частно­сти, Э. Кестемберг, А. Жибо)1. Если некоторые психоаналитики придерживаются строгого соблюдения правил, то другие практикуют более гибкие рамки. Но, как правило, французские психоаналитики находятся в оппозиции ко всякого рода договоренностям по этому вопросу с органами государственной власти и с систе­мами страхования.
Таким образом, во Франции психоаналитики должны были дать ответ относительно внешних факторов. Мы увидим, что ответы, данные ими на поставленные вопросы, неотделимы от теоретических предположений, связанных с тем, что
1 Центр психоанализа и психотерапии Эвелины и Жана Кестембергов (Ассоциация психического здоровья ХIII округа Парижа). — Прилит. А, В. Россохина.

я назвал бы своего рода психоаналитической культурой, характерной для французской ситуации и истории местного движения.
Французская психоаналитическая культура?
Рассматриваемые извне особенности практики и специфика теории подвергались те критике, то похвале, но в них всегда отмечалась чисто французская манера. Можем ли мы говорить об исключении? История международного психоанали­тического движения создается историями местных движений.
Эта история отмечена конфликтами между школами и направлениями мысли. Противники психоанализа часто с иронией отзываются об этих «ссорах в часовне». Сами психоаналитики сожалеют иногда о «плюрализме школ». Я же полагаю, что независимо от всех патологических факторов, от которых не защищены пи психоаналитики, ни их организации, это разнообразие и вытекающие из него дискуссии, а точнее, борьба мнений, являются важным моментом прогресса психоанализа как в теории, так и в практике. Подлинное развитие наших методов возможно лишь благодаря этому теоретическому плюрализму. Столкновение мо­делей является, несомненно, самым плодотворным средством, которым мы рас­полагаем в настоящее время, чтобы развивать и оттачивать нашу практику.
Психоанализ — это современная наука. Мы имеем в виду науку двадцатого века, являющуюся одной из тех, которые вписываются, по выражению Лакана, «в ядро всеобъемлющего концептуального движения, которое в нашу эпоху, реструктурируя науки, неудачно называемые “социальными” (наделяя смыслом некоторые области самой точной науки — математики — с целью закладки фун­дамента науки человеческого действия, пока еще строящейся на догадках), переходит в новый разряд, называемый гуманитарными науками, корпус наук о меж­субъективности» (Ecrits, р. 361). Эта наука возникает не из новых техник, а из техник, которые применяются в социальной практике. Подобно политической и луке, экономической науке или науке о воспитании, психоанализ развивается на базе взаимодействия теоретической модели, построенной для описания наблюда­емых процессов, и практики.
Взаимное движение, которое тесно связывает модель и практику, не ограничивается только психоанализом. Способ, по которому развиваются и эволюцио­нируют модель и практика, в точности соответствует и другим наукам современ­ности. Развитие этих дисциплин характеризуется столкновением моделей друг с другом. Теоретический плюрализм порождает модели, которые, то дополняют, то наменяют Фройдовскую модель, и, следовательно, приводят к изменениям в практике. Конечно, основная рамка и фундаментальные технические правила остаются, однако манера слушания, интерпретации и их возможные формулировки ва­рьируются от одной психоаналитической школы к другой.
