психиатрия

Статья. Ганнушкин «Сладострастие, жестокость и религия»

Сладострастие, жестокость и религия

П.Б.Ганнушкин

СтатьяLa volupté, la cruauté et la religion, опубликованная в журнале Annales medicopsychologiques, t. XIV, Novembre 1901, p. 353–375. Статья была опубликована во Франции, т.к. цензура запретила ее к публикации в царской России. На русском языке (в переводе с французского, перевод выполнен О. В. Кербиковым) статья впервые опубликована в сб.: Ганнушкин П.Б. Избранные труды / Под ред. проф. О.В. Кербикова. Ростов-на-Дону: “Феникс”, 1998 г. — С. 269–290.

Патологические явления есть  не  что  иное,
как преувеличенные физиологические явления
Лобштейн

Болезнь может дать ключ к пониманию  многих  явлений
из области морально-аффективной и интеллектуальной;
она раскрывает их истинную природу
Ж. Моро де Тур

Религия не препятствует ни пороку, ни преступлению;
она иногда даже способствует тому и другому
Корре

Три чувства, совершенно различные на первый взгляд, злоба, сексуальная любовь и религиозное чувство, если опираться на множество фактов и соображений, находятся друг к другу в большой близости; тогда, когда возрастает их интенсивность и в особенности, когда злость трансформируется в жестокость, в свирепость, сексуальная любовь в сладострастие и религиозное чувство в фанатизм или в мистицизм, тогда эти три чувства совпадают или смешиваются без заметных границ.

Факты и соображения, которые мы позволяем себе изложить, распадаются на три группы: 1) мы должны доказать родство религиозного чувства и сексуальной любви; 2) сексуальной любви и злобы; 3) религиозного чувства и злобы. Таким образом, мы сможем доказать родство каждого из этих чувств с каждым другим и тем самым, очевидно, будет доказано родство всех этих чувств в их совокупности; тогда главная часть нашей проблемы была бы решена. Мы заранее согласимся, что для решения нашей проблемы мы не собрали еще достаточно фактов, но мы полагаем, что основное состоит не столько в количестве фактов, сколько в том, что они нам говорят.

I

В Риме, в церкви Сайта Мария делла Виттория, находится группа Лорецо Бернини, неаполитанца (1598-1680), в которой изображена святая Тереза, лежащая без сознания на мраморном облаке, и ангел, который готовится пронзить ее сердце стрелой мистической любви. “Нет необходимости разъяснять, – говорит по поводу этого сюжета Любке, – что религиозный экстаз в этом случае представлен характером чувственности не потому, что художник так хотел, но в силу естественного психологического состояния, которому обычно подвластна чрезмерная религиозность.

Если мы попытаемся найти происхождение этой атмосферы, насыщенной сладострастием, то мы должны будем признать, что ее зародыши отчетливо видны во всех последних работах Корреджо, где взгляды мадонн и святых имеют слишком земное выражение”.

Таким образом, идея родства религиозного чувства и чувства сексуального проникла также в искусство.

Если бы мы хотели исследовать, в какую эпоху эта идея начала реализоваться, мы должны были бы обратиться к той отдаленной древности, может быть, даже к тому времени, когда религиозное чувство только еще народилось у человека. “Глубокая древность, – говорит Моро (де Тур) связывала с религиозной идеей признаки, которые теперь кажутся нам непристойными или смешными…

Вавилоне, в Финикии, в Армении и др. все женщины должны были принести любовную жертву на специальном алтаре. Такой обычай существует еще и в наши дни во многих провинциях Индостана, Цейлона, в Полинезии, в частности на Таити. Египтяне, греки, римляне имели множество праздников, где царил разнузданный разгул. В наши дни в Индии, где религиозные традиции сохранились во ей их чистоте, праздники, которые носят имя “праздники Сакти-Пудия, или мистерии всеобщего оплодотворения”, воспроизводят все, что можно вообразить, все противоестественные гнусности, окруженные всей помпой индусских церемоний”.

В средние века существовала целая серия религиозных фанатических сект, в которых характерным образом сочетались религия и любовь. Так, николеты проповедовали отсутствие всякого стыда в сексуальных функциях и учили, что страсти, даже самые низкие и грубые, полезны и святы; адамисты учили, что стыдливость должна быть пожертвована богу; наконец, мы должны упомянуть еще об одной эротической секте, пикардистов, которые позже появились во Франции под именем “насмешников” (“turlupins). Можно проследить существование подобных сект до нашего времени. Так, Ева Батлер (XVII-ХVIII столетия) основала в Гессене “секту религиозных филадельфийцев”, которая проповедовала воссоединение духа и тела; в начале XIX столетия пасторы Эбель и Дистель основали в Кенигсберге секту “баб” (“moukkers”), которую обвинили в том, что под маской религии она скрывала разврат; такова же природа секты “хлыстов”, еще и ныне существующей в России, члены которой во время их религиозных церемоний, называемых “радения”, впадают в экстаз, в котором они предаются необузданному разврату. Жизнь монастырей чрезвычайно богата примерами, когда не только усердно молятся, но когда при случае предаются самым экстравагантным оргиям, где религиозное мистическое единство полов приводит к соединению менее духовного порядка.

Не без оснований во многих странах до настоящего времени существует слух, будто тот или другой женский монастырь соединен подземным ходом с соседним мужским монастырем. Жизнь святых не имеет недостатка в примерах, когда сексуальный инстинкт занимает господствующее положение. Так, фанатик Ловат, который себя распял в Венеции в 1805 г., отрезал половые органы и выбросил их в окно. Монашенка Агнесса Бланк-бекен была постоянно томима идеей узнать, что стало с частью тела Иисуса Христа, удаленной при обрезании. Святая Екатерина Генуэзская часто страдала таким внутренним жаром, что для того, чтобы немного успокоиться, она ложилась на землю и кричала: “Любви, любви, я больше не могу!”

Она была настолько сильно привязана к своему духовнику, что когда однажды приблизила свой нос к его руке, она испытала такой запах, который проник в ее сердце: “Божественный запах, говорила она, который может пробудить будить мертвых”. Святая Армелль и святая Елизавета страдали от любовного огня. Наконец, хорошо известны мучительные искушения сексуального характера, от которых страдали святые, как, например, святой Антоний Отшельник. Можно без труда привести большое число подобных примеров.

Врачи и особенно психиатры давно уже уделяют внимание близости религиозных и половых чувств; психиатры, больше чем кто-либо другой, смогли установить связь этих феноменов. Время более выраженного религиозного чувства есть время полового развития (Нейман, Крафт-Эбинг), когда новые и незнакомые сенсации требуют какой-то объективации (Крафт-Эбинг).

“Религиозный фанатизм, говорит Модсли, одетый в болезненную форму, часто сопутствует болезненному сладострастию, тогда как у некоторых женщин и особенно у незамужних и бездетных религиозная диспозиция бывает связана с болезнями матки”. Связь между религиозной экзальтацией и сексуальным возбуждением была отмечена Фридрейхом, Мейнертом, Марком, Режис, Луазо, Бронардель, Ломброзо, Балль, Моро и др. Религиозное помешательство (паранойя религиоза) очень часто связано с болезнями половых органов и в клинической картине этого помешательства галлюцинации сексуального характера, мастурбация и всякого рода сексуальные эксцессы занимают настолько заметное и постоянное место, что на это можно найти указания в каждом элементарном руководстве во психиатрии. Фридрейх приводит случай религиозной меланхолии; этот больной до начала заболевания и в течение его страдал очень частыми поллюциями; когда поллюции прекратились, закончилась и психическая болезнь. Икар приводит серию наблюдений религиозного помешательства, которое совпадало или со временем полового созревания, или с началом месячных, или с их временной задержкой, или с менопаузой.

Два следующих наблюдения очень показательны для случаев, которые нас интересуют.

“I.Религиозный энтузиазм, галлюцинации, желание уйти в монастырь и другие психические нарушения возникают периодически у особы, менструации у которой возникли в 18 лет и вначале были скудными, а годом позже полностью прекратились. Продолжительное лечение болезни матки сразу же привело к возобновлению регул и вернуло прежнее здоровье”,

“II. Девушка двадцати лет после полной задержки месячных впала в религиозную экзальтацию и стала очень возбужденней. При соответствующем лечении месячные вернулись и постепенно наступило выздоровление”.

“Связь между религиозным помешательством и половыми органами, — говорит Фридрейх, — настолько очевидна, что даже те вещества, которые влияют на половые органы, могут провоцировать психическое заболевание, как, например, дурман. Соваж сообщает о нескольких интересных наблюдениях, которые возникли при употреблении этого растения и которые проявились главным образом в форме религиозно-мистического помешательства”. Задержимся в области психиатрии еще на двух примерах, которые, в силу их рельефности, едва ли имеют им равные. В первую очередь это молитва одной истерички, о которой сообщает также Фридрейх. Эта молитва адресована святому Эммануилу: “О! Если бы я тебя нашла, божественный Эммануил, если бы ты был распростерт на моей кровати, мое тело и моя душа возрадовались бы; приди, и чтобы мое сердце послужило бы тебе убежищем, возложи свою голову на мою грудь” и т. д. Другое наблюдение, еще более интересное, сообщено Моро де Туром в его известном сочинении La psychologic morbide. Он цитирует письма больной М. X., которая пишет о любви божественной, которая пронизывает и воспламеняет все части ее тела и ее душу. “…Однажды ночью, проснувшись, я почувствовала как бы оборвавшееся наслаждение, мои руки, как бы сами по себе скрестились на моей груди и я в страхе ожидала, что скажет Господь. Я его увидела очень отчетливо таким, каким он описан в Песне песней, но полностью обнаженным. Он простерся около меня, его ноги были на моих, его руки скрестились с моими, разорвав свой терновый венок, он прижал мою голову к своей; затем, в то время, когда я почувствовала боли от его гвоздей и терновых игл, его губы коснулись моих и мне был дан божественный поцелуй, поцелуй божественного супруга, он дохнул мне в рот дивным дыханием, которое влило во все мое существо освежающую бодрость, радостное несравнимое содрогание”.