В качестве иллюстрации этого движения я предлагаю, например, рассмотреть влияние лакановской культуры во Франции. Подобный выбор продиктован, очевидно, моим личным опытом, а также интересом и критикой в адрес «французской модели», которую часто представляют как смесь лакановской модели с другими течениями мысли и практики. Термин «культура» кажется мне более уместным, чем термины «теория», «практика» или «модель», поскольку он
применяется к более широкому кругу, чем группа последователей Лакана. Он также более предпочтителен, чем «школа», так как достаточно объемен, чтобы детально рассматривать сильно различающиеся практики, обязанные, однако, своим появлением Лакану, а также потому, что он учитывает позитивные и негативные влия­ния, оказанные последним и его учениками на корпус французских аналитиков.
Я не собираюсь давать здесь сокращенную и схематичную версию теории лечения Лакана, а хочу остановиться на ее основных аспектах, чтобы показать послед­ствия ее влияния на клиническую практику. Ограничимся тремя аспектами, ка­сающимися целей лечения, переноса и интерпретации.
Во Фройдовской модели основной целью является проработка внутрипсихического конфликта. Этот принцип лежит в основе всех моделей, вышедших из теоретического плюрализма. Лакановская модель окончательно порывает с ним. Заменяя концепт влечения концептом желания, Лакан вводит нечто большее, чем простой семантический нюанс. Объект желания не имеет ничего общего с объек­том влечения. Последний — это то, что ищет влечение. Удовлетворить влече­ние — значит найти объект для достижения цели влечения. Объект желания, в лакановском смысле слова, является не дополнением, которого ищет желание, а его означающим. В примере сновидения «несостоявшийся обед», который Фройд приводит в работе «Толкование сновидений», копченый лосось является символом объекта, которого желает соперница, а икра — символ ее самой. Эта икра, которую она не просит у мужа, символизирует аспект отношения с последним, как и обед, который она не может дать, символизирует подарок, в котором она отказывает своей подруге, которую муж находит очень хорошенькой, а факт вы­нужденного отказа от обеда служит выражением как ее соперничества, так и ее желания идентифицироваться с ней. С точки зрения Лакана, икра и кусок лосося являются означающими нехватки фундаментального бытия, не самодостаточно­сти. Кусок лосося является символом не объекта желания, а самого желания: он его обозначает, или точнее, представляет его во сне, субъект с ним идентифици­руется. Целью анализа больше не является поиск иллюзорных объектов (тех, ко­торые не могут удовлетворить сексуальное влечение) — она заключается теперь в осознании пациентом этой нехватки фундаментального бытия и в осознании это­го через означающее, которым является риторическая фигура, в данном случае, метонимия.
Перенос при подобном подходе рассматривается вне связи с неврозом переноса, так сказать, по ту сторону игры объектов влечений, смещенных в психо­аналитическую ситуацию с целью создания фундаментального отношения с другим, кому адресует свой вопрос пациент. Перенос теперь является абсо­лютным обманом, так как запрос, адресованный другому, может лишь выра­зить то, что никакой объект не сможет ответить на эту недостаточность бытия. С тех пор интерпретация переноса не имеет цели отслеживать объекты, кото­рые дает влечениям психическая реальность, а означает — «заполняет обма­ном пустоту этой мертвой точки», отмечает мгновение, когда пациент, за не­имением осознания этой пустоты в означающем, которое ее выражает, пытается подкармливать иллюзию объекта. При соблюдении абстиненции аналитик по­средством своего решительного не-ответа дает пациенту понять тщетность его требования.

Подобный не-ответ должен пониматься не только как ответ переносу, а как Молчание в самой своей материальности. Интерпретации во фройдовском смысле слова не существует в лакановской модели. «Каким образом интерпретировать бессознательное, — задавал несколько лет назад вопрос Ж.-А. Миллер, — если бессознательное само является интерпретацией, означающим дискурса, приходящим откуда-то, выражением нехватки фундаментального бытия, от которого каж­дый индивид получает послание в речи, которое ему адресовано другим?»
Когда в начале шестидесятых годов мы оказались среди тех учеников Лакана, которые с ним порвали и вступили в Международную психоаналитическую ассоциацию, мы это сделали для того, чтобы отмежеваться от практики, которую мы считали несовместимой с психоаналитической этикой, но мы отделяли практику от теории. Те же, кто остался верен Лакану, наоборот, полагали, что для того, что­бы остаться в согласии с теорией, нужно было признать эти недостатки. Он терпел и этические нарушения и технические отклонения, чтобы защитить свою приверженность теории. Лишь один Лакан пытался оправдать свою практику собственной теорией. В этот период мы рационально объясняли свою позицию, тем более что Лакан обещал нам представить доказательства, но всегда откладывал это на по­том. Мы были неправы. Действительно, в пятидесятые годы во многих его фунда­ментальных текстах и в устных наставлениях мы могли найти аргументацию, ко­торую я только что изложил в нескольких фразах. Сегодня мы обнаруживаем тс же самые размолвки, возникающие иногда среди приверженцев Лакана: отодвинем технические разногласия на второй план и обратим свой интерес к теоре­тическому развитию. Лакановская культура сегодня оставляет в себе то, что в свое время и мы принимали к ней, минимизируя клиническое значение теорети­ческой модели. Однако одно от другого неотделимо. Заменяя анализ внутрипсихических конфликтов осознанием нехватки фундаментального бытия, сводя объекты влечения к статусу иллюзии, как если бы речь шла о вскрытии обмана в аналитическом опыте ради осознания этой нехватки, такая клиническая практи­ка оказывается сегодня радикально модифицированной. Перенос теряет свое зна­чение, и интерпретация не имеет больше смысла. Остается только рамка, которая принуждает пациента к опыту потери иллюзии, к освобождению от воображае­мого психического мира ради осознания того, что мы обречены быть субъектом желания, которое никогда не находит своего удовлетворения, а просто должно быть осознано как означающее этой нехватки.
В практике тех, кто объявляет себя носителями лакановской культуры, строгое применение его модели смягчилось под влиянием постоянства Фройдовской мо­дели. Последняя остается даже иногда основным полем ссылок: лакановские принципы представляют, скорее, имплицитную тенденцию, чем общепризнанное правило. Однако мы хотели бы обратить большее внимание на обратный эффект, то есть влияние лакановской модели на практики тех, кто не объявляет себя его приверженцами, а даже занимает по отношению к нему откровенно враждебную позицию.
Рассмотрим сначала цели лечения. На первый взгляд, между «лаканистами» и «иелаканистами» нет ничего общего. Речь идет об основном вопросе психоаналитической этики, да и расхождение в плане практики кажется окончательным и бесповоротным. Однако мы уже видели, что в лакановских кругах оппозиция не носила резко выраженного характера, а интерпретация межличностного или внутрипсихического конфликта не исключалась полностью, и ее необходимость признавалась на предварительном этапе; интерпретация области обмана позволяла «запустить процесс» (Int. Sur le transfert, Ecrits, р. 225). Зато для тех психо­аналитиков, которые не принадлежат к лакановским кругам, анализ внутрипсихических конфликтов остается основным принципом. Он даже позволяет четко отделить психоанализ от прочих видов психотерапии. Афоризм Лакана, согласно которому выздоровление происходит как побочный эффект, понимается в широ­ком смысле, ставшем уже банальным: имеется в виду не непосредственное вме­шательство в симптом, а доверие к процессу. Они так же недоверчиво относятся к практикам, которые слишком прямо направлены на симптом и которые им кажутся слишком «психотерапевтическими». Слишком быстрая интерпретация зашиты Я, архаических страхов или потребности в нарциссической поддержке означает для них стать глухими к улавливанию психических образований бессо­знательного происхождения, к психической реальности.
Точно так же для них остаются приоритетными анализ переноса и сама рамка аналитической работы, и в этом плане они резко отличаются от лакановских практик, которые считают перенос одной из форм манипуляций косвенной формой внушения. Но тем не менее, они недоверчиво относятся к интерпретациям переноса, сформулированным, а, следовательно, и осмысленным в терминах меж­личностного отношения (думая об этом, вы думаете обо мне…), откуда сегодня и возникает резкая оппозиция направлению, называемому интерсубъективным. Ссылка па взаимоотношения между пациентом и аналитиком кажется им огра­ничением и недопониманием присутствия символического третьего — триангулярного параметра фантазматической жизни, вписывающегося в рамки эдиповой структуры. Речь не идет о том, чтобы отбросить фигуры воображаемого в пользу категории символического, как предлагал Лакан, а о том, чтобы признать диалек­тику их взаимодействия, категорию символического, обеспечивающую струк­турирующую проработку Эдипа. Правда, эта проработка связана с индивидуаль­ной историей пациента, с его отношением к требованиям влечений, а не с игрой означающих, приходящих из дискурса Другого.