Мы не должны удивляться баронессе Крюденер, которая то восклицала: “Любовь, это я”, то “Небо, это я”.

Не должны удивляться и больной Мореля, на которую ссылается М. Ритти (La folie a doubleforme), которая бьла по очереди то религиозной, то проституткой; связь между рассмотренными феноменами настолько постоянна, что, по мнению Балля, “можно было бы думать, что основа обоих феноменов – одни и те же клетки”.

II

Если идея о наличии родства между религиозным и сексуальным чувствами сравнительно меньше проникла в искусство, если эта идея сравнительно меньше обработана поэтами и художниками, то совершенно иначе обстоит с вопросом об интимности сексуального чувства и жестокости. Если живопись, скульптура и поэзия, современные роман и драма часто обращаются к этому вопросу, если они широко затрагивают эти мотивы, то о них бессмысленно говорить в небольшой статье, поскольку имеется достаточно материала для целой книги. Сама история дала нам слишком поразительные примеры близости между жестокостью и сладострастием для того, чтобы можно было бы рассмотреть их детально.

Мы удовольствуемся материалом, который нам доставляет криминальная психопатология и антропология. Можно считать установленным, что у очень большой части людей зло, которое они причиняют другим, вызывает у них чувство сладострастия; с другой стороны, не нужно рассматривать как психически больных или дегенератов всех тех, у кого сексуальные функции сопровождаются актами жестокости. Эти два основных положения позволяют нам констатировать непрерывность между нормальными сексуальными функциями и фактами из сексуальной жизни, которые известны в специальной литературе под именем садизма, активной алголагнии, лягненомании, эротического тиранизма и т. д.

Сексуальное чувство, половой акт могут сочетаться с жестокостью тремя способами: 1) жестокость следует за копуляцией; последняя не дает удовлетворения и субъект заканчивает серией зверств над своей жертвой; 2) жестокость предшествует копуляции; в этом случае жестокость восстанавливает потенцию, уже ослабленную или исчезнувшую; 3) копуляция не имеет места и она замещается жестокостью; это садизм в собственном смысле слова, где жестокость является эквивалентом половой любви. Меньшую часть составляют случаи, где половое возбуждение вызывается не путем совершения поступков, приносящих вред другим, но только при созерцании подобных сцен жестокости и даже только при представлении подобных сцен.

В плоскости нашей проблемы эти последние случаи особенно поучительны; все же мы не цитируем их более пространно; их легко можно найти в классической монографии Крафт-Эбинга (Psychopathia sexuaiis, 1893); и в сочинении Эйленбурга (Sexuale neuropathic, 1896); мы не можем все же не остановиться на одном очень интересном случае Шульца (Wiener medic. Wocheoschrift, 1896, №49), где мужчина 28 лет мог иметь сексуальные отношения с женой только лишь искусственно приводя себя в состояние ярости.

Если бы мы хотели найти в анализированных фактах общие черты, то нам это удалось бы как в сущности этих двух эмоций, так и в их внешнем проявлении. Любовь и злоба представляют две большие страсти, которые приводят психомоторную сферу в состояние высшей степени напряжения. Во внешних проявлениях этих двух эмоций можно найти также много похожего, общего. Многие люди, в сущности здоровые, только несколько более пылкие и горячие, достигая кульминационной точки полового наслаждения, начинают кусать и царапать.

“Неограниченные возможности мужчины по отношению к женщине, которая ему отдается; сходство акта половой любви и акта кровавой жестокости, сходство, обусловленное борьбой за первый поцелуй, борьбой за осквернение женщины кровью через разрушение ее эпидермиса, ее растление, сходство, обусловленное истинным или притворным сопротивлением женщины, наконец, переживанием победы, триумфа, унаследованным, может быть, с того времени, когда нападение и борьба предшествовали обладанию женщиной; все это, говорит Курелла, обусловливает некоторое родство между сладострастием и жестокостью, давно известное”.

Период полового созревания, время появления первых менструаций у девочек есть не только пора более интенсивного религиозного чувства, о чем мы уже говорили в первой части нашей работы, но в этот период у девочек возникает также склонность к безмотивному убийству. По Дриллю, это было известно уже со времен Гиппократа, склонность к убийству наблюдается также иногда в течение болезни половых органов у женщин (Азам). Дагоне наблюдал больную, у которой во время каждых менструаций возникали импульсы к зверским убийствам; под влиянием этого предрасположения она убила трех своих детей. Икар собрал более двадцати случаев убийств, совершенных женщинами в период менструаций, убийств, совершенно непонятных и бесцельных: одна бонна убила двухлетнего ребенка, который находился под ее надзором; жена убила своего мужа, которого когда-то очень любила; мать убила своих детей; иногда женщина убивает первого встречного, словно она не может удержаться от убийства. О нескольких таких случаях сообщает Ковалевский. Наконец, у Ломброзо и Ферреро есть указания, что некоторые преступницы совершали убийство в период менструаций.

Остановимся еще на некоторых соображениях физиологического характера, которые также говорят в пользу наличия связи между сладострастием и жестокостью. В “Физиологии” Рудольфа можно найти интересные наблюдения, свидетельствующие о том, что у кастратов, стариков и пораженных спинной сухоткой чувство свирепости и жестокости исчезает. Этому соответствует и тот общеизвестный факт, что быки, бывшие яростными и злыми, становятся после кастрации послушными и даже добрыми.

Сошлемся еще на один факт, много раз отмеченный, что раннее появление сексуального инстинкта, ранняя и непрерывная мастурбация часто идут вместе с очень резко выраженной склонностью к злым выходкам и к экстраординарной свирепости. Ломброзо заимствовал у Эскироля “один очень курьезный случай, в котором наряду с непристойными наклонностями наблюдалась отчасти ими же вызванная навязчивая идея убийства родителя. Субъект обладал ясным зрелым умом и был в то же время примером морального помешательства и криминальности”.

Подобный случай описали Морро и Ломброзо (Archivio di psych, scienz. penal, II, 1883), когда у трехлетнего ребенка имелась наряду с мастурбацией выраженная склонность делать гадости. Несколько случаев того же рода имеются у Маньяна (De lenfance des criminels), так же как и у Шнепфа (Des aberrations du sentiment); особенно интересен случай Шарко и Маньяна (Inversion du sens genital, Arch, de Neurologic, 1882): мальчик шести лет предавался мастурбации и при этом в своем воображении он подвергал девочку всевозможным мучениям; он “ей вбивал в стопы гвозди, как это делают при подковывании лошадей, или он ей отрезал ноги”.

Мы закончим эту часть нашего сочинения словами м-м де Ламбер (Oeuvres morales, 1883): «В любви всегда есть некий род жестокости; удовольствия любовника получаются не иначе как через боль любимой. Любовь питается слезами».

III

В необходимости установить родство между жестокостью и религиозным чувством мы утверждаемся по следующему соображению: два чувства, каждое из которых находится в родстве с третьим, должны быть родственны между собой. Если мы смогли доказать связь между чувством религиозным и сексуальным (I), если далее нами доказана связь между жестокостью и сексуальным чувством (II), тогда мы, по-видимому, тем самым почти доказали связь между жестокостью и религиозным чувством (III). Тем не менее мы не имеем намерения удовлетвориться такой формальной аргументацией. Мы предпочитаем обратиться к словам другим.

“Что удивительно, — пишет Корре, — так это частота альянса религиозности и низших инстинктов. Религия не препятствует ни пороку, ни преступлению; она иной раз даже дает предлог к тому и другому. Итальянские бандиты в своих экспедициях не забывают Мадонну подобно тому, как некогда флибустьеры большую часть их добычи прятали в церквах; испанские проститутки отдают свою постель под покровительство Девы; грешницы высшего света с полным равнодушием идут от исповедальни к ложу своих любовников.

Набожность, рожденная безотчетным страхом перед темными силами, которые человек назвал божественными и которым по интуиции его собственной природы он всегда приписывал больше жестокости, чем милосердия, развивается вместе с пониманием своего ничтожества в мире, почти неизвестном, она возникает как потребность в протекции у беззащитного существа. До всякой цивилизации человек для достижения блага или только жалости Господа незримого и его спутников (духов), материализованных в самых устрашающих элементах или воплощенных в самых опасных зверях, прибегал к смиренной мольбе и спонтанным приношениям.

Основанная на страхе и на интересе, только путем очень непрямых действий религия проникла в цивилизацию. Это некое бессилие, которое парадоксальным образом служило иной раз рождению силы, как война, будучи отвратительной вещью, может послужить иногда исправлению зла: то и другое имеет облик чувств самых великолепных наряду с самыми худшими.

Итак, вполне естественно, что церебральное свойство, на котором покоится религиозность, встречается и у некоторых наиболее закаленных личностей как показатель недостаточности, не угашенной социальным прогрессом. Встречается эта церебральная особенность и у индивидуумов, недостаточно уравновешенных, как проявление чувств, не регулируемых интеллектом. Религия и предрассудки (что для нас едино) мирятся с антиальтруизмом”.