В конечном счете, упреки непосредственно практического характера состоят в отказе от интерпретации и в почти полном молчании, которым окружает себя лакановский аналитик. Но подобный упрек часто высказывается в адрес всего французского психоанализа в целом. Молчание французских психоаналитиков снизывается с практикой 3-х сеансов в неделю — утверждается, что они не осмеливаются сообщить интерпретацию, так как не имеют возможности «возвращения» в сеанс, который был достаточно давно. Это замечание я охотно принимаю, но ведь его можно понять и по-другому: аналитик удовлетворяется меньшей часто­той сеансов, если он «меньше интерпретирует». Многие теоретические конструк­ции, не говоря уже о собственно лакановских, поддерживают эту «мало интерпре­тирующую» практику. Гораздо предпочтительнее оставить пациенту привилегию отыскания смысла, чем подсказать ему его. Нужно открыть дорогу пациенту, а не идти по ней вместо него. Наконец, при взаимосвязи рамки и интерпретации ак­цепт «се же больше ставится на первой. Практика супервизий часто показывала мне, что «молодые» психоаналитики заботятся, прежде всего, о создании рамки —
гарантии, которая кажется им почти достаточной для того, чтобы аналитический Процесс шел. И меньше заботятся о сообщении пациенту о происходящей внутри них интерпретационной работе. Влияние Винникотта и Биона на французских психоаналитиков еще больше укрепляет понятие «контейнирующей функции» аналитика.
Таким образом, вне зависимости от радикальных различий, существующих между «Фройдовскими» и «лакановскими» практиками и отчетливо усвоенных французскими психоаналитиками, неуклонно движущаяся вперед эволюция привела последних к менее оппозиционным практикам, чем могло бы показаться на первый взгляд. Для французского психоанализа заслуга Лакана состояла более в поста­новке вопросов, нежели в умении дать на них ответы. Прямое влияние Лакана и его учеников неоспоримо. Не будем забывать, что в течение более десятилетия это влияние осуществлялось под девизом «назад к Фройду», что должно было найти свое главное оправдание в самой практике. Однако, помимо прямого влия­ния, нужно также учитывать и некую общую благодатную почву в истории психоанализа. Не следует забывать, что французский психоанализ, когда он возрождался в конце второй мировой войны, был «осиротевшим», поскольку его главные пред­ставители к тому времени либо умерли (Е. Сокольницкая, С. Моргенштерн), либо покинули страну до нацистской оккупации (X. Хартманн, Р. Лёвенштайн). Чес­толюбивые устремления Лакана берут свое начало в движении, не имевшем ни­какой особенной харизмы. Старый шовинизм, присущий психоанализу на фран­цузский манер, легко возрождался из пепла. Быстрая интеграция Фройдовской мысли в культуру эпохи, ее место, достаточно быстро получившее свое признание в психиатрии и клинической психологии, благоприятствовали эволюции практик и относительной изоляции французского психоанализа от крупных течений между­народной психоаналитической мысли, в частности, от англоговорящего мира.
Я выбрал пример влияния, оказанного лакановской культурой на психоаналитические практики во Франции. Одни подверглись прямому влиянию лакановской модели, другие же пытались отмежеваться от нее, даже встать в жесткую оппози­цию к ней. История французского психоаналитического движения не сводится только к Лакану. Детский психоанализ, групповой психоанализ, психосоматика привели к появлению оригинальных моделей, признанных в международном мас­штабе. Однако хотя они и оказали плодотворное влияние на техническое нова­торство и открыли новые клинические перспективы, но они так не довлели над практикой, как лакановская культура.
Это влияние можно обсуждать с двух противоположных точек зрения. Те, кто не признает данную культуру, могут оспорить то значение, которое придаю ей я. В конце концов, взгляды Лакана появились не на пустом месте. И другие задавались подобными вопросами (о влечении, о переносе или об интерпретации), но никогда не вставали на такой радикальный путь. Что же касается аналитиков, принадлежащих к лакановскому направлению, то они, возможно, будут оспари­вать не сами теории, которые я поддерживаю, а их место в лакановской модели в целом. Моя цель заключалась не в том, чтобы обсуждать модель в целом, а в том, чтобы подвергнуть рассмотрению влияние некоторых элементов этой теории на клиническую работу, элементов, которые кажутся мне очень важными для пони­мания модели и ее технического приложения.
Французских психоаналитиков часто упрекают за их «фиксацию» на работах Фройда. Подобное стремление, у каждого по-своему, вновь пройти путь Фройдовской мысли и его открытий, по моему мнению, тесно связано с Лаканом — и не потому, что он выступал за «возвращение к Фройду», а главным образом потому, что это возвращение позволило освободиться от лакановских решений вопросов, которые ставил и сам Фройд.
Эволюция психоаналитических практик во Франции отмечена смелым столкновением Фройдовской модели, которая видит в лечении «бесконечный» поиск индивидуальных патологических выражений бессознательного мышления, с лакановской моделью, которая представляет лечение как опыт, разоблачающий не­полноту субъекта, находящегося во власти желания. Мне хотелось показать, что это фундаментальное противоречие привело к менее противоречивым по своему характеру техническим подходам, чем можно было бы подумать. Хорошо это или плохо? В какой степени, подчеркивая сходства, я недооценил различия? Я всего лишь стремился показать, что психоаналитическая практика жива благодаря тео­ретическим и техническим дискуссиям, плюрализму школ, а также плюрализму моделей. Отмечая различия, важно понимать, зачем это делается.