Если “добрый Самуил распилил заключенных между двумя досками, если сыновья Аллаха, Саваофа и др. с большой выгодой заменили человеческое жертвоприношение массовыми убийствами язычников и в свою очередь мусульмане убийствами христиан; если ортодоксия и ересь, инквизиция и королевская власть покрыли кровью руины Европы, Америки и всего мира; если святая рутина боролась против науки железом, огнем, застенками и отлучением от церкви, то это делалось в честь Отца всевышнего, во славу божью, его викариями и его привилегированными представителями. То хорошо, что приказано Господом; то плохо, что Богом отвергнуто: убийство, вероломство, если они предписаны, становятся высшей заслугой”.

Просим прощения за столь длинные цитаты и возвращаемся к фактам. На 200 убийц-итальянцев Ферри не нашел ни одного нерелигиозного человека. В Неаполе, по сравнению со всеми другими городами Европы, установлено наибольшее число преступлений против личности; на 100 000 жителей имеется 16 убийц, тогда как в остальной Италии не больше 8. В то же время Неаполь – наиболее религиозный город в Европе. “Нигде, сказал Гарофало, не имеется такого несметного количества религиозных процессий, как в Неаполе; нигде все предписания церкви не исполняются с таким рвением, как там”.

Жоли пишет о Нормандии, где уважение ритуальной религиозности очень распространено, что там в то же время очень высока преступность; он приводит даже поговорку, имеющую хождение среди жителей Лозера: “у лозерьенца четки в одной руке и нож в другой”.

Остановимся на некоторых отдельных фактах, заимствованных из сочинения Ломброзо “Преступный человек”. Верцени, который задушил трех жен, выделялся среди самых усердных прихожан и исповедующихся; он происходил из семьи не только религиозной, но и ханжеской. Убийцы Бертольди, отец и сын, ежедневно присутствовали на мессе, стоя на коленях, преклонившись до земли. Богжия, приговоренный в Милане за 34 убийства, выстаивал мессу каждый день; он носил балдахин во время всех процессий святых таинств; он не пропускал ни одной церковной церемонии; он непрерывно проповедовал христианскую мораль и религию и стремился быть во всех религиозных объединениях. Марк… юный неаполитанец, убивший своего отца, был нагружен амулетами. Авелина в письме к своему сообщнику заметила, что своего мужа она отравила под божьим покровительством. Цамбеккари обещала принести в дар церкви Нотр-Дам де Лоретт чашу в том случае, если ей удастся отравить своего мужа. Мишеллин, одобряя план одного убийства, сказал своим сообщникам: “Я приду и сделаю то, на что вдохновляет Бог”.

Лаколланж, душивший всех своих несчастных любовниц, которым он давал отпущение грехов в момент смерти, затем, выполняя их волю, совершал мессу.

Бурз, тотчас после совершения кражи или убийства, спешил преклонить колени в церкви. Мазини со своей бандой встретил однажды священника с тремя его соотечественниками; он медленно перепилил горло зазубренным клинком одному из них; затем рукой, еще испачканной кровью, он заставил священника дать ему причастие.

Если, как мы пытались показать, преступные и жестокие люди очень часто оказываются очень религиозными, то, с другой стороны, люди религиозные и тем более фанатичные, оказываются очень часто людьми жестокими. Можно привести целую серию ужасающих убийств в жизни пиетистов Западной Европы, убийств, совершенных в религиозном экстазе.

Мы не говорим о преступлениях, совершенных психически больными под влиянием религиозной мономании. Мы сошлемся на авторитетное мнение Марка, так же как и на Мореля. “Примеры чудовищных преступлений, — говорит Марк, — являющиеся следствием религиозной мономании, к сожалению, не столь редко чернят страницы истории человечества. Убийство, самоубийство, прелюбодеяние, сожжение, самая ужасная жестокость, самые вредоносные аффекты, часто не имеют иного источника”. Морель пишет: “Науке известны частые случаи убийств, осуществляемых помешанными под влиянием бредовой религиозной идеи”.

Очень показательны в плане интересующей нас проблемы сексуальные преступления, совершаемые вследствие мистического бреда [Крафт-Эбинг (Kraffi-Ebing). Sexuelle Delicte bei religioser Paranoia]; при этом у одного и того же лица, в одно и то же время можно констатировать жестокость, сексуальную развращенность и набожность; мы не расположены описывать все возможные такого рода случаи.

По этому поводу мы должны коснуться еще одного обстоятельства из области психиатрии: мы имеем в виду дегенерацию характера у эпилептиков.

У большинства этих больных можно наблюдать чрезвычайно интересное сочетание лицемерия и жестокости – эти люди говорят постоянно о Боге, постоянно ходят в церковь и обнаруживают в то же время крайнюю жестокость по отношению к их близким.

История сект всех времен и народов дает массу примеров по интересующему нас вопросу. Мы скажем только об одной секте, о русской секте “хлыстов”. Мы используем при этом сочинение Левенстима “Фанатизм и преступление”. “Хлысты” собираются на их религиозные церемонии, называемые радения. Когда они собираются на эти “радения”, они слушают своих пророков; но для того чтобы пророчествовать, необходимы моления и “радение”.

Это “радение” должно умертвить плоть, привести человека в некий нервный экстаз, во время которого он может отрешиться от мира и пророчествовать. Этот экстаз возрастает и овладевает всеми присутствующими лицами, он возникает как продолжение танца, во время которого они бьют друг друга и женщины обнажаются… Во время этих церемоний нервное возбуждение достигает высшей ступени и люди впадают в экстаз, во время которого они в состоянии не только отдаваться самому грубому разврату, но и совершать опаснейшие деяния. Мы опишем более подробно один случай, ставший причиной уголовного процесса, случай, в котором объединились все три изучаемых феномена.

Прасковья К., С., X., принадлежащие к секте “хлыстов”, 13-го июня 1869 г. прибыли на “радение2 к их руководителю К. и оттуда они поехали на повозке, на которой кроме трех упомянутых лиц находились дочь крестьянина К. и крестьянин К. Прасковья К. называла себя все время или святой Девой Марией, или Варварой Великомученицей; другие полностью ей подчинялись, хотя С. называл себя Иисусом Христом. Прибыв к озеру, Прасковья приказала бросить девочку К. в воду; это распоряжение было немедленно исполнено, несмотря на сопротивление бедной девочки. Затем та же Прасковья приказала сечь крестьянина К. С., выполняя волю Прасковьи, начал наносить удары хлыстом; но К. не мог больше терпеть, он убежал от своих тиранов и спрятался в канаве, откуда наблюдал, что делают другие. С. и две женщины, раздевшись догола, начали танцевать, целуя и избивая друг друга. Затем С. и Прасковья принялись бить X. Конец был таков, что они потащили его к повозке, привязали к колесу и два раза проехали по нему. С. впал в такой экстаз, что лег под ноги лошадей, которые прошли по нему. Прасковья подняла его полуживого и всего окровавленного и они поехали галопом.

Трудно найти более красноречивый пример.

Эту часть нашего очерка мы закончим двумя примерами из истории.

Первый относится к Людовику XI. Его жестокость вошла в пословицу и в то же время он был необычайно набожен, он проводил свое время или бормоча молитвы, или осматривая железные клетки, где содержались жертвы его жестокости. Второй пример – Иван IV Грозный. Мы приведем слова Ковалевского: “Жизнь царя проходила между алтарем и камерой пыток, в обществе духовных лиц и исполнителей его бесчеловечных и жестоких приказаний. Часто он бывал и настоятелем монастыря и палачом, в одно и то же время. Он просыпался в полночь и его день начинался молитвой. Часто, присутствуя на обедне, он давал распоряжения самые свирепые я самые жестокие. После обеда царь вел набожные беседы со своими фаворитами или шел в камеру пыток, чтобы пытать одну из своих жертв”.

К сказанному необходимо добавить, что смесь аскетизма, суровой набожности и свирепости дополнялась у Ивана необузданной, крайне аморальной сексуальностью. Вновь обнаруживается сочетание мистицизма, сладострастия и жестокости.

Заключение

Из всей литературы, которую мы изучили, только у Фере, у Крафт-Эбинга и еще у некоторых других авторов мы нашли указания на связь трех чувств. Имеется много высказываний относительно связи религиозного и сексуального чувств; еще более, может быть, о связи жестокости и сладострастия; относительно меньше по поводу связи религиозного чувства и жестокости и еще меньше относительно связи всех этих трех чувств. Насколько же более поучительным должен представляться факт, заключающийся в том, что идея родства этих трех страстей была высказана вполне определенно более ста лет тому назад злополучным философом-мистиком Фридрихом фон Гарденбергом, названным Новалис, мы приводим буквально его слова, значение которых должным образом не оценено до сих пор: “Удивительно, что внимательные люди давно уже заметили интимную родственную связь и общие тенденции сладострастия, религии и жестокости”. “Довольно странно, – говорил он, – что давнишние ассоциации сладострастия, религии и жестокости не привлекли внимания людей к их интимному сродству и общности тенденций”. Каковы бы ни были последствия, вытекающие из наших данных, они могут показаться многим недостаточно обоснованными и некоторые найдут их даже абсурдными. Мы не остановимся перед этим препятствием. Мы считаем возможным сделать следующее заключение.

Во-первых, религия, жестокость и сладострастие – ее ближайшие родственники. Одно из этих чувств возрастает рука об руку с другими, одно замещает другое. Во-вторых, из трех исследованных чувств наиболее сильным является сексуальное чувство; религиозное чувство и жестокость в некоторых случаях могут быть рассматриваемы как заменители всесильного сексуального инстинкта. Юристы, учителя и моралисты не должны это забывать. В-третьих, объединение этих различных чувств в одну группу может иметь значение для естественной физиологической классификации чувств, классификации, которая станет возможной в будущем.