Статья. Лапланш “ЖЕЛАНИЕ” (Wunsch )

Нем.: Wunsch (иногда Begierde или Lust). – Франц.: dйsir. – Англ.: wish. – Исп.: deseo. – Итал.: desiderio. – Португ.: desejo.

• В фрейдовской динамике – один из полюсов защитного конфликта: бессознательное желание стремится осуществиться, опираясь, по законам первичного процесса, на знаки, связанные с первым опытом удовлетворения. На примере сновидений психоанализ показал, как желание запечатлевается в компромиссной форме симптомов.

• Во всякой общей теории человека есть основополагающие понятия, которые невозможно определить; к ним, несомненно, относится и понятие желания в концепции Фрейда. Ограничимся здесь несколькими терминологическими соображениями.

1) Отметим прежде всего, что французское слово desk не совпадает по смыслу и употреблению ни с немецким словом Wunsch, ни с английским словом wish. Wunsch – это прежде всего пожелание, сформулированное желание, тогда как dйsir предполагает вожделение, притязание (эти значения передают в немецком языке Begierde или Lust).

2) Фрейдовское понимание Wunsch яснее всего проявляется в теории сновидений, что позволяет отличить его от ряда сходных с ним понятий.

В наиболее развернутом своем определении желание связано с опытом удовлетворения (см. этот термин), вследствие которого «мнесический образ восприятия оказывается связан с мнесическим следом возбуждения, порождаемого потребностью. Как только заново возникает эта потребность, установившаяся связь порождает психический импульс к перенагрузке мнесического образа восприятия и даже к вызову самого этого восприятия, т. е. к восстановлению ситуации первичного удовлетворения; это побуждение мы и называем желанием; возникновение этого восприятия и есть „выполнение желания“ (la). Такое определение требует нескольких пояснений:

а) Фрейд не отождествляет потребность и желание: потребность порождается внутренним напряжением и удовлетворяется (Befriedigung) специфическим действием* по нахождению нужного объекта (например, пищи). Что же касается желания, то оно неразрывно связано с „мнесическими следами“: его выполнение (Erfьllung) предполагает галлюцинаторное воспроизведение восприятий, превратившихся в знаки удовлетворения этого желания (см.: Тождество восприятия). Это различие не всегда соблюдается Фрейдом; так, в некоторых текстах встречается составное слово Wunschbefriedigung.

б) Поиск объекта в реальности всецело направляется этим отношением к знакам. Именно цепочка знаков порождает фантазирование* как коррелят желания.

в) Фрейдовская концепция желания относится только к бессознательным желаниям, закрепленным с помощью устойчивых и унаследованных с детства знаков. Однако Фрейд не всегда использует понятие желания в том смысле, который подразумевается вышеприведенным определением; иногда он говорит, например, о желании спать, о предсознательных желаниях и даже порой считает результат конфликта компромиссом между „двумя исполнениями двух противонаправленных желаний, имеющих различные психические источники“ (1b).

*

Жак Лакан попытался иначе понять фрейдовское открытие, сделав его основой именно желание и выдвинув это понятие на первый план в психоаналитической теории. При таком подходе Лакан вынужден был разграничить понятия, с которыми часто путают желание, а именно понятия потребности и запроса.

Потребность нацелена на особый объект и удовлетворяется этим объектом. Запрос формулируется и обращается к другому человеку; даже там, где он устремлен на объект, это не имеет особого значения, поскольку выраженный в слове запрос – это всегда, по сути, просьба о любви.

Желание рождается в расщелине между потребностью и запросом; оно несводимо к потребности, будучи в принципе не отношением к реальному объекту, независимому от субъекта, но отношением к фантазму; однако оно несводимо и к запросу, властно навязывающему себя независимо от языка и бессознательного другого человека и требующему абсолютного признания себя другим человеком (2).

Статья. Лапланш и Понталис “Бессознательное”

Нем.: das Unbewusste, unbewusst. – Франц.: inconscient. – Англ.: unconscious. – Исп.: inconsciente. – Итал.: inconscio. – Португ.: inconsciente.

• А) Прилагательное «бессознательное» иногда используется для обозначения совокупности содержаний, не присутствующих в актуальном поле сознания – в «описательном», а не в «топическом» смысле слова, т. е. вне разграничения содержания систем предсознательного и бессознательного.

Б) Бессознательное в «топическом» смысле слова было определено Фрейдом еще в первой теории психического аппарата: бессознательное состоит из содержании, не допущенных в систему «Предсознание-Сознание»* в результате вытеснения* (вытеснение первичное* и вытеснение в последействии*).

Основные черты бессознательного как системы (Без) сводятся к следующим:

а) содержания бессознательного являются «репрезентаторами»* влечений;

б) эти содержания управляются особыми механизмами первичных процессов*, а именно сгущением* и смещением*;

в) содержания бессознательного, сильно нагруженные энергией влечений, стремятся вернуться в сознание и проявиться в поведении (возврат вытесненного*), однако они способны найти доступ к системе «Предсознание-Сознание» (Псз-Сз) лишь в результате компромиссов*, будучи искажены цензурой*;

г) чаще всего подвергаются фиксации* в бессознательном детские желания.