Книга. Классика психиатрии. Ганнушкин «Клиника психопатий. Их статика, динамика, систематика»

Книга выдающегося отечественного психиатра П.Б. Ганнушкина явилась итогом почти тридцатилетней исследовательской деятельности автора. Впервые были даны четкие клинические критерии отграничения конституциональных психопатий, обоснованы сохранившие свое значение до настоящего времени три признака, их определяющие.
В работе подробно исследованы типы, законы, формулы развития психопатий, дана авторская классификация психопатий. Книга предназначена для психиатров, историков медицины.

Скачать книгу

 

Книга Классика психиатрии Ганнушкин П.Б. «В душе психопата. Путешествие в мир без жалости, совести и чувств»

Петр Борисович Ганнушкин впервые в истории осмелился изучить и классифицировать пугающий мир людей, лишенных способности чувствовать — психопатов.

Предлагаемая книга выдающегося отечественного психиатра П.Б. Ганнушкина явилась итогом почти тридцатилетней исследовательской деятельности автора. Впервые были даны четкие клинические критерии отграничения конституциональных психопатий, обоснованы сохранившие свое значение до настоящего времени три признака, их определяющие.

В работе подробно исследованы типы, законы, формулы развития психопатий, дана авторская классификация психопатий, а самое главное, приведены сотни реальных и зачастую трагических историй людей, лишенных возможности чувствовать.

скачать книгу

Книга. Классика психиатрии. Ганнушкин П.Б. ‹‹Клиника малой психиатрии››

Со времени Клод Бернара (Claude Bernard) можно считать установленным, что никакой коренной разницы между явлениями здоровья и болезни не существует, что, наоборот, существует необходимая связь между феноменами того и другого порядка, что в области патологии действуют те же законы и силы, что и в норме; между двумя формами существования человека — здоровьем и болезнью — разница только в том, что при последней нарушается гармония тех взаимоотношений между функциями организма, которые наблюдаются в норме.

Скачать книгу

Статья. Психиатрия (классика). Т.И Юдин «Определение понятия психопатическая конституция»

Приступая к описанию психопатических конституций, мы, прежде всего, должны определить, что мы понимаем под термином «конституция», каковы компоненты психической конституции и что мы понимаем под термином «психопатия».

Понятие конституции в медицине сложилось постепенно, как понятие клинико-эмпирическое. В виду чисто эмпирического характера понятие это отличалось крайней неопределенностью и расплывчатостью своих границ: в зависимости от практической ситуации одни авторы истолковывали это понятие в одном смысле, давали ему одни границы, другие же истолковывали и проводили границы совершенно иные.

Пфаундлер заявляет, что, вероятно, ни в одной области клинической патологии не царит такой беспросветной путаницы, как в области понятия о конституции.

Термин «конституция» существует со времени Гиппократа, и вначале под этим термином понимались лишь особенности, присущие всему организму как целому. Под конституциональными болезнями понимались болезни, связанные не с одним каким-либо органом, а зависящие от общих особенностей всего организма. Позже к этому прибавилось представление, что конституциональной стороной выявления болезни являются индивидуальные осо­бенности реагирования организма на различные внешние влияния. Одна и та же внешняя причина у различных индивидуумов вызы­вает далеко не одинаковый эффект; особенности организма транс­формируют внешние воздействия, выявляя их в своеобразной, прису­щей данному индивидууму форме; эта особенность каждого организма по своему реагировать и называлась конституциональной.

Целый ряд авторов (Тандлер, Матес, Харт, Тениссон и др.) предлагают называть конституциональными особенностями организма только такие, которые определяются наслед­ственностью, т. е. особенностями строения зародышевой плазмы. Кречмер, например, предлагает понимать под конституцией «сумму всех свойств индивидуума, генотипически закрепленных в его наследственных задатках». Надо, однако, иметь ввиду, что все заложенные в наследственных задатках особенности есть только потенция, так или иначе реализующаяся под влиянием окружаю­щей среды; только среда дает этим потенциям реальное бытие. Реально мы знаем только фенотип, и потому, если хотим говорить не о потенциях только, но и о реальном выявлении этих потенций, то нужно всегда иметь в виду и те вариации, те изменения, которые разные условия создают в выявлении генотипических потенций. Если ограничить понятие конституции только генотипом, то при таком ее понимании — как частью указал уже Ю. Бауэр — это понятие «превращается в фиктивное, воображаемое, с которым на практике не придется сталкиваться».

Поэтому многие авторы (Марциус, Пфаундлер, Крауз, Маршан,Рессле, Любарш, Перици др.) до сих пор говорят о «приобретенных конституциях». Марциус, например, говорит о сифилитической конституции, при чем он имеет ввиду, что все строение организма, пораженного сифилисом, перетерпевает такое изменение, что весь он, как целое, получает своеобразные особенности, не существующие у здоровых. Орга­низм сифилитика иначе реагирует на все возбуждения; как пример такой особенности Марциус приводит способность людей с сифилитической конституцией заболевать метасифилитическими формами нервных болезней (табес, прогрессивный паралич).

Марциус говорит, что даже и чисто экзогенные яды могут быть причиной создания особой конституции; например, можно говорить об «алкогольной конституции», которую, однако, не нужно смешивать с самим хроническим отравлением алкоголем. «Дело здесь идет не о явлениях хронического алкоголизма, а о том, что сопротивляемость алкоголиков по отношению к другим болезням уменьшается».

Реальная структура организма есть, несомненно, функция: 1) генотипических потенций (G), 2) окружающих условий (В) и 3) последнего вызывающего момента (Aufl sung) K=F (G. В. А).

Поэтому-то наиболее правильным является определение конституции, данное Рессле. Под конституцией он понимает «состояние организма и его частей, складывающееся из врожденных и приобретенных элементов и проявляющееся в том, как данный организм или часть его реагирует на раздражения окру­жающего мира», в какую внешнюю форму организует эти влияния организм, как он сберегает себя в борьбе за существование, как он размножается и в каком темпе идет вся его жизнь – при­бавили бы мы от себя.

Так же определяет конституцию и Крауз: «это присущее индивидууму состояние, унаследованное или приобретенное, поддающееся морфологическому или функциональному анализу, возни­кающее как из проявления отдельных функций, так и из суммы телесных и душевных особенностей; состояние, определяющее тип деятельности и развития организма; состояние, которое характе­ризует индивидуума в смысле требований, которые к нему можно предъявлять в отношении его сопротивляемости, способности к возрождению и жизнеспособности».

Такое определение конституции является наиболее соответствующим современному состоянию наших знаний, наиболее соот­ветствует и реальной возможности определения той или иной конституции, так как при наших еще очень недостаточных зна­ниях о наследственности невозможно в каждом отдельном случае решить, что относится к генотипическим потенциям, что к паратипическим вариациям этих потенций.

Сименс, принимая все это во внимание, предлагает соответственно с биолого-генетическим пониманием структуры организма выделять: конституции идиотипические (генотипические) т. е. те, которые связаны с наследственными потенциями; консти­туции паратипические — зависящие от внешних условий, и нако­нец, объединение всех вообще свойств, т. е. реальную личность со всеми особенностями ее структуры называть фенотипической кон­ституцией.

Собственно с биологической точки зрения спора о том, включать ли в конституцию изменения от внешних влияний, «приобретенные свойства», или не включать, быть не может: все паратипические особенности в основе своей имеют генотип, ничего не появляется в организме из ничего, всякое его свойство есть результат изменений имеющихся у него генотипических особенностей под влиянием окружающей среды. Фенотип, ведь, есть реальное выявление генотипа в данных окружающих условиях и паратипические его вариации именно и есть результат взаимо­действия генотипа и окружающей среды. На каждую определенную ситуацию генотип реагирует определенным фенотипом. Генотип—по Иоганнсену — в своем определении должен вклю­чать в себя все возможности своего развития, конституциональ­ная формула должна выражать все возможные реакции данной системы. Задача, собственно, должна состоять в том, чтобы изу­чить все вариации каждого генотипа при каждых условиях и в конце концов объединить ряд паратипических конституций в одной генотипической. Если говорят о «сифилитической консти­туции», то здесь разумеется своеобразное паратипическое изме­нение различных генотипических свойств при условии циркуля­ции сифилитического яда в организме. Во всяком случае, несо­мненно, что без генетического анализа правильного разрешения вопроса о конституциях мы получить никоим образом не сможем.

С другой стороны мнение Тандлера, что конституция является биологическим фатумом организма, нельзя понимать буквально. Несомненно, изменяя условия жизни, мы можем значительно изменять внешние проявления генотипа, а следовательно, и фенотипическую конституцию или реальную личность; но теми внешними условиями, которыми мы изменяем фенотип, мы не можем изменить генотип 1), и с этой точки зрения Тандлер прав. Место для недоразумения может дать только само мистиче­ское слово фатум: дело, конечно, идет не о мистической неизменности ген, а о закономерностях их существования и выявления в данных условиях, при чем эти закономерности не поддаются изменению и воздействию человека при его современных знаниях.

При рассмотрении конституции человека надо иметь в виду весьма большую сложность человеческого организма и, как это вытекает из приведенных выше определений конституции, не забывать, что конституция имеет целый ряд отдельных сторон: морфологическую, физиологическую, биохимическую, эволютивную и т. д.