Бессознательное как существительное сокращенно обозначается Без (Ubw от нем. Unbewusst, les от франц. Inconscient), бессознательное как прилагательное, обозначающее содержание бессознательного как системы, – без (ubw или ics).

В) Во второй фрейдовской топике термин «бессознательное» используется чаще всего как прилагательное. По сути, бессознательное здесь – это уже не атрибут какой-то особой инстанции: это слово относится как к Оно, так отчасти и к Я и Сверх-Я. Отметим, однако:

а) что признаки, присущие бессознательному в рамках первой топики, могут быть отнесены и ко второй топике;

б) Что разграничение между предсознанием и бессознательным, которое уже не подкрепляется межсистемными различиями, сохраняется на внутрисистемном уровне и Сверх-Я являются отчасти предсознательными, отчасти бессознательными).

• Если бы нужно было передать суть фрейдовского открытия одним словом, это было бы слово «бессознательное». В рамках данной работы мы не ставим целью проследить, как открытие бессознательного было подготовлено тем, что было сделано до Фрейда, и как в дальнейшем оно уточнялось после Фрейда. Стремясь к ясности, мы лишь подчеркнем здесь главные признаки этого понятия, которые теряли четкость при более широком его распространении.

1) Прежде всего фрейдовское бессознательное – это понятие одновременно и топики* и динамики*, выявленное в опыте лечения. Как показывает этот опыт, психика несводима к сознанию: некоторые ее содержания получают доступ в сознание лишь в результате преодоления сопротивлений. Этот опыт свидетельствует о том, что психическая жизнь «…полна мыслей, бессознательный характер которых не мешает их действенности; именно эти мысли и порождают симптомы» (1). На основе этого опыта был сделан вывод о существовании «раздельных групп психических явлений», а бессознательное в целом – стало рассматриваться как особое «место в психике»: не как второе сознание, но как система со своим собственным содержанием, механизмами и, возможно,«энергией». 2) Каковы эти содержания?

а) В статье «Бессознательное» (Das Unbewusste, 1915) Фрейд называет их «репрезентаторами влечений». В самом деле, находясь на границе между психикой и соматикой, влечения остаются вне противопоставления сознания и бессознательного. С одной стороны, они в принципе не могут стать объектами сознания, с другой стороны, их присутствие в бессознательном обеспечивается «представлениями как репрезентаторами [влечения]» *. В одной из своих ранних теоретических моделей Фрейд определял психический аппарат как последовательность знаковых записей (Niederschriften) (2); эта мысль вновь возникает и обсуждается и в последующих его текстах. Бессознательные представления складываются в фантазмы, в воображаемые сценарии, на которых фиксируется влечение, порождая настоящие инсценировки желания* (см.: Фантазия, фан-тазм).

б) В большинстве текстов, предшествующих созданию второй топики, Фрейд отождествлял бессознательное с вытесненным. Заметим, однако, что это уподобление обычно сопровождалось оговорками: так, Фрейд неоднократно говорил о врожденных, филогенетически присущих индивиду содержаниях как о «ядре бессознательного» (За).

Вершиной развития этой мысли было понятие первофантазий* (первофантазмов) как доиндивидуальных схем, которые присутствуют уже в детском сексуальном опыте субъекта (а).

в) Другая распространенная традиция понимания бессознательного уподобляет его тому, что в нас есть детского, хотя и здесь необходимы оговорки. Вовсе не весь детский опыт, пережитый на уровне нерефлективного сознания в феноменологическом смысле, может быть уподоблен бессознательному субъекта. Для Фрейда первое расщепление между бессознательным и системой Псз – Сз происходит под воздействием происшедшего в детстве вытеснения. Даже если, первоначало вытеснения выглядит как миф, фрейдовское бессознательное – это конструкция, а не цельное переживание.

3) Как известно, Фрейд считал сновидение «царским путем» открытия бессознательного. Механизмы работы сновидения (смещение, сгущение, символика), выявленные в «Толковании сновидений» (Die Traumdeutung, 1900) и действующие в первичных процессах, могут быть обнаружены также и в других образованиях бессознательного (ошибочные действия, оговорки и пр.); по своей структуре (компромисс) и функции («исполнение желания»*) они равнозначны симптомам.

Стремясь определить бессознательное как систему, Фрейд перечисляет такие его особенности (Зb): первичный процесс (подвижность энергетических нагрузок, характерная для свободной энергии*); отсутствие отрицания, сомнения, степеней уверенности; безразличие к реальности и воздействие одного лишь принципа «удовольствие – неудовольствие» (его цель – восстановить кратчайшими путями тождество восприятия*).