Для выделения генотипических элементов конституции в насто­ящее время пользуются законами наследственности (менделизм), и те наследственные соединения, которые передаются из поколения в поколение по законам Менделя, мы и называем генотипическими. Это выделение генотипических элементов затрудняется, помимо широкого паратипического изменения свойств, еще тем, что многие кажущиеся едиными фенотипические проявления являются сложными генотипическими конструкциями, и поэтому, следуя Менделевским законам, в следующих поколениях расщепляются на составные части, нередко вовсе не похожие на прежние родительские свойства. Конечной задачей здесь является выделить все неизменяющиеся «прочные примитивные» генотипы, входящие в состав сложной конституции, и, определив их, составить таким образом «генетическую формулу» конституции.

Если принять сравнение человеческого организма с машиной, то под конституцией будут пониматься не только особенности материала, из которого построена машина (морфологич. особенности), не только тип устройства машины и вытекающие из этого динамические возможности (физиологич. особенности), но и то обстоятельство, что в самом же организме сосредоточена и регуляция темпа питающей машину двигательной системы (био-химич. особенности) и что, кроме того, организм есть машина постоянно самоизменяющаяся, именно для регуляции использования этой силы, машина самообновляющаяся и растущая (эволютивные особенности).

Внутренняя структура организма не представляет из себя неподвижного сооружения; проблема конституции не может пониматься как проблема статическая, но как проблема выявления и развития заложенных в генотипе потенций и их изменений в зависимости от всех окружающих условий.

Однако, помимо конституциональных, идиотипических и паратипических изменений в организме имеются временные особенности его функционирования, вытекающие из определенного направления деятельности организма в данный момент особенности, не изме­няющие ни структуры, ни динамического и эволютивного регу­лирования организма, ни его биолого-эволютивных путей. Животный организм, свободно перемещающийся в окружающей среде, приспособлен одновременно к разным условным установкам: временно могут усиленно работать без изменения общей конструкции то те, то другие части машины. Содержание этой работы, выпол­няемое в пределах той же конституции, будут являться не паратипическими изменениями конституции, а временными условными, целевыми установками; и результаты этой установки – работой в данных меняющихся условиях.

Эта разница особенно ясна в области работы нервной системы. Все изменения, включая и стойкие изменения паратипического характера, в области того, что Павлов называет анализаторами и безусловными рефлексами, относятся к конституциональным изменениям; содержание же временных установок, протекающих без изменения структуры анализаторов, т.-е. изменения, которые Павлов относит к условным рефлексам, есть результат применения конституциональных механизмов к окружающей среде, (ра­бота конституции), а не конституция.

Затем, говоря о конституции, мы никогда не должны забывать, что «конституция», «организм как целое», «личность» — идентичные понятия. Различая составные части конституции («частичные конституции», «примитивные факторы»), рассматривая ее особен­ности с разных точек зрения (анатомической, физиологической, зволютивной), мы должны помнить, что как целое она обладает иными свойствами, чем составляющие ее части в отдельности, что она едина.

Конституция может в потомстве расщепиться при известных условиях на ряд элементов, как Н2О—вода может расщепиться на Н и О, но Н20 имеет не те свойства, что Н и О в отдельности.

1)Мы здесь не будем касаться вопроса, какие внешние влияния изменяют генотип, вопроса о возникновении мутаций. Для нас лишь несомненно, что, соматической индукции не существует, не доказано до сих пор, несмотря на многие попытки, и существование параллельной индукции, хотя несомненно новые гены при известных условиях возникают. Эти условия, весьма редкие у человека, нам до сих пор не известны, хотя, стоя на материалисти­ческой точке зрения, их надо признать, конечно, материальными.

Книга. Психиатрия. Суханов «О меланхолии»

Великолепные яркие клинические иллюстрации, выполненные признанным мастером психиатрии. Содержание. Лекция I. История болезни. (Случай алкогольной меланхолии). Меланхолия, как острая душевная болезнь; картина типической меланхолии; психология меланхоликов. Anaesthesia psychica dolorosa. Физические признаки (бессонница, запоры, общее похудание, тягостные ощущения в груди, в голове или в других областях). Различные виды меланхолии (кроме типической): 1) ажитированная, 2) алкогольная, 3) дистимия, 4) резонирующая, 5) истерическая, 6) ипохондрическая, 7) с навязчивыми мыслями, 8) с бредом и с галлюцинациями, 9) детская, 10) с оцепенением, 11) старческая. Понятие о рецидивирующей меланхолии. Лекция II. История болезни. (Случай меланхолии с бредом и с галлюцинациями). Условия развития меланхолии: чаще у женщин. Наследственность при меланхолии. Предрасположение к заболеванию меланхолией. О том, какими симптомами начинается меланхолия. Продолжительность отдельных приступов меланхолии. По поводу возвратов болезни. Raptus melancholicus. О возможности затемнения сознания при острой меланхолии. Понятие о меланхолических состояниях (status melancholicus). О том, существует ли хроническая меланхолия, как неизлечимая болезнь. О возможных изменениях в организме при меланхолии. Лекция III. История болезни. (Случай меланхолии с оцепенением). К вопросу о комбинированных случаях. Общие правила для ухода за меланхоликами; необходимость тщательного психологического индивидуализирования каждого случая меланхолии и каждого отдельного приступа ее. Психическое влияние всей обстановки и всех окружающих на меланхолика. – О том, как обращаться с больным, как держать себя с ним. Нужно ли развлекать меланхолика? Важное значение психотерапии, понимаемой в широком смысле этого слова. Лекция IV. История болезни. (Случай ипохондрической меланхолии). Об уходе за больными с наклонностью к самоубийству. О психологии таких больных. О двух случаях самоубийства в домашней обстановки. О том, на что нужно обращать внимание при уходе за меланхоликами. О том, чем и как могут меланхолики задушить себя. Лекция V. История болезни. (Случай ипохондрической меланхолии). – О том, чем меланхолики могут причинять себе вред, какими острыми предметами. Какую работу и когда можно давать меланхоликам? Осторожность в обращении с хирургическими инструментами при меланхоликах. Нанесение себе повреждений меланхоликами при помощи кусочков и обломков стекол. О том, чем могут отравиться меланхолики. В какой форме нельзя иногда назначать лекарства меланхоликам? О других способах самоубийства у меланхоликов. Что нужно делать при Raptus melancholicus? Как кормите меланхоликов при отказе от пищи? Об особенностях ухода за ажитированными меланхоликами. Необходимость знакомства с психикой меланхоликов для правильного лечения их и ухода за ними. Лекция VI. История болезни. (Случай ипохондрической меланхолии). Разница во внешних проявлениях при ипохондрической меланхолии у солдат и у не солдат. По поводу депрессивно-ступорозного психоза у солдат. Частота депрессивных форм душевного расстройства у солдат. Преобладание случаев ипохондрической меланхолии над другими разновидностями меланхолии.

Скачать книгу

Статья. Ганнушкин П.Б. ‹‹ Постановка вопроса о границах душевного здоровья››

Со времени Клод Бернара (Claude Bernard) можно считать установленным, что никакой коренной разницы между явлениями здоровья и болезни не существует, что, наоборот, существует необходимая связь между феноменами того и другого порядка, что в области патологии действуют те же законы и силы, что и в норме; между двумя формами существования человека — здоровьем и болезнью — разница только в том, что при последней нарушается гармония тех взаимоотношений между функциями организма, которые наблюдаются в норме. Следствием этого положения является другое, — также принципиального характера; именно, приходится признать, что между здоровьем и болезнью нельзя провести никакой определенной грани, что между нормальными и патологическими явлениями возможны и на самом деле существуют в жизни самые разнообразные и самые многочисленные переходные ступени. «Природа не делает скачков» — эту старую избитую истину приходится повторить и здесь; природа не знает самозарождения, каждое явление оказывается тесно связанным с предыдущим, и болезнь — тесно связанной со здоровьем.

Как бы то ни было, однако, раз все же существуют и болезнь, и здоровье, как таковые, нужно, следовательно, принять, что между этими двумя формами человеческого бытия существует известная промежуточная область, определенная пограничная полоса, занятая теми состояниями и формами, которые не могут быть отнесены ни к болезни, ни тем не менее к здоровью.

Если все, только что сказанное, является установленным и оправдывающимся на каждом шагу по отношению к соматической сфере, то тем более оказывается то же самое необходимым для объяснения .явлений в той области, которая нас сейчас занимает — в области душевных явлений. По поводу первого положения, именно, что в норме и патологии действуют одни и те же законы, мы для подтверждения этой мысли в области душевной жизни можем сослаться даже на людей другого лагеря, не на естествоиспытателей или врачей.

Правда, дело касается частностей, но и это кажется нам крайне характерным. Дело вот в чем. В своей недавно вышедшей книге, встретившей очень лестный прием (Законы мышления и формы познания, 1906), философ — психолог Лапшин [12], между прочим, доказывает, что основные законы мышления не нарушаются, а остаются теми же самыми и при психическом расстройстве. Что же касается второго вопроса — об отсутствии границ между душевным здоровьем и душевной болезнью, то по этому поводу нужно сказать следующее. Психическая область является, с одной стороны, несравненно более сложной по своей конструкции, с другой — гораздо более неустойчивой, чем сфера соматическая; понятие о норме в области психики, понятие о так называемом Durchschnittstypus Mensch является совершенно не установленным и крайне неопределенным, учение о «средних величинах», наблюдаемых при различных психических процессах, находится еще в зачаточном состоянии. Правда, новейшая психология, вооруженная методом экспериментальным и статистическим, тщательно изучает индивидуальные колебания и варианты, которые наблюдаются при душевных явлениях, однако до установления каких-либо норм, каких-либо средних величин слишком еще далеко. Психология слишком долго находилась в руках монахов, философов и метафизиков, и это не могло бесследно пройти ни для нее самой, ни для психиатрии. При этом справедливость требует заметить теперь же, что задача по определению психических норм или даже по крайней мере только средних величин [em geistiger Kanon, eine Proportionenlehere der geistigen A Tahigkeiten — по удачному выражению Мебиуса (Mobitis)] настолько колоссальна, что рассчитывать на ее разрешение в сколько-нибудь близком будущем было бы решительно ничем не оправдываемой иллюзией. Нечему удивляться поэтому, что здесь в»области психики, в области душевных явлений найти и определить границу между здоровьем и болезнью гораздо более трудно, чем в сфере соматической. Не мудрено поэтому, что та промежуточная полоса, которая отделяет душевное здоровье от душевной болезни и которая в то же самое время и соединяет друг с другом эти две формы человеческого существования, оказывается необычайно широкой, а две границы, которые отделяют ее — одна от здоровья, другая от болезни,— оказываются крайне неустойчивыми и крайне неопределенными.

Склонные к постановке широких вопросов и к широким обобщениям, французы прежде других занялись изучением интересующих нас в настоящую минуту состояний; усилиями знаменитых Трела (Trelot), Фальре (Falret), Моро де Тур (Moreau de Tours) создалось известное учение о folie lucide,

о folie raisonnante, folie rudimentaire; хотя при интерпретации наблюдавшихся ими фактов, только что названные авторы не всегда касались вопроса о границах душевного здоровья и иногда исходили из других точек зрения; все же из тех клинических описаний, которые они делают, с несомненностью явствует, что дело шло именно о пограничных состояниях. Трела, например, в своей известной книге «La folie lucide» (1861) прямо указывает, что его работа посвящена изучению психически полунормальных людей (les demialie-nes). Точно так же и Моро де Тур, еще в 1859 г. выпустивший свое знаменитое сочинение «La psychologic morbide», говорит, что он изучает и описывает совершенно особый, промежуточный класс людей (un cladde intermediaire), представители которого оказываются настоящими интеллектуальными метисами (veritables metis intellectuels), с одинаковым основанием могущими считаться и за душевно, здоровых, и за душевнобольных. Рядом с широтой, однако, толкования и описания французских авторов неминуемо оказывались, с одной стороны, очень расплывчатыми, с другой — чересчур общими и мы сказали бы, оторванными от жизни, чему причиной, впрочем, помимо других обстоятельств, служит также и тогдашнее положение психиатрической дисциплины. При известной точке зрения оказалось не особенно трудным и вполне возможным чуть не всю клиническую психиатрию включить в группу пограничных состояний. Если бы мы вздумали современную психиатрическую мерку приложить к тому, что прежние французские авторы называли резонирующим помешательством — folie lucide, folie raisonnante, то оказалось бы, что в рамки этой формы с успехом могла бы уложиться почти вся психиатрия, не исключая прогрессивного паралича и форм, развивающихся благодаря тем или другим интоксикациям. В самом деле, ведь пет ни одной душевной болезни, которая — в тот или иной период своего развития — не могла бы проявиться в такой форме и степени, благодаря которым данное болезненное состояние приходится считать находящимся на границе между здоровьем и болезнью. Возьмем, например, такие определенные и резко выраженные формы душевного расстройства, как прогрессивный паралич помешанных или раннее слабоумие; несмотря на их клиническую определенность, при обеих формах могут наблюдаться такого рода — очень длительные — состояния (продромальный период, светлые промежутки, исходные состояния— при dementia praecox ремиссии), когда больной с полным основанием и правом может третироваться как находящийся на границе между нормой и патологией. Возьмем дальше такую форму, как острая спутанность, аменция Мейнерта (Amentia Meynerti); и при ней могут существовать

периоды,— скажем, период выздоровления, иногда очень затягивающийся, когда больной не может быть определен ни как психически ненормальный, ни как душевно здоровый. Мы намеренно остановились только на этих наиболее ярких примерах клинической психиатрии, казалось бы, совершенно удаленных от границ нормальной душевной жизни, чтобы показать, что даже и в таких случаях возможны и несомненно наблюдаются переходные, пограничные состояния; возможность возникновения подобных же переходных состояний на фоне других душевных болезней, конечно, также не подлежит сомнению. Помимо душевных болезней в узком смысле этого слова, такого же рода переходные состояния могут развиваться и в действительности наблюдаются и при других условиях: при различных интоксикациях (алкоголь, морфин), после травмы, при разного рода диатезах (артри-тизм, туберкулез) и т. д. В вопросе о границах душевного здоровья и болезни подобного рода состояния имеют, конечно, очень большое значение, но при определении рамок изучения предмета мы должны ясно показать, что эти явления и состояния должны интересовать нас лишь косвенным образом. При далеко ушедшем вперед развитии психиатрии включать в группу пограничных состояний все возможные случаи, когда могут наблюдаться подобного рода формы, было бы ничем не оправдываемым расширением рамок вопроса; это представило бы необычайные затруднения и было бы совершенно неправильно не только с формальной точки зрения (неудобство описания), но и по существу; в таком случае, при таком объеме этого понятия — пограничные состояния, промежуточные типы — не было бы решительно никакого основания выделять и создавать особую группу явлений, чгруппу пограничных состояний, так как эта группа при таком понимании дела не имела бы в себе ровно ничего ни характерного, ни самостоятельного. Между тем подобного рода группа пограничных состояний, промежуточных типов — при известном сужении объема и содержания этого понятия — несомненно, должна быть выделена, и это должно быть сделано на основании целого ряда соображений, как практического, так и теоретического характера.

Другой причиной неясностей, допущенных прежними французскими авторами, было то обстоятельство, что вместо изучения клиники разбираемой формы, вместо описания клинических типов они изучали и описывали лишь общую симптоматологию пограничных состояний, следствием чего и являлась крайняя схематичность и, так сказать, абстрактность сделанных ими исследований. Это изучение общей симптоматологии пограничных состояний было, конечно, только в ущерб изучению клиники пограничных типов; мы думаем, напротив, что в данном вопросе в настоящее время надо именно ограничиться только клиникой, так как общая симптоматология этой группы явлений, несомненно, ничего специфического или патогномоничного в себе не содержит и совпадает с общей симптоматологией всех душевных болезней вообще; здесь менее, чем где бы то ни было, нужно отдельное описание общей симптоматологии, так как здесь совершенно не важна наличность отдельного симптома, а имеет значение лишь общая — качественнная и количественная — оценка психики индивидуума.

Наконец, третьей ошибкой, в которую впадали прежние психиатры и которую теперь же необходимо отметить, было то, что они ограничивались слишком общей диагностикой страдания; они не только не накладывали индивидуального диагноза, они не накладывали даже диагноза болезни, они лишь определяли ту большую родовую группу, к которой принадлежал тот или иной больной Folie raidonnante, folie morale — резонирующее помешательство, нравственное помешательство или degenerescence mentale (Морель—Маньян) — психическая дегенерация; вот те на наш взгляд крайне широкие рамки, в которые без дальнейших группировок и разграничений старые французские ученые заключали интересующие нас в настоящий момент явления; немудрено, что рамки эти раздвигались без конца, и в группу дегенерации или резонирующего помешательства оказалась включенной чуть не вся психиатрия,— как общая, так и частная. Новейшая психиатрия в каждом отдельном случае совершенно не допускает возможности, чтобы дело могло ограничиваться диагнозом такого общего характера — душевная болезнь, душевное расстройство; она всякий раз требует — и с полным основанием,— чтобы был дан вполне определенный ответ: какая душевная болезнь? Какая форма душевного расстройства? Точно то же самое относится и к пограничным состояниям; сказать, что наблюдаемые у данного больного явления заставляют отнести его к группе промежуточных, пограничных типов — это значит, ничего не сказать, или,-по крайней мере, сказать очень мало; необходимо всякий раз возможно точно определить, к какому клиническому типу, к какой форме переходных состояний относится наблюдаемый в этом отдельном случае психический симптомокомплекс. Человеческая психика есть настолько сложная и тонкая машина, что установление наличности в этой машине тех или других неправильностей — а такого рода неправильности можно найти в психике каждого — еще не дает ключа к пониманию психики данного лица, не дает еще права говорить о дегенерации, или о наличности в этом случае границ душевного здоровья. Чтобы иметь это Право, повторяем, нужно установить тип дегенерации, определить, к какой группе пограничных состояний относится данный случай.