4) Наконец, Фрейд стремился обосновать собственную связность системы Без и ее решающее отличие от системы Псз посредством экономического понятия «энергетической нагрузки», свойственной каждой системе. Представления могут быть нагружены энергией бессознательного или же разгружены, причем переход от одного элемента системы к другому происходит за счет разгрузки первого и нагрузки второго.

Однако эта бессознательная энергия (отсюда и трудность ее понимания у Фрейда) оказывается то силой притяжения, направленной на представления и противостоящей осознанию (так обстоит дело в теории вытеснения, где притяжение со стороны уже вытесненных элементов действует заодно с подавлением, осуществляемым системой более высокого уровня) (4), то силой, которая приводит к появлению в сознании «отростков»* бессознательного и поддерживается лишь бдительностью цензуры (Зс).

5) Подход к фрейдовскому бессознательному, с точки зрения топики, не должен закрывать от нас всего значения динамики бессознательного, многократно подчеркивавшейся Фрейдом: напротив, разграничения на уровне топики оказываются способом учета конфликтов, повторений и сопротивлений.

Как известно, с 1920 г. фрейдовская теория психического аппарата была существенным образом переработана; при этом на уровне топики были предложены новые разграничения, не совпадающие с делением на бессознательное, предсознание и сознание. Так, в инстанции Оно можно видеть главные характеристики бессознательного, однако и другие инстанции – Я и Сверх-Я– также включают в себя бессознательное и порождаются бессознательным (см.: Оно, Я, Сверх-Я, Топика).

ВЛЕЧЕНИЕ

Нем.: Trieb. – Франц.: pulsion. – Англ.: msьnkt или drive. – Исп.: instinto. – Итал.: istinto или pulsione. – Португ.: impulso или pulsаo.

• Динамический процесс, при котором некоторое давление (энергетический заряд, движущая сила) подталкивает организм к некоторой цели. По Фрейду, источником влечения является телесное возбуждение (состояние напряжения); эта цель достигается в объекте влечения или благодаря этому объекту.

• I. С терминологической точки зрения, понятие влечения (pulsion) введено во французских переводах Фрейда как эквивалент немецкого Trieb, чтобы избежать ассоциаций, связанных с употреблением таких более традиционных понятий, как instinct и tendance. Такое употребление, хотя оно и не всегда соблюдается, тем не менее оправданно.

1) В немецком языке влечение обозначается двумя словами: Instinkt и Trieb. Слово Trieb – германского происхождения, употребляется давно и связано по смыслу с «толчком» (treiben – толкать); при этом подчеркивается не какая-то конкретная цель или объект, но скорее общая направленность движения и невозможность противостоять толчку.

Некоторые авторы не различают термины Instinkt и Trieb (а), другие – проводят между ними различие, называя «инстинктом» (например, в зоологии) устойчиво наследуемое поведение, присущее, почти без изменений, всем животным одного вида (1).

2) Фрейд употреблял и четко разграничивал два различных термина. Говоря об инстинкте, он имел в виду биологически наследуемое поведение животных, характерное для вида в целом, развертывающееся по заранее определенным схемам и приспособленное к объекту (см.:Инстинкт).

Во французском языке слово «инстинкт» имеет те же смысловые оттенки, что и Instinkt у Фрейда, и потому, как нам представляется, его можно сохранить при переводе; если же, однако, использовать его для перевода немецкого Trieb, мысль Фрейда окажется искаженной.

Французское слово pulsion не является органичной частью обьщенного языка, однако имеет смысловой оттенок, связанный с «толчком».

В Standard Edition немецкое Trieb переводится как instinct, a другие лексические возможности (drive, urge) отсекаются (Я). Этот вопрос обсуждается в общем введении к первому тому Standard Edition.

П. Хотя слово Trieb появляется в текстах Фрейда лишь в 1905 г., это экономическое понятие восходит к давнему разграничению между двумя типами возбуждения (Reiz), от которых организм, согласно принципу постоянства*, должен освобождаться. Наряду с внешними возбуждениями, от которых субъект может укрыться или защититься, существует и постоянный прилив возбуждения из внутренних источников: поскольку организм не в состоянии избежать этих возбуждений, они становятся пружиной функционирования психического аппарата.

В «Трех очерках по теории сексуальности» (Drei Abhandlungen zur Sexualtheorie, 1905), где впервые вводится понятие Trieb, появляются также разграничения между источником*, объектом* и целью* влечения, которые с этого момента станут у Фрейда постоянными.

Фрейдовское понятие влечения вырабатывалось на основе изучения человеческой сексуальности. Исследование извращений и различных форм детской сексуальности позволило Фрейду опровергнуть обыденное мнение, согласно которому сексуальное влечение имеет особую цель и объект и локализуется в возбуждениях половых органов и самом их функционировании. Фрейд показал переменчивость и условность объекта, который приобретает определенную форму лишь претерпев в человеческой истории многочисленные превращения. Он выявил также многообразие и раздробленность целей влечений (см.:Влечение частичное), их связь с определенными соматическими источниками, эрогенными зонами, разнообразие которых позволяет им поочередно выполнять (а иногда и сохранять) ведущую роль в жизни субъекта, причем частичные влечения не зависят от генитальной области и могут включаться в коитус лишь в результате сложной эволюции, выходящей за рамки процесса биологического созревания.

Наконец, последний аспект влечения у Фрейда – это сила как количественный, экономический фактор, как «побуждение психического аппарата к работе» (2а). Именно во «Влечениях и судьбах влечений» (Triebe und Triebschicksale, 1915) Фрейд соединил эти четыре аспекта – силу, источник, объект, цель – в общем определении влечения (2Ь).

III. Где место этой силы, которая давит на организм изнутри, побуждая его к действиям, способным вызвать разрядку возбуждения? Что это – телесная сила или психическая энергия? Фрейд по-разному отвечает на этот вопрос, определив влечение как «пограничное понятие между психикой и соматикой» (3). Фрейд связывает его с понятием «репрезентатора», или, иначе, представителя соматики в психике. Этот вопрос более подробно рассматривается в нашем комментарии к статье «Репрезентация (-тор) психическая^)».

IV. Хотя, как было показано, понятие влечения строится на основе сексуальности, в теории Фрейда сексуальное влечение сразу же противопоставляется другим влечениям. Как известно, теория влечений у Фрейда всегда была дуалистической: первый дуализм – это противоположность сексуальных влечений* и влечений Я* или влечений к самосохранению*, причем под влечениями к самосохранению Фрейд понимает жизненно важные потребности и функции: их прообразом являются голод и функция пищеварения. Это противопоставление, по Фрейду, присутствовало уже в самих истоках сексуальности, когда сексуальная функция отделилась от функций самосохранения, к которым она поначалу примыкала (см.: Примыкание). В этой противоположности – вся суть психического конфликта, при котором Я обретает во влечении к самосохранению большую часть энергии, нужной ему для защиты от сексуальности.

Второй дуализм влечений вводится в работе «По ту сторону принципаудовольствия» (Jenseits des Lustprinzips, 1920), где противопоставление влечений к жизни* влечениям к смерти* изменяет роль и место влечений в конфликте.

1) Конфликт на уровне топики (между защитной инстанцией и вытесненной инстанцией) не совпадает с конфликтом влечений, поскольку Оно* мыслится как источник обоих типов влечений. Свою энергию Я* черпает из общего источника, прежде всего в виде «десексуализированной и сублимированной» энергии.

2) Эти два основных типа влечений в последней фрейдовской теории представляют собой не столько конкретные побуждения, связанные с функционированием организма, сколько основополагающие принципы его деятельности: «Влечениями называются те силы, которые, как мы полагаем, лежат в основе напряжений, порождаемых потребностями Оно» (4). Этот сдвиг акцента особенно ярко проявляется в знаменитом отрывке: «Теория влечений – это, так сказать, наша мифология. Влечения – это мифические существа, величественные в своей неопределенности» (5).

Как ясно из этого краткого обзора, фрейдовский подход приводит к перевороту в традиционном понимании инстинкта. Это происходит одновременно в двух направлениях. С одной стороны, понятие «частичного влечения» подчеркивает мысль о том, что сексуальное влечение существует поначалу в «полиморфном» состоянии и направлено на подавление телесного напряжения, что оно связано в истории субъекта с репрезентаторами влечений, определяющими объект и способ удовлетворения: у влечения, этого поначалу неопределенного внутреннего натиска, есть своя судьба, придающая ему в высшей степени индивидуализированные черты. Однако в отличие от создателей теории инстинктов Фрейд далек от поисков биологической основы каждого отдельного вида деятельности: все проявления влечений он сводит к основоположному мифическому противопоставлению Голода и Любви, а затем Любви и Вражды.

Подпишитесь на ежедневные обновления новостей - новые книги и видео, статьи, семинары, лекции, анонсы по теме психоанализа, психиатрии и психотерапии. Для подписки 1 на странице справа ввести в поле «подписаться на блог» ваш адрес почты 2 подтвердить подписку в полученном на почту письме


.