Ошибки допущенные первыми исследователями, писавшими о пограничных состояниях, не предохранили позднейших писателей от повторения тех же взглядов и тех же отправных точек зрения. По пути, указанному старыми психиатрами, пошли в ущерб истинному прогрессу нашей дисциплины не только французы [Кюллер (Cullere), выпустивший в 1888 г. известную книгу «Les frontieres de la folie»), но и немцы [Кох (Koch), Циэн (Ziehen)]. На двух последних именах нам придется остановиться подробнее. В 90-х годах (1890—1892) Кох выпустил в свет свой известный, до сих пор остающийся единственным по исчерпывающей полноте, трактат посвященный пограничным состояниям, трактат, озаглавленный: die psychopathischen Minderwertigkeiten — этим новым словом и термином автор обогатил немецкий язык и научную литературу. Этим термином Кох определяет такого рода непорядки в области душевной жизни человека, при наличности которых субъект — даже в наиболее благоприятном случае — не может быть третирован, как психически совершенно нормальный, но которые, с другой стороны — в худшем даже случае — не служат выражением душевной болезни индивидуума. Это, так сказать, отрицательное определение положительный смысл которого заключается в том* что здесь (как в другом месте, заявляет и сам автор), дело идет о симптомокомплексах, находящихся на границах между душевной болезнью и душевным здоровьем. В исполнении поставленной себе задачи Кох, однако, оказывается, во-первых, слишком расплывчатым, во-вторых, крайне схематичным; результатом этого и является тот печальный для автора факт, что работа его до сих пор остается в достаточной степени неиспользованной и даже малоизвестной. В своем стремлении дать исчерпывающее описание всех возможных случаев автор касается самых разнообразных психопатических состояний, начиная от длящихся в течение всей жизни и заканчивая самыми кратковременными, продолжительность которых всего несколько минут. «Die psychopathischen Minderwertigkeiten,— говорит Кох,— sind teils anda-uernde, oft em ganzes Leben langhaltende, teils fluchtige, oft nur einige Minuten wahrende Zustande»1. Все эти совершенно различные по своему клиническому значению состояния оказываются связанными друг с другом лишь одним — именно, известной степенью психической несостоятельности. При та-

1 «Психопатические неполноценности, это — состояния, иногда длительные, часто существующие в течение всей жизни, иногда же преходящие, нередко длящиеся только минутами». Ред.

102

ких условиях автору поневоле пришлось коснуться чуть не всего объема психиатрии, поневоле пришлось сплошь и рядом, вместо описания клинических типов и примеров, описывать лишь общую симптомопатологию этих состояний. Кто хочет каким-либо формальным критерием соединить друг с другом вещи, различные по существу — тот, естественно, оказывается поставленным в необходимость давать в своих описаниях не яркие реальные образы и картины, а лишь схемы и неясные контуры явлений. Работа Коха именно и представляется такой схемой, притом схемой не жизненных, клинических типов, а схемой тех многочисленных психопатических явлений, которые наблюдаются при самых разнообразных обстоятельствах,— при одном только условии, чтобы дело не доходило до резко и определенно выраженной душевной болезни; схема эта оказывается крайне сложной, искусственной и исключительно формальной.

Из только что сказанного ясно, что Кох не только не сузил отправных точек зрения прежних психиатров и не отграничил точнее предмета изучения, но, пожалуй, даже расширил его; правда, он осветил его иначе, изложил крайне добросовестно и подробно, но все же не сумел придать ему жизненный реальный характер. Тем более странно, что собственно говоря совершенно то же самое повторяет в последнее время и Циэн. Правда, его работа по. интересующему нас в данную минуту вопросу еще далеко не может считаться законченной, хотя вот уже 3 года, как она печатается в Cha-rite — Annalen; однако, уже из того, что до сих пор появилось в печати, совершенно ясно, каким образом и в каких пределах трактует Циэн тот предмет, о котором сейчас идет речь. Работа Циэна, которую мы имеем в виду, озаглавлена «Zur Lehre -von den psychopathischen Konstilutionen» (К учению о психопатических конституциях). Что под этим термином автором разумеются состояния, именно находящиеся на границах между душевным здоровьем и болезнью,— это с очевидностью явствует, во-первых, из того определения, которое он дает этому термину — психопатическая конституция, — и, во-вторых, из того факта, что он сам очень определенно приравнивает эти психопатические конституции тем самым состояниям, которые Кох описывал под именем — psychopathische Minderwertigkeiten — и которые, как мы только что видели именно и представляют собой ту пограничную область, которая находится между психической нормой и патологией. Заметим тут же кстати, что Циэн находит термин Коха нецелесообразным, во-первых, потому, что в этом термине необходимо предполагается наличность психической слабости, несостоятельности, что бывает далеко не всегда и, во-вторых, потому, что слово Minderwertigkeiten звучит не только констатированием известного факта, чем только и должно ограничиваться всякое научное освещение, но и его определенной оценкой, определенной квалификацией (Wert — ценность, стоимость), что, как совершенно правильно полагает Циэн, является вполне излишним в вопросах патологии. Что же касается до того определения, которое делает сам Циэн изучаемому предмету, то, должно сознаться, оно вовсе не отличается ни достаточной ясностью, ни категоричностью. Под психопатическими конституциями автор разумеет такого рода функциональные болезненные состояния, при которых приходится наблюдать различные, слабо выраженные, не связанные друг с другом непорядки в интеллектуальной и аффективной сферах, причем дело не доходит до развития долго длящихся и резко выраженных галлюцинаций, бредовых идей и тому подобных тяжелых явлений; таким определением автор отграничивает психопатические конституции от вполне выраженных психических расстройств функционального характера; в конституциях он видит болезненные состояния, которые недоразвились до настоящего душевного расстройства, а остановились, так сказать, на полдороге, на границе душевных болезней. В полном соответствии с такого рода определением Циэн считает вполне возможным и необходимым говорить о приобретенных и врожденных психопатических конституциях, о конституциях эндогенного и экзогенного происхождения, о стационарных, прогрессивных и даже периодических психопатических конституциях, наконец — об острых и хронических; он совершенно не смущается хотя бы тем обстоятельством, что такое сочетание двух терминов, как «острая конституция» — он сам на это указывает — звучит несомненным внутренним противоречием. Таким образом, и Циэн совершенно одинаково с Кохом термином «психопатическая конституция» обозначает только известную, определенную степень психического растройства, психической несостоятельности и на основании одного этого общего признака объединяет клинические симп-томокомплексы, сущность и значение которых совершенно не одинаковы; такого рода схематизация, допустимая лишь там, где имеется дело с цифрами, с величинами отвлеченными, математическими, оказывается, думается нам, совершенно непригодной и бесполезной при сопоставлении друг с другом реальных, жизненных явлений. Результатом такой схематизации является то обстоятельство, что работа Циэна, правда, повторяем, еще далеко не законченная, грешит решительно теми же недостатками, на которых мы уже останавливались. Заметим здесь же, что крайняя склонность к формализму сказывается у Циэна не только в постановке вопроса о психопатических конституциях, но и в целом ряде других соображений, высказываемых им попутно в его все же в общем крайне интересной работе. Так, например, он находит возможным говорить о комбинации двух клинических явлений даже в том случае, когда оба эти явления суть следствия одного и того же этиологического момента; ясно, что, становясь на такую точку зрения, можно без конца дробить наблюдаемые в клинике синдромы. Далее Ziehen, между прочим, категорически заявляет, что можно считать несомненным, что самые различные этиологические факторы могут вызывать одни и те же психопатические конституции. Это положение совершенно не согласно с научным мышлением, в нем кроется крупная логическая ошибка, объяснимая только тем, что в целом ряде клинических фактов мы вовсе не знаем истинной причины явлений. Folie lucide Трела, folierai-sonnante Фальре, psychopathische Minderwertigkeiten Коха, наконец, psychopathische Konstitutionen Циэна — вот те общие характеристики, которыми отдельные авторы пытались определить ту группу явлений, которая в настоящее время нас занимает. Подводя итоги всему тому, что мы говорили раньше, делая, так сказать, положительные выводы из критики прежних исследований, приходится прийти к заключению, что необходимо значительно сузить материал, подлежащий изучению, сузить его нужно в двух направлениях: во-первых, в количественном отношении, т. е. необходимо точнее отграничить случаи, подлежащие описанию; во-вторых, в качественном, т. е. нужно описывать не общую симптоматологию переходных состояний, а клинику этих форм, клинику границ психических болезней. То обстоятельство, что каждая душевная болезнь, какого бы происхождения она ни была, может иметь и в действительности имеет стадии, когда субъект находится па границах душевного здоровья и болезни,— это обстоятельство еще не может быть достаточным основанием к тому, чтобы при изучении промежуточных, пограничных типов описывать и изучать всю клиническую психиатрию, хотя бы не в полном ее объеме, а лишь в той ее части, которая рассматривает переходные состояния. При установлении границ душевного здоровья и болезни эти переходные состояния, конечно, не могут быть оставленными без внимания, но прежде всего на первом плане должны быть поставлены прирожденные и постоянные свойства личности, врожденные психические особенности, особенности такого рода, которые накладывают известный отпечаток на весь психический склад индивидуума, во-первых, и которые помещают его на границу душевного здоровья, во-вторых. Прежде всего надо иметь в виду те формы, которые оказываются для индивидуума связанными с его рождением; эти формы не имеют ни начала, ни конца, они никогда не начинаются, и никогда не исчезают, они всю жизнь оказываются постоянными спутницами их носителей; правда они проявляются не всегда одинаково рано, в детском и даже иногда в юношеском возрасте они не всегда одинаково заметны, но все же они обнаруживаются и дают себя знать роковым для индивидуума образом; это — те состояния, которые для постороннего наблюдателя развиваются совершенно незаметно, как бы беспричинно и менее всего заставляют окружающих думать о том, что здесь речь идет если не о настоящем душевном расстройстве, то по крайней мере о чем-то, к такому расстройству очень близком. Границу между здоровьем и болезнью прежде всего занимают те, кто постоянно живет на этой границе, а не переходит из состояния здоровья в состояние болезни или; наоборот,— лишь временно, более долгий или короткий срок, смотря по случаю, оставаясь на этой границе. Этих то постоянных обитателей пограничной области (habitants des pays frontieres, no счастливому выражению Ball) и нужно иметь в виду,— тех, кто роковым образом с самого рождения привязан к этой границе, кто является аборигеном этой пограничной полосы. Кроме того, что психические особенности в этих случаях должны быть постоянными, врожденными они должны быть еще и таковы, чтобы их наличностью более или менее определялся весь психический облик индивидуума, эти особенности должны накладывать свой властный отпечаток на весь душевный уклад данного лица. Существование в психике того или иного субъекта каких-либо элементарных неправильностей и уклонений, даже и врожденных, еще не дает права и достаточного основания, думается нам, причислять его к пограничным типам, хотя бы в некоторых отдельных пунктах его душевная жизнь действительно бы находилась, таким образом, на границе между здоровьем и болезнью. Для того чтобы иметь право говорить о промежуточном типе, необходимо, чтобы у индивидуума были констатированы такие психические особенности, которые бы оставляли свой след, если не на всем содержании его душевной жизни, то по крайней мере на многих ее пунктах; необходимо, чтобы душевная жизнь такого субъекта если не на всем протяжении, то хотя бы во многих точках находилась на грани, отделяющей душевное здоровье и болезнь. Задача, которую мы ставим таким образом, значительно суживается, но вместе с тем, думается нам, и выигрывает в определенности и ясности; мало того, лишь при таком сужении изучаемого материала только и можно объединить этих представителей пограничной области, эти порубежные типы известного рода критерием и сделать этот материал не только предметом клинического наблюдения и описания, но и обработать его с более широких точек зрения биологии и даже социологии. Без такого сужения исходной точки зрения оказалось бы совершенно невозможным однообразно оценивать изучаемый материал, как-нибудь его классифицировать и определять отношение этой группы явлений к другого рода формам и состояниям; в таком случае невольно пришлось бы клиническую точку зрения заменить исключительно формальной. Резюмируя все то, что было сказано об этих пограничных типах, мы можем установить следующие основные клинические признаки, определяющие эту группу явлений. Первый признак состоит в постоянстве, прирожденное™ известных психических особенностей у представителей этой группы людей; второй — состоит в том, что эти особенности отражаются на всей душевной жизни субъекта; наконец, третий — в том, что эти особенности таковы, что при их наличности индивидуум должен рассматриваться, как находящийся на границе между душевным здоровьем и болезнью. Эти индивидуумы, находясь на свободе, резко отличаются от обыкновенных, нормальных людей; оказавшись же — добровольно ли, или вследствие столкновений с законом — в специальном заведении для душевнобольных, они точно так же резко отличаются и от остального населения этих учреждений. Заметим теперь же, что в эти учреждения они попадают, к сожалению, редко, обыкновенно они остаются в жизни, принимают в ней посильное участие, являются известным социальным фактором, который всегда необходимо учитывать; вот почему клиника этих состояний оказывается еще малоизученной, вот почему наиболее блестящие примеры этой пограничной области представлены не на страницах учебников, а либо в произведениях писателей беллетристов, либо в протоколах судебных заседаний.

Существование этих промежуточных типов обусловливается тем имеющим такое громадное биологическое значение процессом, который называется вырождением, дегенерацией, понимая этот термин в самом широком смысле слова; все представители этой пограничной области, это — дегенераты, вырождающиеся. Слово «дегенерация» является в настоящее время настолько затасканным, что мы охотно отказались бы от его употребления; однако за неимением ничего другого, определяющего данную сторону вопроса, приходится все же пользоваться этим термином. Заметим, что дело, конечно, идет не о всех возможных формах дегенерации, а лишь об определенных категориях, именно о тех дегенератах, которые находятся на границе между душевно здоровыми и душевнобольными людьми. И идиот, не могущий выговорить ни одного слова, и маниакальный больной, безумолку кричащий и говорящий, могут в известных случаях оказаться дегенератами, но, само собой разумеется, не этих дегенератов имеем мы в виду, когда говорим, что промежуточные типы обязаны своим происхождением дегенерации; мы имеем в виду так называемых дегенератов высшего порядка, приблизительно те формы дегенерации, которые Маньян называл les degeneres intelligents, degeneres superieurs.

Другое требование, которое мы предъявляем к характеру изложения предмета, сводится к тому, чтобы описание переходных форм, как мы уже на это указывали, состояло не в общей симптоматологии этих состояний, а в клиническом описании отдельных промежуточных типов; нет никакой нужды описывать проявления дегенерации в той или другой ее форме, не нужно описывать психические симптомы у вырождающихся, нужно устанавливать типы дегенератов.

Книга. (Психиатрия) Корсаков «Общая психопатология»

Книга приурочена к 150-летию со дня рождения великого ученого С. С. Корсакова. В книгу вошли труды основополагающих работх, как «Общая психопатология», «Течение душевных расстройств и их исходы», «К вопросу об острых формах умопомешательства», а также его психиатрические экспертизы. Книгу автора отличают сочетание обстоятельного изложения симптоматологии психических расстройств с концептуальностью подхода.
Книга привлечет внимание как практикующих специалистов, так и будущих студентов и аспирантов.

Содержание книги
Введение в «Курс психиатрии»
Общая психопатология
Течение душевных расстройств и исходы их
К вопросу об острых формах умопомешательства
Изменения психики у микроцефалов
Расстройство психической деятельности при алкогольном параличе и отношение его к расстройству психической сферы при множественных невритах неалкогольного происхождения
Общая терапия душевных болезней
Судебно-психиатрическая экспертиза
Психиатрические экспертизы
Послесловие редактора
Предметный указатель
Именной указатель

 

 

Скачать книгу

Книга. Блейер. Руководство по психиатрии.

Ставший классическим учебник психиатрии Е.Блейлера, первое издание которого вышло в 1916 г., по-прежнему пользуется широким и заслуженным признанием в зарубежной психиатрии.

После смерти Е. Блейлера (в 1939 г.) работу над учебником продолжает его сын, М. Блейлер (Цюрих). В настоящем своем виде книга является скорее руководством по психиатрии для врачей, нежели учебником в собственном смысле слова.

Скачать книгу.

Книга Гюнтер Амон. “Динамическая психиатрия.”

Крупнейший немецкий ученый-психиатр Г. Аммон родился в 1918 г. в столице Германии. Являлся психиатром, неврологом, психотерапевтом и специалистом по психоанализу. Был одним из основателей целостной гуманистической динамической психиатрии и президентом Всемирной Ассоциации Динамической Психиатрии. Свою деятельность он осуществлял в Берлинском исследовательском институте, психиатрической клинике Ментершвайге в Мюнхене и Центре конференций немецкой Академии Психоанализа в Южной Италии. Предварительно он тщательно изучал медицину, а также психологию, философию, антропологию и археологию в Берлине, психоанализ – в Берлине в Топике (США – Меннингеровский Фонд, где он работал десять лет). Глубокая любовь к человеку и холистическое (целостное) мышление заставили Г. Аммона постоянно искать пути к побуждению в пациентах творческого потенциала, заложенного в каждом. Не случайно в молодости он принимал участие в сопротивлении нацистскому режиму. Г. Аммон всегда выступал за мир и права человека. Его научные контакты во многих странах Запада и Востока сделали ученого послом гуманистического образа человека. В последнее десятилетие Г. Аммон и его ученики работали совместно со специалистами института им. В. М. Бехтерева. Широта и полнота его образа человека имеет свое обоснование в многолетнем интересе к культурам прошлого и настоящего, являясь основой созданной им лечебной методики для тяжело психически больных людей. Г. Аммон издавал и редактировал международный журнал “Динамическая психиатрия”. Кроме предлагаемой читателю книги “Динамическая психиатрия” его перу принадлежит множество книг и статей, в том числе “Психоанализ и психосоматика”, 1974, “Справочник динамической психиатрии” т. I, II, 1978-1982 гг. и др.
Поскольку Г. Аммон шел новыми путями в психиатрии и психоанализе, он считался наиболее прогрессивным, но также и наиболее оспариваемым психиатром в ФРГ.
25-29 октября 1994г. в институте им. В. М. Бехтерева был проведен 10-й конгресс Всемирной Ассоциации динамической психиатрии (ВАДП) с участием Немецкой Академии психоанализа (НАП). К большому сожалению это был последний конгресс при жизни Г. Аммона и настоящая книга “Динамическая психиатрия” выходит уже после его кончины, последовавшей 3 сентября 1995 года в Берлине.
Книга “Динамическая психиатрия” предназначена для врачей-психиатров и медицинских психологов, имеющих подготовку в области теории и практики психоанализа (или знакомых с психоаналитической терминологией).

СКАЧАТЬ КНИГУ

Книга. Доброхотова Брагина “Нейропсихиатрия”

Книга является первой в России монографией, посвященной новой, интенсивно развивающейся в последние годы во всем мире нейронауке – нейропсихиатрии. В ней обобщен более чем 40-летний опыт психиатрического изучения нейрохирургической патологии головного мозга. Показаны различия синдромов психических нарушений, характерных для поражения левого и правого полушарий и срединных структур мозга. Специальное внимание уделено особенностям психопатологии у правшей и левшей. Подробно описаны психические нарушения, встречающиеся при различных нейрохирургических заболеваниях – черепно-мозговой травме, огнестрельных ранениях, опухолях, абсцессах, хронических субдуральных гематомах, гидроцефалии, паркинсонизме, других (в том числе редких) формах поражения мозга. Представлены основные подходы к психиатрической реабилитации больных нейрохирургического профиля.
Для психиатров, неврологов, нейрохирургов, нейропсихологов и специалистов смежных областей медицины.

 

 

 

СКАЧАТЬ КНИГУ

Книга. Барбара О’Брайен. “Необыкновенное путешествие в безумие и обратно: операторы и вещи”

втобиографическая повесть Барбары О’Брайен (англ. Barbara O’Brien), описывающая случившийся с автором шестимесячный эпизод шизофрении. Впервые издана в 1958 году издательством Arlington Books

 

 

СКАЧАТЬ КНИГУ